Внешник

Он ушёл.

Я подошёл к ней вечером.

— Ты правда останешься?

— Нет, — сказала мать. — Я это ему сказала, чтобы он ушёл.

— А мы?

— А мы уйдём, — сказала она. — Только не в лес.

— А куда?

— В Край. — Она посмотрела на меня. — Там стена.

— А если не дойдём?

Мать помолчала.

— Тогда не дойдём, — сказала она.

Староста пришёл, когда уже рассвело.

Гаврила был не старый ещё мужик, лет пятидесяти, с аккуратной бородой и мягкими руками. Он вошёл во двор, посмотрел на тело, потом на меня, потом сказал:

— Ну, рассказывай.

Я рассказал. Коротко: ночью, трое, влезли, дрались, двое легли, один ушёл.

Гаврила слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он спросил:

— А чем бил?

— Топором.

— Покажи.

Я принёс топор. Гаврила взял его, посмотрел на лезвие, на рукоять, на засохшую кровь в пазу.

— Ерохин, — сказал он.

— Что?

— Топор Ерохин. — Он поднял глаза. — Ты его с собой носишь.

Я не нашёлся, что сказать.

Гаврила отдал топор обратно, вытер руки о платок и сказал, очень мягко:

— Молодец, Олесь. Троих — это хорошо. Только вот беда: степные за одного своего деревню не простят. Они придут.

— Сколько?

— А кто их считает, — сказал Гаврила. — Все.

Они пришли через сутки.

Я как раз спал — впервые за четверо суток по-настоящему, — и меня разбудил не звук, а запах.

Дым.

Я выскочил во двор. Небо на востоке было не серое, а рыжее, и над лесом стоял столб, густой, чёрный, с рыжим брюхом.

— Брод, — сказала мать, стоя у калитки. Она уже была одета и держала узел. — Пошли.

— Куда?

— В лес. Потом в Край.

Она не спрашивала. Она уже решила, пока я спал.

Мы успели отойти шагов на триста.

Сначала я услышал топот — не конский, а человеческий, много ног по мокрой земле. Потом крик — не боевой, а какой-то бытовой, злой, как кричат на скотину.

Потом загорелся первый дом.

Я обернулся. Горело уже в трёх местах: крайний двор, сараи, мельница. Над крышами висели люди, и я не сразу понял, что это не люди, а то, что от них осталось после того, как их подняли на вилы.

Мать тянула меня за рукав.

— Не смотри. Иди.

И тут из-за сарая выехал всадник.

Он выехал не быстро, шагом, и это было хуже скорости. Он был в кожаном панцире, с коротким луком в руке, и он смотрел прямо на нас — не на деревню, не на огонь, а на нас двоих.

— Пелагея, — сказал он. — А я думал, ты умнее.

Мать встала так, что оказалась между ним и мной. Я это видел и ничего не мог сделать.

— Беги, — сказала она.

Всадник поднял лук.

И тогда я почувствовал, как левая рука начинает гореть.

Я не знаю, как это работает. Я не знаю, откуда оно берётся и почему слушается меня через раз. Знаю только, что в тот момент я не думал ни о Системе, ни об износе, ни о том, что будет со мной потом.

Я думал о том, что эта женщина стоит между мной и стрелой, хотя я ей никто.

Крови у меня на руках было достаточно — своя, из бока, из предплечья.

Блок кода

[Оттиск: каменный] [Износ: 34%]

Боль была такая, что я на секунду ослеп. Кость в предплечье затрещала и пошла волной, кожа натянулась и загрубела, пальцы раздались, и я почувствовал, как в них прибывает вес — не сила даже, а именно вес, как будто в руку налили чугуна.

Всадник выстрелил.

Стрела ударила меня в плечо, и я даже не почувствовал её — просто что-то ткнуло и осталось торчать.

Я побежал.

Он не успел выстрелить второй раз. Я схватил его за ногу и рванул на себя — и лошадь под ним встала на дыбы, и он полетел вниз, и я поймал его на лету, обоими руками, и ударил о землю.

Он был тяжёлый. Но я был тяжелее.

Я держал его и бил, пока он не перестал. Не помню, сколько раз. Помню, что у него хрустело под кулаком, и что он сначала кричал, а потом перестал кричать, а потом перестал дышать, и я всё равно ударил ещё два раза, потому что не мог остановиться.

Мать оттащила меня за ворот.

— Хватит, — сказала она. — Хватит, слышишь.

Я сел на землю.

Рука возвращалась — медленно, с той же мерзкой болью, — и вместе с ней возвращалось всё остальное: жар, тошнота, вкус крови во рту.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 34%] [Предупреждение: необратимые изменения] [Состояние: рана (бок) — кровотечение] [Состояние: рана (плечо) — стрела]

— Вставай, — сказала мать. — Вставай, Олесь.

Я поднял голову.

Она стояла надо мной, и в её лице было что-то, чего я раньше не видел. Не жалость. Страх.

— Вставай, — повторила она. — Они видели.

Я обернулся.

У горящего сарая стояли трое. Двое степных — с копьями, и мужик из наших, Афанасий, с ним рядом.

Они смотрели на мою руку.

Рука была ещё не совсем человеческая: пальцы длинные, кожа в трещинах, как старая шкура.

Я поднялся.

— Идём, — сказал я.

И мы пошли в лес, и я не оглядывался, хотя знал, что за спиной остаётся деревня, которая горит, и люди, которые теперь знают, кто я.

Глава 6. Обоз

Стрелу мы вытащили в лесу, у ручья, и это было хуже, чем получить её.

Наконечник был с зазубриной. Я это понял, когда мать взяла стрелу двумя пальцами и повернула.

— Не пойдёт назад, — сказала она. — Надо насквозь.

— Как насквозь?

— Так.

Она достала из узла нож — маленький, кривой, с обмотанной ручкой, — и посмотрела на меня.

— Держись за что-нибудь.

Я держался за корень.

Она нажала на древко. Стрела пошла вперёд, сквозь мясо, и я почувствовал, как наконечник скребёт по лопатке изнутри. Мир стал белым. Я услышал свой голос откуда-то со стороны — не крик, а длинный, ровный вой, — и не сразу понял, что это я.

Потом она вытянула стрелу с другой стороны, и я сел в ручей.

Вода была ледяная. Кровь пошла сразу, густо, толчками, и мать прижала к ране тряпку, и мы сидели так минут десять, пока не перестало.

— Всё, — сказала она. — Живой.

Я посмотрел на стрелу. Она лежала на камне, мокрая, и на ней была моя кровь.

— Мам.

— Не зови.

— Пелагея. — Я вытер лицо мокрой рукой. — Спасибо.

Она не ответила. Она промывала рану в ручье и делала это так, будто мыла посуду.

Ночью я попробовал позвать это сам.

Сел у ствола, сжал левую руку в кулак, подумал: давай.

Ничего.

Ни жара, ни боли, ни строчки. Только холод и комары.

Я попробовал ещё раз — сильнее, злее, до звона в ушах. Ничего.

— Не работает, — сказал я вслух.

Мать сидела в двух шагах, укрывшись платком, и не спала.

— Что не работает?

— Ничего.

Она помолчала.

— Тимоха говорил, — сказала она вдруг. — Что это не по щелчку.

— А как?

— Как голод. — Она поправила платок. — Он говорил: когда очень надо, тогда и приходит. А когда зовёшь просто так — не приходит.

Я сидел и думал над этим.

«Как голод». Значит, не навык, который включается кнопкой. Значит, что-то, что просыпается само, когда тело решает, что иначе умрёт.

И значит, я не могу на него рассчитывать. Я могу только надеяться.

Это было хуже, чем износ. Износ — это цена. А это — лотерея.

Блок кода

[Навык: Оттиск — 3]

Я уставился на строчку.

— Ты чего? — спросила мать.

— Оно растёт, — сказал я. — Даже когда не получается.

До тракта мы шли сутки.

Я плохо помню этот переход. Помню, что было холодно, и что в боку дёргало на каждом шаге, и что мать шла впереди и ни разу не обернулась — но каждый раз, когда я отставал, она замедлялась ровно настолько, чтобы я догнал.

Помню, как мы вышли на тракт: широкую, разъезженную дорогу, всю в замёрзших колеях, с вешками по обочинам.

И помню, как я увидел обоз.

Телег было шесть. Большие, крытые рогожей, с высокими бортами. Лошади — сытые, тяжёлые, не чета нашей гнедой. Впереди ехали верховые, сзади — двое с арбалетами.

Я стоял на обочине, с рукой на боку, в рваной рубахе, и понимал, как мы выглядим. Двое оборванцев у дороги. Добыча.

Первый верховой остановил коня шагах в десяти.

— Чего?

Он был молодой, в кожаной куртке, с лицом, которое ещё не успело стать злым.

— Идём в Край, — сказал я. — Подвезёте?

— Платите.

Я полез за пазуху и достал медь — ту, что дал мельник. Немного, но монеты были настоящие.

Верховой посмотрел на медь, потом на меня, потом на мать. И крикнул назад:

— Гмыря! Тут двое!

Из глубины обоза, с третьей телеги, поднялся человек.

Он был широкий и какой-то весь помятый, как мешок, который долго возили. Лет пятидесяти, с седой щетиной и лицом, которое, судя по цвету, никогда не мыли, а только обтирали.

Он подошёл, посмотрел на нас — сначала на мать, потом на меня, потом на мою руку, которой я держался за бок.

— Из Горелого, — сказал он.

Не спросил.

— Из Горелого, — сказал я.

— Сгорело Горелое, — сказал Гмыря. — Дым видели. — Он сплюнул. — Кто у вас там был? Степные?

— Степные.

— Много?

— Не считал.

Он хмыкнул. Потом наклонился к моему боку, принюхался — именно принюхался, как собака, — и сказал:

— Стрела.

— Стрела.

— Степная, с зазубриной. — Он выпрямился. — Ты её как вынул?

— Насквозь.

Гмыря посмотрел на меня внимательно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни жалости. Был интерес. Так смотрят на лошадь, которая сама перепрыгнула через забор.

— Ладно, — сказал он. — Садись на пятую. И мать сажай.

Он повернулся и пошёл к своей телеге.

— Сколько с нас? — крикнул я вслед.

— Нисколько, — сказал он, не оборачиваясь. — С тебя — разговор. Потом.

Пятая телега была пустая, с сеном. Мы залезли, и я почувствовал, как от сена пахнет пылью и солнцем, и как это невероятно, невозможно хорошо.

Телега тронулась. Я лежал на спине и смотрел в небо — серое, низкое, наше, без всяких там двух лун.

— Он тебя не боится, — сказала мать тихо.

— Я заметил.

— Это плохо.

Я повернул голову.

— Почему?

— Потому что он тебя не боится, — сказала она, — значит, он видел похуже.

Обоз шёл медленно: две телеги были гружёные, и на подъёмах кони шли шагом. Я лежал на сене и слушал.

Слышал, как переругиваются возчики. Как скрипят колёса. Как кто-то в голове обоза насвистывает одну и ту же мелодию, три ноты, и сбивается, и начинает заново.

И как Гмыря разговаривает со своими.

— …он говорит, что видел, — сказал молодой стражник.

— Он много чего говорит.

— А если правда?

— Если правда, — сказал Гмыря, — то мы узнаем об этом последними. Как всегда.

Я лежал и слушал и не понимал почти ничего — и в то же время понимал достаточно.

К вечеру встали у брода.

Брод был мелкий — вода по колено, — и обоз остановился, чтобы напоить лошадей. Возчики слезли, кто-то пошёл разминаться, кто-то остался на телеге.

Я лежал на сене и смотрел в небо.

Оно было серое, ровное, как загрунтованная доска.

— Хорошо, — сказал Гмыря.

Я повернул голову.

Он сидел на краю телеги, свесив ноги, и тоже смотрел в небо.

— Что хорошо?

— Всё. — Он повёл рукой. — Дорога. Лошади. Никто не стреляет.

— Низкая планка.

— А ты думал, у меня высокая? — Он усмехнулся. — Мне пятьдесят. Я давно перестал хотеть многого.

Возчики собрались у воды.

Их было шестеро, и они говорили о том, о чём говорят все возчики: о дороге, о ценах, о том, что раньше было лучше.

— За Солью теперь не проехать, — сказал один, низкий, с бородой. — Там в прошлом месяце обоз пропал.

— Какой?

— Троицкий. Четыре телеги. Пошли и не пришли.

— Нашли?

— Нашли телеги.

Все замолчали.

— А людей?

— А людей не нашли.

Я слушал и думал о том, что вот это — обычный разговор обычных людей, которые возят соль. Они говорят о пропавших обозах так же, как у меня на работе говорили о пропавших накладных: с досадой, но без удивления.

— А вы не боитесь? — спросил я.

Бородатый посмотрел на меня.

— А чего бояться?

— Ну… — Я не нашёл слов. — Ехать.

— А не ехать? — Он сплюнул. — Тогда с голоду помрём. Бояться — это когда есть выбор.

Гмыря подошёл ко мне позже, когда все разошлись.

— Слушай, — сказал он.

— Что?

— Ты не разговаривай с ними.

— Почему?

— Потому что они потом вспомнят. — Он сел рядом. — Ты говоришь не так, как тут говорят. Слова у тебя правильные, а ставишь ты их не по-нашему.

Я замер.

— Заметно?

— Мне — да. — Он пожал плечами. — Я двадцать лет с разными людьми разговаривал. Но не всем же двадцать лет.

— И что мне делать?

— Говори меньше, — сказал Гмыря. — И спрашивай больше. Кто много спрашивает — тот дурак. Кто много говорит — тот чужой.

Вечером встали на ночлег у развилки. Разожгли костёр — большой, жаркий, не то что наш лесной, — и вокруг него собралось человек пятнадцать.

Меня тоже позвали. Я сел с краю, у огня, и впервые за неделю почувствовал, что можно не смотреть в темноту.

Гмыря сел напротив. Достал из-за пазухи флягу, сделал глоток, вытер рот.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как ты троих положил, — сказал он. — Только не ври. Я по лицу вижу, когда врут.

Я посмотрел на огонь.

— Двоих, — сказал я. — Третьего отпустил.

— Отпустил?

— Он убежал.

Гмыря засмеялся. Смех у него был короткий, как кашель.

— Убежал, — повторил он. — Ну, хоть не соврал.

Он сделал ещё глоток.

— Знаешь, почему я тебя взял?

— Нет.

— Потому что ты сказал «двоих». — Он посмотрел на меня. — Обычный человек, который врёт, говорит «троих». Трое звучит лучше. А ты сказал двоих — значит, либо дурак, либо тебе не важно, как ты выглядишь. — Он снова хмыкнул. — Дураков я вижу сразу. Значит, не важно.

Он протянул флягу. Я взял и глотнул — и чуть не задохнулся: это был не вино и не брага, а что-то такое, от чего перехватило горло.

— Что это?

— Не спрашивай, — сказал Гмыря. — Мне за это платят.

Ночью, когда все уснули, он подсел ко мне.

Я не спал. Я лежал и слушал, как потрескивают угли, и думал о том, что теперь будет.

— Слушай, — сказал Гмыря тихо. — Ты вот что. В Край въедем — сразу к воротам не лезь. Скажешь, что я тебя нанял в обоз. Скажешь, что ты из Горелого, что деревня сгорела, что родню видел убитой. Плакать не надо. Но и улыбаться не надо.

— А если спросят про руку?

— Про какую руку?

Я посмотрел на него.

Он смотрел на меня. Ровно, спокойно, без всякого выражения.

— Про руку, — сказал я.

— У тебя две руки, — сказал Гмыря. — Обе при тебе. Всё, спокойной ночи.

Он встал и ушёл к своей телеге.

Я лежал и смотрел ему вслед, и в голове было очень тихо.

Значит, он видел. Видел и понял. И не сказал ничего.

Край показался на третий день — и я сначала не понял, что это он.

Просто на горизонте выросла серая полоса, длинная, из конца в конец, и я подумал: неужели горы.

Потом подъехали ближе, и я увидел, что это стена.

Она была высотой в три или четыре дома, из камня и дерева, с башнями через каждые двести шагов, и поверху ходили люди — маленькие, как муравьи. За стеной поднимался дым: много дыма, десятки труб.

Обоз встал в очередь у ворот.

Я смотрел на стену и чувствовал, как сердце бьётся чаще. Не от страха. От чего-то другого — как будто я стою у ворот чего-то, что больше меня, и оно пока не решило, впускать или нет.

Блок кода

[Внимание: обнаружен образец]

Я выпрямился.

— Что? — спросила мать.

— Ничего, — сказал я.

Но краем глаза, за спинами у ворот, у караульной будки, я увидел человека.

Высокий. Худой. В чёрном.

Он стоял неподвижно и смотрел не на обоз, не на стражу, не на очередь. Он смотрел на меня.

Глава 7. Край

Очередь у ворот шла медленно и воняла.

Не одним чем-то — а всем сразу. Потом, лошадьми, мокрой шерстью, квашеной капустой, дымом, кислым молоком и людьми, которые неделю не мылись. Я стоял в этой очереди и дышал через рот, и всё равно к горлу подкатывало.

Перед нами стояла телега с клетками. В клетках сидели куры, и одна из них смотрела на меня с таким видом, будто это она меня везёт на продажу.

— Не вертись, — сказал Гмыря, не оборачиваясь. — Стоишь как на смотру.

— Я не верчусь.

— Ты головой крутишь. Как воробей. — Он сплюнул. — Тут так не ходят. Тут ходят, как будто тебе всё равно.

Я попробовал. Получилось плохо.

Писарь сидел за столом у самых ворот — сутулый, в чёрном кафтане, с чернильницей, привязанной к поясу так, чтобы не украли. Перед ним лежала книга, толстая, с обтрёпанными углами.

— Имя.

— Олесь.

— Чей?

— Пелагеин.

Он макнул перо, записал. Буквы у него были мелкие, аккуратные, как муравьи.

— Откуда?

— Из Горелого.

Перо остановилось.

— Горелое сгорело, — сказал писарь.

— Знаю. Я оттуда.

Он поднял глаза. У него были глаза человека, который каждый день слышит одно и то же и уже не различает, где правда, а где просто слова.

— Когда?

— Четыре дня.

— Кто?

— Степные.

Писарь вздохнул и записал. Потом спросил, не поднимая головы:

— Ремесло?

Я не понял.

— Ремесло, — повторил он с раздражением. — Чем живёшь.

— Работал у мельника, — сказал я. — Соль возил.

— Возчик, — сказал писарь. — Это хорошо. Возчики нужны.

Он протянул руку.

— Ладонь.

Я не понял.

— Ладонь покажи, — сказал он. — Или ты думаешь, я тебе на слово поверю?

Я показал.

Он взял мою правую руку, повернул, посмотрел на мозоли — на те самые, от верёвки, от вожжей, от мешков, — и удовлетворённо кивнул.

— Возчик, — сказал он. — Проходи.

Вот так. Не глаз, не лицо, не вопросы. Мозоли.

Я подумал: а ведь это тело меня уже один раз спасло — до того, как я успел им воспользоваться.

Стражник у ворот был ленивый. Он посмотрел на нас, на узел матери, на мою руку, которой я держался за бок, и сказал:

— Больной?

— Раненый, — сказал Гмыря.

— Докуда?

— До Края.

Стражник хмыкнул, махнул рукой.

— Проходите.

Мы прошли.

И вот тогда я обернулся, чтобы найти человека в чёрном.

У будки его не было. У стены — не было. Я прошёл глазами по всей очереди, по верховым, по телегам, по крышам.

Никого.

— Чего ищешь? — спросил Гмыря.

— Тут стоял человек. В чёрном.

Гмыря остановился. Обернулся — не резко, а лениво, как будто ему просто интересно.

— Высокий? Худой?

— Да.

— В чёрном, с длинными рукавами?

— Да.

Гмыря помолчал. Потом сказал, очень спокойно:

— Не ищи.

— Почему?

— Потому что найдёшь.

И пошёл дальше, не оглядываясь.

Блок кода

[Репутация: подозрение — снижено]

Город ударил по мне сразу, как только мы прошли под аркой.

Не стена — хотя она была над головой, толстая, с бойницами, и через неё капало. Не люди — хотя их было больше, чем я видел за всю свою жизнь, разом.

Запах.

Он был плотный, как вода. Мокрая шерсть, дым, печёный хлеб, кислая капуста, жареное мясо, нечистоты, скисшее пиво, пот, кожа, лошадиный навоз, какая-то дохлятина, гниющая где-то за углом, и поверх всего этого — сладковатый дым, который я ни с чем не мог сравнить.

Я остановился.

— Иди, — сказала мать. — Не стой на проходе.

Я пошёл.

Улица была узкая, кривая, вся в лужах, и по обе стороны — дома, прижавшиеся друг к другу, как зубы. Вторые этажи нависали над первыми, так что небо было полоской. Где-то играла музыка — не музыка, а просто кто-то бил в бубен с упорством дятла.

Мимо прошёл мужик с коромыслом и облил мне сапоги. Никто не извинился. Никто даже не посмотрел.

— Здесь так принято, — сказала мать. — Не останавливайся.

Я шёл и смотрел.

Вот баба торгует пирогами с лотка, и на лотке сидят мухи. Вот мальчишка — лет десять — тащит на плече мешок больше себя. Вот два мужика дерутся у кабака, и никто их не разнимает, все смотрят. Вот старик сидит на земле, у него нет ног, и перед ним лежит шапка, и в шапке две медяшки.

А вот — вывеска. Не буквы, а знак: круг с насечками, как на иконе в доме матери.

— Что это? — спросил я.

— Система, — сказала мать. — Здесь всё её.

До каморки мы не дошли — Гмыря свернул на рынок.

— Купить надо, — сказал он.

— Что?

— Всё. — Он оглядел меня. — Ты в чужой рубахе с дыркой, в сапогах с чужой ноги и с медью в кармане, которую тебе дал мельник. Тебя тут за версту видно.

Рынок был не площадь.

Это был переулок — длинный, кривой, весь в навесах, — и в нём стояло вплотную столько лотков, что пройти можно было только боком.

Пахло так, что у меня закружилась голова: рыба, лук, гнилая капуста, кожа, дёготь, жареное мясо, квас, пот, дым, и поверх всего — что-то сладковатое, что я не смог опознать.

— Не отставай, — сказал Гмыря.

Я не отставал.

Он торговался как дышал — не задумываясь.

— Сколько?

— Пять.

— Три.

— Четыре, дядя, ей-богу, четыре.

— Три с половиной.

— Бери.

Я смотрел на это и понимал, что не понимаю ничего.

У меня в кармане было, наверное, две недели чьей-то жизни, и я не знал, много это или мало. Гмыря брал рубаху за то, что, по моим ощущениям, стоило чашки кофе, — а потом он взял сапоги за цену, которая мне показалась ценой хорошего телефона.

— Гмыря.

— Что.

— А сколько это… — Я показал на хлеб. — Ну, в деньгах.

— Полторы.

— А это много?

Он остановился.

— Ты откуда такой? — спросил он.

— Издалека.

— Издалека, — повторил он. — Ну да.

Он сунул мне в руки хлеб.

— Ешь. И запоминай: хлеб — полторы. Кружка кваса — две. Ночлег — пять. Девка — десять, но тебе не надо.

— Почему не надо?

— Потому что тебя потом найдут.

Я ел хлеб и смотрел на людей.

Их было много. Больше, чем я видел за всю жизнь разом.

Вот баба с лотком пирогов — у неё на лице написано столько усталости, что она даже не торгуется, просто стоит. Вот мужик с рыбой, у него на руке не хватает двух пальцев. Вот мальчишка лет двенадцати, который стоит у входа и смотрит на прохожих.

— Этот — вор, — сказал Гмыря, не поворачивая головы.

— Который?

— Мальчишка. Видишь, как стоит? Не смотрит на товар. Смотрит на руки.

— И что?

— И то, что он тебя уже выбрал.

Я посмотрел на мальчишку.

Тот посмотрел на меня.

И улыбнулся — коротко, понимающе, как улыбаются своим.