Внешник

Ноготь на указательном был чёрный. Как обугленный.

Она смотрела на него долго.

Потом подняла глаза.

— Руки покажи, — сказала она.

Я не понял.

— Ты уже смотришь, — сказал я.

— Обе, — сказала она. — Покажи обе.

Она стояла надо мной, и в её лице не было ни страха, ни злости. Было что-то другое — то, чего я не ждал.

Ожидание.

Будто она давно знала, что этот день придёт, и вот он пришёл.

Глава 4. Мать

Я показал обе.

Она взяла правую — целую, обычную, с мозолями от вожжей, — повертела, отпустила. Потом взяла левую.

Долго смотрела на чёрный ноготь. Потом нажала на него большим пальцем, сильно, так что я дёрнулся.

— Больно?

— Нет.

— Значит, не отрастёт, — сказала она.

И села напротив, на лавку, положив руки на колени. Утро было серое, в окне висело что-то мокрое, и в доме пахло остывшей печью.

— Ты кто? — спросила она.

Не «кто ты такой». Не «что с тобой». Просто — ты кто.

Я мог соврать. У меня было секунды две, чтобы придумать что-нибудь: головой ударился, память отшибло, три дня в поле лежал. Всё это было почти правдой, и всё это она бы приняла.

Я не соврал.

— Я не Олесь, — сказал я.

Она кивнула. Один раз, коротко, как будто я подтвердил то, что она уже знала.

— Знаю, — сказала она.

— Олесь на правом боку спит, — сказала она. — Всегда. С детства. А ты всю ночь на левом пролежал и ворочался.

Я молчал.

— И руки моешь два раза. Воду на два раза греешь. Кто так делает?

— Я…

— И говоришь не так, — перебила она. — Он говорил коротко. «Дай». «Пойду». «Не буду». А ты — как книжку читаешь.

Она замолчала. Потом добавила, тише:

— И глаза не его.

Вот тут у меня внутри что-то оборвалось. Потому что про глаза я не думал. Я вообще не смотрел в зеркало — а зеркала в доме не было, была только вода в тазу и тёмное окно.

— Чьи? — спросил я.

— Мои, — сказала она. — И его. Только у него они были… — она поискала слово, — спокойные. Как у коровы. А у тебя — как у пойманного.

Я опустил голову.

— Я не хотел, — сказал я. — Правда. Я не выбирал. Я шёл домой, и там был поезд, и…

Она подняла руку, и я замолчал.

— Не надо, — сказала она. — Мне не надо знать, откуда ты. Мне надо знать, что ты будешь делать.

Она рассказала про Тимоху.

Говорила ровно, без жалости, как рассказывают про погоду или про цены на соль.

— Он не всегда такой был. В молодости — нормальный парень, на мельнице работал. А потом вернулся из Края и стал… — она пошевелила пальцами, — видеть.

— Систему?

— Он так называл. Говорил: «вижу, где спрятано». — Она усмехнулась одной стороной рта. — Дурак. Он думал, это дар.

Тимоха находил вещи. В чужих домах. В чужих сундуках. Говорил, «вижу, как светится». Сначала деревня радовалась: пропало у одного, нашлось у другого, никто не в обиде. Потом перестала радоваться.

— Потому что нашли не только у чужих, — сказала мать.

Она помолчала.

— А потом приехали из Края. Двое, в чёрном. Сказали: «покажи, что умеешь». Он показал. Они забрали его с собой. А через месяц привезли назад и повесили на столбе. Чтоб видели все.

— За что?

— А ты как думаешь? — сказала она. — Если человек видит, где спрятано, — кому он нужен? — Она посмотрела на меня. — Только тому, кто прячет.

В доме стало очень тихо. Где-то за стеной кашлянула курица.

— Они его пытали, — сказала мать. — Он мне потом… — она запнулась, — не потом. Перед тем. Он мне сказал: «Пелагея, если увидишь человека, у которого руки не его, — не кричи. Слушай, что он скажет».

Я поднял глаза.

— Он знал, что я приду?

— Он знал, что кто-то придёт, — сказала она. — Он говорил, что за ним следом идут. И что они придут не за ним.

— И что мне делать? — спросил я.

Она встала, подошла к печи, достала из-за заслонки горшок, плеснула в кружку чего-то тёмного, поставила передо мной. Квас. Тёплый, кислый, с запахом хлеба.

— Пить будешь?

Я выпил половину. Горло сразу отпустило.

— Три вещи, — сказала она, садясь обратно. — Первое: не показывайся. Никому. Ни Кузьме, ни старосте, ни попу. Особенно попу.

— Почему попу?

— Потому что он в Край пишет, — сказала она. — Каждый месяц. Кто родился, кто умер, кто уехал, кто странный.

Второе она сказала, глядя мне в лицо:

— Не лечись у знахарки. У неё язык как помело. Придёшь с раной — к вечеру вся деревня знает, какая у тебя рана. И какая рука.

— А если совсем плохо будет?

— Тогда иди в Край, — сказала она. — Там лекари есть. Дорого, но молчат.

— А третье?

Она помолчала. Потом сказала:

— Третье я скажу потом. Сначала послушай.

Это было в конце лета, за месяц до того, как сгорело Горелое.

Тимоха тогда жил один — жена ушла к родителям в Соль, ещё за три года до того, не выдержала, — и дни проводил на мельнице, а вечера в кабаке, которого в Горелом не было, но был погреб у Кузьмы, где мужики собирались пить.

И вот в один из таких вечеров он сказал лишнее.

— Он не хотел, — говорила мать. — Он просто сказал: «Я вижу, где у вас спрятано». И стал говорить. У кого.

— И что?

— И ничего. Сначала смеялись. Потом перестали.

Деревня — маленькая. Двадцать дворов. Когда один человек знает, где у другого лежит завёрнутое в тряпку серебро, — это не страшно. Страшно, когда он говорит об этом вслух.

— А потом на него донесли, — сказала мать.

— Кто?

— А кто не донёс? — Она усмехнулась. — Я не знаю. Может, Кузьма. Может, Афанасий. Может, я.

Я посмотрел на неё.

— Ты?

— Я не доносила, — сказала она. — Я просто не остановила.

Приехали двое.

Мать видела их из окна — они шли от поворота, не торопясь, и с ними шёл староста Гаврила. Не впереди, не сзади — сбоку, чуть отстав, как ходят люди, которые очень хотят, чтобы их не заметили.

— Я тогда подумала: вот оно, — сказала мать. — Я не знала, что, но вот оно.

Они вошли во двор. Не постучали.

Тимоха сидел на крыльце и что-то чинил — то ли косу, то ли топорище. Он поднял голову и сказал: «Здорово, мужики».

Они не ответили.

— Один из них взял его за руку, — сказала мать. — Просто взял за руку, и всё. И Тимоха встал. Как будто так и надо.

— Он не сопротивлялся?

— Нет.

— Почему?

Мать помолчала.

— А ты бы сопротивлялся? — спросила она. — Если бы к тебе пришли двое, а рядом стоял староста, и вся деревня смотрела из-за заборов?

Деревня смотрела.

Мать помнила это подробно, как помнят стыд.

Кто-то стоял у калитки. Кто-то — у колодца. Кто-то — за баней, чтобы видно было и чтобы не видно было его.

Никто не вышел.

— Я стояла у окна, — сказала мать. — И думала: выйду — и что? Скажу «не трогайте»? А они скажут: «А ты кто?»

Она посмотрела на свои руки.

— Я тогда подумала, что если не выйду, то всё будет как было. Как будто ничего не произошло.

— И?

— И ничего не произошло, — сказала она. — Только Тимохи не стало.

Его держали в подвале у старосты две недели.

Деревня знала. В подвале было слышно — не крики, а так, глухие звуки, когда человек падает. По вечерам оттуда шёл свет, и Гаврила выносил ведро.

— А ты?

— А я носила ему хлеб, — сказала мать.

Я посмотрел на неё.

— Гаврила брал?

— Брал. — Она усмехнулась. — Он говорил: «Пелагея, ты баба добрая, но ты не лезь».

— И ты не лезла?

— Я лезла, — сказала она. — Я один раз полезла и спросила: «Гаврила, за что?» А он посмотрел на меня и сказал: «За то, что ты, Пелагея, тоже видишь, но молчишь».

Через две недели приехали те же двое.

Они вошли в подвал, вывели Тимоху и повезли его в Край.

Дорога туда — два дня. Дорога обратно — тоже два. Значит, в Крае его держали месяц, не меньше.

— И что с ним там делали?

— А ты как думаешь? — сказала мать. — Он видел. Они хотели знать, что он видит.

— И?

— И он им рассказал, наверное. — Она пожала плечами. — Он был не из тех, кто молчит.

Привезли его в конце сентября.

Деревня была на ярмарке, и когда телега въехала, все пошли за ней — так же, как те мальчишки бежали за твоей.

Тимоха сидел в телеге. Он был живой.

— Он был живой, — повторила мать. — Это самое страшное. Я думала, привезут тело. А его привезли живого.

Он не был избитый — или был, но зажило. Он был спокойный. Такой спокойный, что от этого становилось холодно.

— Он сказал?

— Он сказал три слова. — Мать смотрела в стол. — «Я всё рассказал».

Повесили его в тот же вечер.

На столбе у околицы — там, где раньше висел колокол, а колокол сняли ещё до Сбоя, — и на этом столбе он потом висел три дня.

— Кто вешал?

— Гаврила.

— Сам?

— Сам, — сказала мать. — Он умер у него на руках. Гаврила потом два дня пил.

Она помолчала.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что Гаврила не злой. Я думаю, он просто испугался, а когда человек пугается, он делает не то, что хочет, а то, что надо.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я.

Мать посмотрела на меня.

— Затем, что тебя ждёт то же самое, — сказала она. — Если узнают.

— Я не буду показывать.

— Все так говорят.

Она встала и подошла к печи.

— Я тебе вот что скажу, — проговорила она, не оборачиваясь. — Тимоха был дурак. Он хотел, чтобы его любили. Он всех любил, и Кузьму, и Афанасия, и Гаврилу. И верил, что они его тоже.

Она обернулась.

— Ты не такой. Ты не любишь.

— Это плохо?

— Это спасает, — сказала мать. — Только это не жизнь.

— Так вот. Третье — не верь старосте.

— Кузьме?

— Кузьма — дурак, — сказала она. — Дурак не опасен. Староста — Гаврила. Вот он — опасен. У него брат в Крае, при страже. Он за медяк родную мать продаст, а за серебро — дважды.

Я запомнил. Гаврила — староста. Брат при страже. Не верить.

— И ещё, — сказала мать, вставая. — Не зови меня матерью.

Я посмотрел на неё.

— На людях — зови, — сказала она. — А тут не зови. Я не тебе мать. Я ему.

Она кивнула на пустую лавку, на которой никто не сидел.

Я вышел во двор, потому что в доме стало нечем дышать.

Утро было мокрое и серое. Над прудом висел туман, куры копались в грязи, из трубы соседского дома шёл дым — ровный, спокойный, как будто ничего не случилось.

Я сел на поленницу и стал смотреть на свои руки.

Правая была нормальная. Левая — тоже, если не считать ногтя. И это было самое страшное: я не чувствовал подвоха. Рука как рука. Кожа, мозоли, две царапины. А под ней уже что-то другое, и оно ждёт.

Блок кода

[Состояние: износ 21%] [Предупреждение: накопленные изменения]

— Да знаю я, — сказал я вслух.

Во дворе за забором кто-то ходил. Я поднял голову — и увидел пацана, того самого, что кидал камни. Он стоял у калитки, смотрел на меня и жевал что-то.

— Чего? — сказал я.

— Ничего, — сказал он. — Мамка сказала, ты в поле лежал.

— Лежал.

— А там Тимоха висит. — Он сказал это так же спокойно, как «а там дождь». — Его ночью снимут. Дед Афанасий сказал, что ночью нельзя, чтобы не видели.

— Почему?

Пацан пожал плечами.

— Примета.

Он ещё постоял, посмотрел на меня, потом сказал:

— У тебя глаз дёргается.

Я потрогал лицо. Глаз действительно дёргался — мелко, часто, сам по себе.

— Не выспался, — сказал я.

— Ага, — сказал пацан и ушёл.

К вечеру пришла баба. Не в дом — встала у калитки, в платке, с лицом, из которого вся кровь ушла.

Мать вышла к ней. Они поговорили минуту, тихо. Потом мать вернулась, и лицо у неё было как у той бабы.

— Что? — спросил я.

— Степные, — сказала она. — По Кромке идут. Афанасий видел дым со стороны брода.

Она подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Дня два у нас есть, — сказала она. — Может, три.

— Это кто?

Она обернулась. Посмотрела на меня, как на дурака — но не зло, а устало.

— Люди, — сказала она. — Такие же, как мы. Только у них нет деревни.

Ночью я не спал.

Я лежал на печи и слушал дом. Скрипели половицы. В печи потрескивало. Мышь ходила под полом — я слышал её коготки по дереву, слышал, как она останавливается, как нюхает.

А потом я услышал другое.

Не мышь.

Шаги. Не в доме — снаружи. Медленные, тяжёлые, с хрустом по мокрой траве. Два человека. Может, три.

Я приподнялся на локте.

Шаги остановились у калитки.

Потом очень тихо, кто-то попробовал калитку. Она скрипнула на треть и замерла.

Я смотрел в темноту и чувствовал, как моя левая рука начинает гореть — не болеть, а именно гореть, как будто под кожей зажгли спичку.

Блок кода

[Внимание: близость образца]

Голос снаружи, приглушённый, но я услышал каждое слово:

— Здесь?

Второй голос ответил:

— Здесь. Точно здесь.

И тогда в доме, за моей спиной, заскрипела половица. Мать встала.

Она подошла к двери, остановилась — я слышал, как она дышит, — и сказала очень спокойно, громко, на весь двор:

— Кто там ходит? Я мужа позову.

Снаружи замолчали.

Потом первый голос сказал, с усмешкой:

— Мужа у тебя нет, Пелагея. Помер.

Мать помолчала секунду.

— А сын есть, — сказала она.

Глава 5. Налёт

Я слез с печи тихо, но всё равно услышал, как в темноте мать выдохнула — коротко, с досадой, будто я сделал что-то глупое.

— Назад, — сказала она шёпотом.

Я не пошёл назад.

В сенях было темно так, что я видел только смутное пятно двери. Пахло мокрой обувью, кислой капустой и — слабо, снизу, из-под порога — мокрой землёй. Кто-то стоял с той стороны и дышал.

— Пелагея, — сказал голос. Спокойно, почти дружелюбно. — Открывай. Не дури.

Мать молчала.

— Мы знаем, что он там. Мы не грабить пришли.

Я нащупал в углу топор. Он стоял там, где я его оставил, — прислонённый к стене, рукоятью вверх, — и я взял его левой рукой, потому что правая плохо слушалась, и почувствовал, как холодное железо прилипает к ладони.

Дверь дрогнула.

Потом ещё раз, сильнее. Засов — деревянный, в палец толщиной — скрипнул и выскочил из паза.

Дверь открылась.

Первый вошёл быстро, пригнувшись. Второй за ним. Третьего я не видел, но слышал — он остался снаружи, у крыльца, и переступал с ноги на ногу.

В сенях стало тесно и сразу запахло по-другому: конским потом, дымом и чем-то кислым, вроде старой кожи.

— Свет, — сказал первый.

Второй завозился, чиркнул — и в сенях стало желто и резко.

Я стоял в двух шагах, у печной стенки, с топором в руке, и смотрел на них.

Первый был высокий, в стёганом халате, с лицом, обветренным до корки. Второй — помоложе, с серьгой в ухе и с ножом, который он держал не как оружие, а как инструмент, — опустив, остриём вниз.

— О, — сказал высокий, увидев меня. — Вот и он.

Он не удивился. Ни капли. Он посмотрел на меня, как смотрят на вещь, которую искали по всем полкам и нашли на самой нижней.

— Ты кто? — спросил я.

Высокий усмехнулся.

— Тот, кто тебя заберёт.

Драка в сенях — это не драка. Это теснота, темнота и запах.

Я ударил первым. Замахнулся от плеча, как учили в детстве на даче колоть дрова, — и не попал: он ушёл вбок, и топор врубился в дверную раму, и я на секунду остался без оружия, потому что рукоять заклинило.

Второй ударил меня ножом в бок.

Я почувствовал не боль, а толчок — как будто кто-то ткнул пальцем в бок и надавил. Потом уже боль, острая, короткая, и внизу живота стало мокро и горячо.

Я закричал и схватил его за руку.

Это было глупо и это было единственное, что я мог. Мы сцепились — я держал его запястье двумя руками, он выворачивался, и я чувствовал, как нож скребёт по моему предплечью, ища, куда войти глубже.

— Держи! — крикнул высокий.

И тут мать ударила.

Она взяла ухват — тяжёлый, железный, с рогами — и опустила его второму на плечо. Я услышал звук, с которым топор входит в мёрзлое дерево. Парень обмяк, нож звякнул об пол.

Высокий шагнул ко мне.

Я рванул топор из рамы. Он вышел с треском. И я ударил — уже без замаха, коротко, снизу.

Лезвие вошло ему в живот под рёбра.

Я это запомнил на всю жизнь, хотя тогда ещё не знал, что жизнь будет длинной. Оно вошло мягко, почти без сопротивления, и остановилось. И на рукоять мне натекло горячее.

Он посмотрел на меня.

Не с ненавистью. С удивлением. Как человек, который всю дорогу думал, что всё будет просто, а оно вон как.

— Ты… — сказал он и осел.

Я держал топор. Он висел на нём — всем весом, — и я не мог его отпустить, потому что рука не разжималась.

Потом разжалась.

Я стоял и смотрел, как он умирает.

Это заняло, наверное, полминуты. Может, минуту. Он лежал на боку, подтянув колени к животу, и дышал — часто, коротко, с бульканьем. В сенях пахло так, что тошнило: железом, содержимым кишок и дымом от опрокинутой лампы.

— Мам, — сказал я. — Мам, что делать?

Она стояла у стены. Ухват она всё ещё держала в руке, и лицо у неё было спокойное — то спокойствие, которое бывает у человека, который уже пережил самое плохое и теперь просто ждёт, когда оно закончится.

— Стоять, — сказала она. — Третий.

Третий.

Я обернулся к двери.

Снаружи, у крыльца, шаги удалялись — быстро, с хрустом по грязи. Он побежал.

— Уйдёт, — сказал я.

— Уйдёт, — согласилась мать.

Она подошла к раненому парню — тот сидел на полу, держась за плечо, и смотрел на нас с ужасом, — и очень спокойно сказала:

— Руки убрал. Убью.

Он убрал.

Потом она посмотрела на меня.

— Ты как?

Я посмотрел на свой бок. Рубаха была мокрая, и не только от пота. Я поднял руку — ладонь была красная, вся, до запястья.

— Нормально, — сказал я.

И меня вырвало прямо в сени.

Блок кода

[Цель устранена] [Опыт: 60] [Уровень: 3] [Навык: нож (топор) — 2]

Я смотрел на эти строки, стоя на коленях в собственной блевотине, и думал о том, что система — самая мерзкая вещь, которую я видел.

Опыт. Уровень. Навык.

Он лежал в двух шагах, и у него на пальце было медное кольцо, и он был чей-то сын, и у него, наверное, тоже была мать, которая сейчас спала и не знала.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Мать покачала головой.

— Степной.

— А если он не степной?

— Степной, — сказала она. — По обуви.

Второго она связала сама.

— Что с ним делать? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Он уйдёт. И скажет.

— Скажет что?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на маленького.

— Что в Горелом есть человек, который убил троих.

— Двоих, — сказал я. — Третий ушёл.

— Троих, — сказала мать. — Ты сам сказал — двое у перелеска. Считай.

Я сел на пол.

Действительно. Двое падальщиков и один человек. Трое. И ещё один ушёл.

Деревня проснулась быстро.

Кузьма прибежал первым — в тулупе поверх рубахи, с топором, босой. За ним старик Афанасий, за стариком бабы. Они стояли у крыльца и смотрели на тело, которое мать выволокла на двор, чтобы не воняло в доме.

— Кто? — спросил Кузьма.

— Степные, — сказала мать.

— Сколько было?

— Трое.

— А где двое?

Мать кивнула на меня.

Я сидел на крыльце, зажимая бок тряпкой, и чувствовал, как все смотрят на меня. Не с восхищением. С тем же, с чем смотрят на человека, который принёс в дом покойника.

— Олесь убил? — спросил Кузьма. У него даже голос сел.

— Олесь, — сказала мать.

Толпа молчала.

Потом Афанасий, старик, сказал:

— Парень-то трёх дней как вернулся. И уже двое мёртвых.

— Трое, — сказала мать.

— Пусть трое, — сказал старик. — Я не про счёт. Я про то, что не бывает так.

До рассвета деревня не спала.

Я слышал, как ходят по дворам, как перекликаются, как где-то плачет ребёнок и его успокаивают. Потом всё стихло, а потом застучали в нашу калитку.

Мать вышла. Я слышал её голос — короткий, ровный, — и голос Кузьмы.

— Пелагея, там это… — Он запнулся. — У вас на дворе.

— Знаю.

— Ты бы… — Он помолчал. — Мужики говорят, надо смотреть.

— Смотрите.

Они пришли вчетвером: Кузьма, Афанасий, ещё двое — не помню имён, — и стояли во дворе, глядя на тело, как смотрят на что-то, что свалилось с неба.

Тело лежало там, где его оставили. В сенях было темно, и Кузьма поднял лампу.

— Степной, — сказал Афанасий.

— Степной, — согласился Кузьма.

— Молодой.

— Молодой.

Они постояли.

Потом Афанасий присел и стал шарить у мёртвого за пазухой.

— Ты чего? — спросил Кузьма.

— А чего? — Афанасий вытащил кисет. — Ему уже не надо.

Он сунул кисет за пазуху себе и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Олесь.

Я стоял у печи.

— Ты его?

— Я.

Афанасий смотрел на меня долго.

— Ловко, — сказал он. И вышел.

Утром пришли бабы.

Они не заходили в дом — стояли у калитки, — но я видел их из окна: три или четыре, в платках, и они смотрели на наш двор так, как смотрят на прокажённого.

— Чего им? — спросил я.

— Ничего, — сказала мать. — Смотрят.

— Пусть смотрят.

— Они не смотреть пришли. — Мать не отрывалась от печи. — Они пришли решить, кто ты.

К полудню во дворе было уже человек десять.

Они не шумели. Стояли и смотрели — на сени, где лежал мёртвый, на меня, на мать.

Потом пришёл Гаврила.

Он вошёл во двор, как входят в свой, — не спрашивая, — и все расступились.

— Пелагея, — сказал он.

— Гаврила.

— Покажи.

Она показала.

Староста вошёл в сени, постоял над телом, потом вышел.

— Трое, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Трое за одну ночь.

— Двое, — сказал я. — Третий ушёл.

— Третий ушёл, — согласился Гаврила. — Это хуже.

Он обернулся к людям.

— Степные по одному не ходят, — сказал он. — Если трое пришли — значит, за ними идут ещё. Много.

Двор молчал.

— Значит, — сказал Гаврила, — нам надо решить. Быстро.

Решали весь день.

Я не участвовал. Мне не предложили.

Они собирались у колодца — мужики, — и я слышал обрывки: «уходить», «в лес», «а скотина», «а куда уходить», «в Край».

К вечеру пришли к матери.

— Пелагея, — сказал Кузьма. — Ты как?

— А что я?

— Ну… — Он помялся. — Мужики говорят, надо уходить. В лес. Пока не пришли.

— В лес, — повторила мать.

— Ну да. Там схроны есть, ямы старые, ещё от отца остались.

Мать посмотрела на него.

— Кузьма, — сказала она. — У тебя корова.

— Есть.

— А у меня — ничего. Мне терять нечего, поэтому я остаюсь.