Внешник

— Вот, — сказал Ероха. — Колесо ушло. Один не вытяну.

Я посмотрел на телегу. Мешки, накрытые рогожей, верёвки, два с половиной мешка соли, судя по тому, как оно просело. Даже если бы у меня были обе руки целы, я бы это не вытащил.

— У меня рука, — напомнил я.

— У тебя голова, — сказал он. — Толкай плечом, а я под колесо подкладу.

Мы возились минут двадцать. Я упёрся в борт, Ероха подсунул под колесо камень, потом ещё один, лошадь дёрнула, телега выскочила так резко, что я упал на колени в грязь.

— Во-от, — сказал Ероха удовлетворённо, как будто мы вместе сделали что-то важное.

И в этот момент лошадь заволновалась.

Сначала я не понял. Она просто переступила с ноги на ногу, потом ещё раз, потом всхрапнула и попятилась, натянув вожжи, которые Ероха держал в руке.

— Тихо, — сказал он, и голос у него стал другой. — Тихо, дура.

Он не смотрел на лошадь. Он смотрел в темноту за телегой.

Я тоже посмотрел, и у меня в затылке что-то сжалось.

Там ничего не было. И это было самое плохое.

— Ероха, — сказал я.

— Молчи.

Он медленно, очень медленно опустил факел к земле и воткнул его в грязь между нами, так чтобы свет не бил в глаза.

— За телегу, — сказал он тихо. — Спиной к колесу. Быстро.

Я сделал. Спиной к колесу, лицом к темноте. Сердце билось в горле и отдавалось в сломанную кисть.

— Их сколько? — спросил я шёпотом.

— Двое, — сказал Ероха. — И третий где-то. Они всегда по трое.

— Что это?

Он помолчал.

— Падальщики.

Они вышли из тумана почти одновременно — двое слева, один справа, — и шли не бегом. Шагом. Так, как ходят люди, которые точно знают, что добыча никуда не денется.

Я увидел их и не сразу понял, почему мне так страшно.

Они были похожи на собак. Если бы собака решила встать на задние лапы, вытянуться, сбросить шерсть и отрастить вместо морды что-то вроде птичьего клюва из кости. Кожа у них была серо-розовая, в складках, как у новорождённых. Лапы — с перепонкой, я такие следы уже видел. И глаза. Глаза были человеческие. Маленькие, близко посаженные, и в них было не голодное звериное, а что-то деловитое, как у мужика, который пришёл на базар и прикидывает, сколько дадут за эту козу.

— Не беги, — сказал Ероха. — Побежишь — догонят.

Он вытащил топор.

— И не смотри им в глаза. Они так… — он не договорил, — завораживают, что ли.

Правый прыгнул первым.

Ероха ударил наотмашь, сверху вниз, и я услышал, как лезвие входит в тело — не хруст, а глухой, сочный звук, будто топором рубят капусту. Падальщик взвизгнул и отлетел, но второй уже был рядом, и третий шёл справа, и Ероха не успевал.

Я не думал. Честное слово, не думал.

Я схватил с телеги первое, что попалось под руку, — это оказалась деревянная лопата для соли, — и ударил. Плашмя, неуклюже, левой рукой.

Попал по морде. Падальщик мотнул головой, посмотрел на меня — и вот тут я понял, что имел в виду Ероха.

Смотреть ему в глаза было как стоять по колено в холодной воде и чувствовать, как она поднимается. Не страх даже — оцепенение. Я стоял и смотрел, как он поднимает лапу, и понимал, что надо отойти, и не мог.

Меня спас Ероха. Он бросил топор — не метнул, а просто швырнул, как швыряют камень, — и топор попал падальщику в бок, и наваждение кончилось.

Я отпрыгнул. Поздно.

Лапа прошла по мне сверху вниз, от плеча до локтя, и рубаха разошлась, и я почувствовал, как воздух вошёл в рану — холодный, мокрый, — и только потом пришла боль.

Ероха закричал.

Я обернулся и увидел, как третий — тот, что шёл справа, — стоит над ним. Ероха сидел на земле, привалившись к телеге, и держался за живот обеими руками, и между пальцами у него было что-то тёмное и блестящее, и оно вываливалось.

— Беги, — сказал он. Спокойно так сказал, будто советовал, где лучше перейти дорогу.

Я не побежал.

Я не могу объяснить почему. Может, потому что бежать было некуда. Может, потому что в этот момент во мне что-то переключилось — не храбрость, а тупая злость человека, которому уже нечего терять, потому что он и так умер два раза за один вечер.

Я подобрал топор.

Он был тяжёлый. Тяжелее, чем кажется, когда смотришь со стороны: короткое топорище, обмотанное кожей, и всё смещено вперёд, к железу. Я взял его левой рукой, потому что правая не держала.

Падальщик обернулся.

И вот тогда кровь Ерохи, которая была на моих руках, сделала то же, что кровь того, первого, в канаве.

Только теперь я не лежал на спине и не смотрел в небо. Теперь я стоял.

Кожа на левой руке пошла волной. Я почувствовал, как ногти наливаются тяжестью, как меняется прикус — зубы раздвинулись, и во рту стало тесно, — и как в носу, глубоко, там, где переносица, что-то щёлкнуло и открылось.

Запах.

Я вдруг понял, что могу различить всё: соль в мешках, конский пот, кровь Ерохи, гниющую сладость падальщиков, мокрую шерсть, дым от факела. Мир стал в десять раз громче и в десять раз противнее.

Блок кода

[Оттиск: падальщик] [Ошибка: образец не классифицирован] [Износ: 21%]

Я зарычал. Не специально — само вышло, из горла, низко и хрипло.

Падальщик отшатнулся.

Он боялся. Я это видел — по тому, как он прижал уши, как подобрался, как его передняя лапа дёрнулась назад, прежде чем он её поставил. Он боялся, и от этого я почувствовал себя лучше, чем за весь этот вечер.

Я шагнул вперёд и ударил.

Он был быстрее. Он ушёл в сторону, и топор разрубил воздух, и я провалился вперёд, потеряв равновесие, и в этот момент он вцепился мне в предплечье.

Зубы вошли в мясо, и я почувствовал их на кости.

Не «почувствовал боль» — я почувствовал именно зубы. Как они скребут. Как они ищут место, чтобы сжаться.

Я заорал и сунул ему в морду левую руку — сломанную, которая не держала, — и он переключился на неё, и вот тогда, когда он открыл пасть, чтобы перехватить, я ударил его топором снизу.

Под челюсть.

Лезвие вошло на ладонь, не глубже, и застряло. Я навалился всем весом, обеими руками, и почувствовал, как что-то поддаётся — не кость, а хрящ, что-то мягкое и упругое, — и топор провалился глубже.

Падальщик дёрнулся. Один раз, второй. Его лапы скребли по мне, я чувствовал, как когти рвут штанину, и что-то горячее текло мне на ноги.

Потом он обмяк.

Я держал топор ещё секунды три, потому что не был уверен. Потом разжал руки, и он упал.

Меня вырвало.

Я стоял на четвереньках и меня рвало, и я смотрел на свои руки, и на руках была кровь — своя и чужая, — и она уже подсыхала, стягивала кожу.

Потом я вспомнил про Ероху.

Он был ещё живой. Я это понял по тому, как он смотрел: глаза были открыты, и он смотрел на меня, и в глазах было удивление — не страх, а именно удивление, как у человека, который увидел что-то, чего не ожидал увидеть.

— Ты, — сказал он. Голос был тихий, и слова выходили с трудом. — Ты чего… руку-то…

Я посмотрел на свою левую руку. Она ещё не вернулась полностью: пальцы были длинные, ногти чёрные, кожа в мелких трещинах, как старая кожа на сапогах.

— Это не рука, — сказал я. — Это… долго объяснять.

Он попытался усмехнуться. Не получилось.

— Ясно, — сказал он. — Внешник.

Я замер.

— Что?

— Не придуривайся, — сказал он, и это было почти спокойно. — Я двадцать лет по Кромке езжу. Я видел. — Он закашлялся, и изо рта у него пошла кровь, тёмная, густая. — Только ты это… не показывай никому. За такое — на кол.

— Ероха…

— Слушай. — Он вдруг схватил меня за рукав, и хватка была сильная, не по его виду. — Телега. Соль. Отвези. Мельнику в Горелом, скажешь — Ероха, мол, того… — он мотнул головой в сторону, где лежал первый падальщик, — задержался.

— Ты не умрёшь, — сказал я. И сам понял, как это глупо прозвучало.

— Умру, — сказал он просто. — Ты тоже, если будешь тут сидеть.

Он отпустил рукав.

— Иди. И не оглядывайся. У них третий где-то. Он не ушёл.

Я не помню, как я взобрался на телегу.

Помню, что лошадь не сразу пошла — она пятилась и храпела, и я говорил ей что-то бессмысленное, гладил по шее мокрой от крови рукой, и от этого она волновалась ещё больше.

Помню, как щёлкнул вожжами, и телега тронулась, и колесо завизжало, и этот визг был самым громким звуком в мире.

И помню, как через сто метров обернулся.

Ероха сидел у телеги, привалившись к колесу, и смотрел мне вслед. Рядом с ним лежал падальщик, которого я убил.

Третьего не было видно.

До рассвета я ехал и не останавливался.

Дорога шла между полями, потом вошла в лес — и в лесу стало совсем темно, и я ехал на слух, на храп лошади, на скрип телеги, на визг колеса. Ветки хлестали по лицу. Пахло хвоей и мокрой землёй, и этот запах был до того нормальным, что у меня защипало в глазах.

Где-то на середине пути рука вернулась.

Не сразу — сначала онемение, потом боль, такая, что я натянул вожжи и сидел, согнувшись, пока не отпустило. Пальцы снова стали короткими. Ноготь на указательном — чёрный, и не болит, и я знаю, что он не отрастёт.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 21%] [Предупреждение: накопленные изменения]

Я смотрел на эту строчку минуты две, пока лошадь не дёрнула вожжи.

«Накопленные изменения».

Значит, оно никуда не делось. Значит, каждое использование оставляет след. И значит, что-то во мне уже не от Олеся и не от Максима — что-то третье, и его становится больше.

Блок кода

[Цель устранена] [Опыт: 40] [Уровень: 2]

Блок кода

[Навык закреплён: нож] [Состояние: рана (предплечье) — кровотечение] [Состояние: перелом (кисть) — не срастается]

Я хотел сказать что-нибудь злое, но во рту пересохло, и я просто сидел и смотрел, как светлеет лес.

На рассвете я увидел Горелое.

Оно было именно такое, как в памяти Олеся, — и я это понял не по виду, а по телу: плечи сжались сами, руки вцепились в вожжи, сердце забилось чаще. Тело помнило это место. Тело его боялось.

Деревня стояла на склоне: двадцать дворов, серые крыши, дым. За околицей — мельница, крылья не крутятся, одно сломано. Перед крайним домом — колодец с воротом и длинный столб, на котором что-то висело.

Я пригляделся и понял, что это.

Это был человек.

Он висел головой вниз, руки связаны за спиной, и вокруг него уже собирались. Не толпа — трое: мужик в тулупе, баба с ведром и пацан лет восьми, который стоял чуть в стороне и бросал в висящего камнем.

Я остановил телегу и смотрел.

«Не показывай никому», — сказал Ероха.

А я сидел на его телеге, с его солью, с его кровью на руках, в чужом теле, и смотрел на человека, который висел вниз головой за то, что, может быть, тоже был не таким, как все.

Пацан бросил камень и попал.

Я тронул лошадь и въехал в деревню.

Глава 3. Горелое

В деревню я въехал шагом, потому что лошадь сама перешла на шаг, а я не стал её заставлять.

Двадцать дворов смотрели на меня молча.

Я это чувствовал кожей — как будто вошёл в комнату, где только что ругались и замолчали. У колодца стояла баба с коромыслом и не двигалась. У забора — старик с топором, который держал его не для работы, а просто держал. Собака вышла из-под ворот, посмотрела на телегу, на меня — и ушла обратно, не загавкав. Даже собака здесь понимала, что лучше не.

И на столбе у околицы висел человек.

Я подъехал ближе, потому что не мог не подъехать.

Он висел головой вниз, руки за спиной, связаны сыромятным ремнём. Верёвка на щиколотках, другой конец — за крюк на столбе. Лицо у него было красное, почти чёрное, и глаза открыты. Изо рта тянулась тонкая нитка, уже подсохшая. Волосы — рыжие, и от этого казалось, что голова горит.

Рядом на земле валялся камень, тот самый, которым кидал пацан. И ещё один, побольше.

Вороны сидели на перекладине и ждали, никого не боясь.

— Эй! — крикнули сзади. — Ты кто такой?

Я обернулся.

Мужик в тулупе — тот самый, что стоял у колодца, — шёл ко мне, и в руке у него был не топор, а палка. За ним семенила баба с ведром, и пацан, который бросил камень, держался за её юбку.

— Олесь, — сказал я. — Пелагеин.

Мужик остановился шагах в четырёх. Посмотрел на телегу, на мешки, на лошадь. Потом на меня.

— Ерохина телега, — сказал он. Не спросил.

— Ерохина.

— А сам он где?

Я помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это выглядело естественно.

— В перелеске. Падальщики. Трое.

Баба охнула и закрыла рот рукой. Мужик не охнул. Он смотрел на меня ещё секунды три, и в этом взгляде было что-то вроде арифметики — он складывал: телега, соль, живой парень, мёртвый возчик.

— Трое, — повторил он. — А ты как?

— Убежал.

— Убежал, — сказал он. И в этом слове было всё, что он обо мне подумал.

— Соль мельнику, — сказал я. — Он так сказал. Ероха.

Мужик сплюнул.

— Конечно, мельнику. Кому ещё.

До мельницы я не доехал — меня остановили у колодца.

Не окликнули. Просто встали поперёк дороги — три бабы с коромыслами, — и лошадь сама остановилась, потому что лошади всегда останавливаются, когда поперёк дороги стоят люди.

— Олесь, — сказала одна. Не спросила.

— Олесь.

Они смотрели на меня.

Не враждебно. Смотрели так, как смотрят на человека, который вернулся с войны: вроде свой, а вроде и не совсем.

— Ты где был-то? — спросила вторая, помоложе.

— В поле.

— Три дня?

— Три дня.

Третья, самая старая, с лицом как печёное яблоко, сплюнула в сторону.

— В поле, — сказала она. — В поле он был. А Тимоху-то за что?

Я не нашёл что ответить.

— Ты его видел? — спросила молодая.

— Кого?

— Тимоху.

Я посмотрел на столб.

— Видел.

Старая снова сплюнула и пошла, загребая юбкой пыль. Остальные остались.

— Не слушай её, — сказала молодая. — Она с ним в родстве была. Дальняя.

— Понятно.

— Ничего не понятно, — сказала она. — Ты бы шёл. А то и до тебя дойдут.

Я поехал дальше, и мальчишки побежали за телегой.

Трое. Босые, в отцовских рубахах, с лицами, перемазанными чем-то. Они бежали рядом, заглядывали в телегу и громко обсуждали, что там лежит.

— Соль!

— Дядь, а дядь! А ты видел?

— Что?

— Мертвяка!

Я не ответил.

— Мы видели! — крикнул самый маленький. — Он ночью висел, а утром уже не висел!

— Кто снял?

— Афанасий! Он сказал, что ночью нельзя, чтоб видели!

Они бежали ещё немного, потом отстали. Один — самый маленький — долго стоял и смотрел мне вслед, задрав голову.

Я знал эту деревню.

Не помнил — знал. Это было странное чувство, как будто я попал в место, которое видел во сне, и во сне оно было точно таким же: та же лужа у бани, тот же покосившийся сарай, та же вывеска у кузни, на которой ничего не написано.

Память Олеся работала не как память, а как запах.

Я проезжал мимо дома, и в голове само всплывало: здесь живёт Марфа, у неё коза бодливая. Здесь — Гаврила-староста, у него яблоня за забором, и в детстве мы с пацанами лазили за яблоками, и он нас гонял, и один раз поймал и не побил, а просто сказал: «Берите, но не ломайте ветки». Я тогда не понял, и до сих пор не понимаю.

Вот здесь — колодец, у которого всегда мокро.

Вот здесь — баня, где по субботам парятся по очереди: сначала мужики, потом бабы.

Вот здесь — поворот к дому.

Я знал этот поворот. Я знал, что за ним будет забор с треснувшей доской.

И когда я повернул и увидел забор с треснувшей доской, я почувствовал, как у меня сжало горло.

Это был не мой дом.

Но он был мой.

Мельник жил за околицей, у пруда. Дом у него был единственный в деревне крытый тёсом, и мельница рядом — большая, тёмная, с колесом, которое стояло как вкопанное.

Я вылез из телеги и понял, что ноги держат плохо. Всё, что было вчера, отложилось в теле, как долг: спина, кисть, предплечье, и особенно — левая рука, которая после Оттиска ныла не как рана, а как зуб, глубоко и тупо.

Мельник вышел на крыльцо сам. Старый, сухой, в кожаном фартуке, с руками, у которых пальцы были толще, чем у меня.

— Чего? — сказал он.

— Соль. От Ерохи.

Он сошёл с крыльца, подошёл к телеге, откинул рогожу, запустил руку в мешок, набрал горсть, посмотрел на свет, попробовал на язык.

— Хорошая, — сказал он. — Наша.

Потом посмотрел на меня.

— А Ероха?

— Убит.

Он кивнул. Просто кивнул, как будто я сказал, что будет дождь.

— Долг за ним был, — сказал он. — Два мешка.

— Три, — сказал я.

Мельник прищурился.

— Чего?

— Три мешка. Он говорил — три.

Я не знал, зачем я это сказал. Может, потому что в памяти Олеся сидело это число, как заноза, — три мешка, отдать до зимы. Может, потому что мне было слишком плохо, чтобы молчать.

Мельник смотрел на меня долго.

— Три, — сказал он наконец. — Ну, три.

Он забрал три мешка. Не на плечо — позвал работника, тот пришёл и унёс. Потом мельник достал из кармана фартука горсть меди, посчитал, отсыпал половину обратно, а остальное протянул мне.

— За остальное.

Я взял. Медь была холодная и липкая.

— Ты Пелагеин, — сказал он вдруг.

— Пелагеин.

— Она за тебя в прошлом году приходила. Просила отсрочки. — Он смотрел не на меня, а на свои руки. — Я дал. Зря, выходит, дал.

Я не нашёлся что сказать.

— Иди, — сказал он. — И телегу забери. Мне она без надобности, а тебе, гляжу, нужнее.

Дом я нашёл сам. Не искал — ноги принесли.

Это было странно: я никогда здесь не был, но повернул у колодца правильно, прошёл мимо бани, обошёл лужу, в которой плавал чей-то валенок, и остановился у калитки, прежде чем понял, что остановился.

Калитка была из трёх досок. Одна — с трещиной. На столбе — вырезанные ножом палочки, кто-то считал дни.

Я толкнул её, и она скрипнула так, что у меня внутри что-то отозвалось раньше, чем я успел подумать.

Двор был маленький: поленница, курятник, покосившийся сарай. У крыльца стоял таз с водой, в котором плавали очистки от репы. Пахло дымом и варёной репой, и этот запах был настолько обыкновенный, что у меня засосало под ложечкой.

Дверь открылась до того, как я подошёл.

Женщина стояла на пороге. Лет сорока пяти, в платке, в фартуке, руки в муке. Лицо у неё было такое, будто она собиралась что-то сказать — и не сказала.

— Мам, — сказал я.

Слово вышло само. Я не решал его говорить — оно уже было, в горле, готовое.

Она молчала.

Смотрела на меня сверху вниз, с крыльца, и я видел, как она дышит: коротко, часто, через нос.

— Печь топится, — сказала она наконец. — Иди руки помой.

И отвернулась, ушла в дом.

Я стоял во дворе и смотрел, как закрывается дверь.

В доме было две комнаты и сени. Земляной пол, застеленный половиками. Стол у окна, лавка, печь — большая, тёмная, с горшком на шестке. В углу — икона, но не такая, как я привык: вместо лика — тёмный круг, а вокруг него насечки, как на монете.

Я сел на лавку. Дом скрипел, ухал печной трубой, пах дымом и кислой капустой.

Пришла мать. Поставила на стол миску и ложку.

— Ешь.

В миске была каша. Не репа, слава богу. Что-то крупяное, серое, с салом. Я не ел сутки и не помнил, как это — хотеть есть так, чтобы тряслись руки.

Я съел всё. Она стояла у печи, спиной ко мне, и что-то там делала, хотя я видел, что делать ничего не надо.

— Меня Ероха подвёз, — сказал я.

— Слышала.

— Он умер.

— Слышала.

Она повернулась.

— Тебя не было три дня, — сказала она. — Я думала, тебя тоже.

— Меня тоже, — сказал я. И это было правдой. Меня не было. Олеся не было. Максима не было. Никого не было.

Она смотрела на меня, и я вдруг понял, что она смотрит не в лицо, а на руки.

— Мам.

— Ешь, — сказала она. — Потом поговорим.

Но разговора не получилось.

Сначала пришли люди.

Дверь открылась без стука — так входят только в свой дом или в чужой, когда очень нужно, — и на порог шагнул тот мужик в тулупе, а за ним ещё двое.

— Пелагея, — сказал мужик. — Здорово.

— Здорово, Кузьма, — сказала мать.

— Мы это… — Кузьма потоптался, — узнать. Про Тимоху. Ну, что сынок-то твой вернулся, а Тимоха — вон.

Он посмотрел на меня.

— Ты где был-то три дня, а?

— В поле, — сказал я. — Лежал.

— Лежал, — повторил он.

Он был не злой. Я это понял в какой-то момент: он был испуган. Все трое были испуганы, и не меня боялись, а того, что я принёс с собой: падальщиков, мёртвого возчика и то, что кто-то вернулся, а кто-то нет.

— Кузьма, — сказала мать. — Он с дороги. Ребёнок.

— Какой он ребёнок, — сказал Кузьма. — Девятнадцать годов.

— Ребёнок, — повторила мать, и в голосе у неё было столько, что Кузьма сдался.

Они ушли. Дверь закрылась.

— Тимоха, — сказал я. — Кто это?

Мать подошла к окну и долго смотрела в него, хотя там уже было темно.

— Рыжий, — сказала она. — Который на столбе.

Она повернулась.

— Порченый он был. Вот и всё. Не ходи к нему, не смотри, не спрашивай.

— Порченый — это как?

Она не ответила. Прошла мимо меня, взяла горшок, поставила на стол, потом опять взяла и поставила обратно.

— У него глаз был, — сказала она вдруг. — Левый. Он им видел то, чего нет. Ходил и говорил сам с собой. Ты не помнишь, ты маленький был.

— А сейчас?

— А сейчас он мёртвый, — сказала она. — И слава богу.

Я это запомнил. Не потому, что понял, а потому, что в её голосе было облегчение, и это облегчение было страшнее любого страха.

Ночью я лежал на печи и не мог уснуть.

Печь была тёплая, но я не мог расслабиться — тело было как чужие доспехи: везде давит, везде трёт. Левая кисть ныла. Предплечье, рассечённое лапой падальщика, дёргало под повязкой, которую мать наложила молча, не спрашивая, откуда рана.

Я смотрел в потолок и думал.

Думал о Тимохе. О человеке, который видел то, чего нет. О том, что его убили не за воровство и не за долг — а за то, что он был «порченый». И о том, что я сижу в чужом доме, с чужой матерью, в чужом теле, и если кто-нибудь увидит, как моя рука покрывается коркой, — со мной сделают то же самое.

Блок кода

[Состояние: износ 21%] [Репутация: подозрение]

Я посмотрел на строчку и тихо засмеялся, потому что это было единственное честное, что сегодня случилось.

Репутация. Подозрение. Какой-то код, который набирается сам, без моего участия.

Хотелось спросить у Системы: а вниз оно идёт? А бывает «доверие»? Но я уже понял, что она не отвечает на вопросы. Она только сообщает новости.

Уснул я под утро.

Мне снился поезд. Не тот, который меня убил, а другой — электричка, жёлтая, с жарким тамбуром и запахом мокрых курток. Я стоял на платформе, смотрел, как она уходит, и понимал, что мне на неё надо, но двери уже закрылись.

Проснулся от холода и от того, что кто-то стоял рядом.

Мать стояла у печи, в одной рубахе, босая, и смотрела на меня.

— Чего? — просипел я.

Она подошла ближе. Нагнулась.

И взяла меня за левую руку.

Я не успел ничего сделать. Просто не успел: она подняла мою руку к свету, к той полоске утреннего света, которая шла из окна, и повернула ладонью вверх.