Внешник

Внешник

Название: Внешник

Глава 1. Рельсы

В конторе пахло принтером.

Это особый запах — горячий тонер и пыль, — и он въедался в одежду так, что дома от куртки пахло работой. Я замечал это каждый вечер, когда вешал её на стул, и каждый вечер думал, что надо бы проветрить.

Не проветривал.

Меня зовут Максим Сорокин, мне двадцать семь лет, и я работаю логистом.

Звучит почти прилично, пока не спросят, что это значит. А значит это вот что: я сижу за столом, у меня два монитора, на одном — программа, где живут накладные, на другом — почта. Я смотрю, чтобы машина с грузом приехала туда, куда ей надо, а не туда, куда её отправили. Если она приедет не туда, звонит клиент, потом звонит Олег Петрович, потом я звоню водителю и объясняю ему, что он не прав. Водитель объясняет мне, что я не прав. Потом мы оба оказываемся правы, а груз всё равно стоит в Ростове.

За это платят тридцать восемь тысяч. Я считал, сколько это в час. Получается меньше, чем стоит кофе в автомате на первом этаже, если брать большой.

Кофе я, впрочем, не брал. Я брал маленький.

В тот день был вторник.

Вторник — худший день, это известно всем, кто работает в конторе. Понедельник ещё терпим, потому что после выходных есть силы. Среда уже середина, а среда всегда лучше, чем вторник. Во вторник ты понимаешь, что до пятницы ещё три дня, а сделано ничего.

Я пришёл в восемь сорок. Открыл программу. Закрыл программу. Открыл её снова.

В одиннадцать пришёл Олег Петрович.

Он всегда приходит в одиннадцать — не потому, что так надо, а потому, что в одиннадцать он заканчивает пить чай и ему становится скучно. Он встаёт у моего стола, закладывает руки за спину и смотрит на мой монитор, как будто там что-то важное.

— Сорокин.

— Да, Олег Петрович.

— По «Кубань-Опту» что?

— Отгрузили. Накладная в почте.

— А по «Югснабу»?

— Ждём машину. Обещали к двум.

— Обещали, — говорит он с удовольствием. — Все обещают.

И уходит.

Мы разговариваем так каждый день. Иногда он добавляет: «Ты бы улыбался, Сорокин, тебя клиенты боятся». Это его шутка. Он шутит её четыре года.

В обед я выхожу на улицу.

Обед — сорок пять минут. Из них пятнадцать я трачу на то, чтобы дойти до ларька и обратно, десять — на то, чтобы съесть то, что купил, а оставшиеся двадцать — на телефон.

Телефон — это важно.

В телефоне у меня была манхва. Я читал её в обед, в туалете, в очереди, в маршрутке. Не потому, что мне так нравилось, — потому что это был единственный способ не думать.

В манхве был герой. Обычный парень, как я: слабый, никому не нужный, ходит на работу, которую ненавидит. А потом случается всякое — и он становится сильным.

Я завидовал ему. Честно, без всяких там «это же выдумка». Завидовал, и всё.

Денис сидел напротив.

Он был единственный, с кем я разговаривал не про накладные. Ему было тридцать четыре, он был женат, у него рос сын, и он всё время собирался уволиться и уехать в Сочи.

— Читаешь? — спросил он.

— Читаю.

— Ну и как?

— Нормально.

— А я бросил, — сказал Денис. — Там уже непонятно, кто с кем воюет.

— Там всегда непонятно.

Он засмеялся.

— Слушай, Макс, а ты вообще чем бы хотел заниматься?

Я задумался. Не потому, что не знал ответа, а потому, что не хотел его говорить вслух.

— Не знаю, — сказал я. — Хотел бы, чтобы было интересно.

— Это не профессия.

— Знаю.

Денис почесал затылок.

— В Сочи у меня брат, — сказал он. — У него шашлычная. Говорит, за сезон поднимает больше, чем мы тут за год.

Он говорил это каждый месяц. Брат у него был не в Сочи, а в Краснодаре, и шашлычной у него не было, а был ларек с шаурмой. Но я не спорил. Каждому нужно куда-то хотеть.

В шесть я выключил компьютер.

Олег Петрович вышел из кабинета и сказал: «До завтра, Сорокин». Я сказал: «До завтра, Олег Петрович». Это был весь наш разговор за день, если не считать «Кубань-Опта».

Я вышел на улицу.

Улица была мокрая — днём моросило, — и пахло мокрым асфальтом. Ветер шёл с полей, и от него несло чем-то горелым: осенью тут жгут листву, и весь город пахнет костром.

Я шёл домой пешком. Это было двадцать минут — через рынок, мимо школы, по тропинке за девятнадцатой, наискосок через пути и через промзону.

Я всегда ходил этой дорогой. Не потому, что она была короткой, — через пути было короче, но не настолько, чтобы об этом думать. Просто я ходил по ней четыре года, и она стала моей.

В наушниках играло что-то бессмысленное — я включал первое, что попадётся, чтобы не слышать улицу.

А в телефоне была манхва. Я листал её на ходу, держа телефон в правой руке, и этого было достаточно, чтобы не смотреть по сторонам.

Тот момент, когда герой наконец получает силу. Когда он перестаёт быть тем, кем был.

Я шёл и читал, и впереди были пути.

В Тимашевске в конце октября темнеет мгновенно. Не как в кино — с закатом, розовым небом и прочей красотой, — а буднично: в половине шестого ты ещё видишь свой ботинок, а в шесть уже идёшь по памяти.

Я шёл с работы. В наушниках играло что-то бессмысленное, в руке телефон, на экране манхва. Тот самый момент, когда герой наконец получает силу и начинает выносить всех, кто его унижал. Я листал и не смотрел под ноги. Тропинку за девятнадцатой школой знал наизусть: лужа у второго столба, собака у гаражей, мужик в пуховике, который идёт навстречу и никогда не здоровается.

Потом начинались пути. Две колеи, гравий, шпалы, запах мазута и мокрой ржавчины. За путями — промзона: склады, заборы, фонари через один. Дальше мой дом, чай, диван.

Я перешёл первую колею, потом вторую. Наушники забили уши так, что я слышал только музыку и своё дыхание.

Поезд я услышал, когда это уже ничего не меняло.

Не так, как в кино. Никакого «в последний момент он поднял глаза и отпрыгнул». Я поднял глаза — и увидел свет. Не фонарь, не фары — стену света, которая шла на меня и с каждой секундой становилась больше. И звук. Не гудок даже — низкий, грудной звук, который я почувствовал подошвами раньше, чем ушами. Рельсы под ногами завибрировали. Гравий заплясал. Воздух толкнул в грудь, будто кто-то большой ударил ладонью.

Я успел подумать одну короткую и очень глупую мысль.

«Телефон».

Потом был вес. Не боль — боль я успел бы запомнить. Именно вес: сверху, со всех сторон сразу, так что нечем дышать и некуда деться. Что-то хрустнуло — не громко, а как хрустит сухарь под мокрой тряпкой. Меня потащило, провернуло, и я успел удивиться, что ещё что-то чувствую.

А потом не стало ничего.

Ни туннеля. Ни света в конце. Ни голосов. Только тьма, густая, как земля, в которой уже лежишь, и тишина такая полная, что я слышал, как звенит в ушах.

И всё.

Первое, что вернулось, — холод.

Второе — грязь. Не пыль, не земля: жидкая, ледяная грязь, которая забилась в нос, в рот, за шиворот, в ботинки. Я лежал в ней лицом, и она пахла так, что хотелось не дышать.

Третье — вонь. Пахло не городом. Пахло железом, гнилью и дымом, и ещё чем-то сладковатым, как от мяса, которое неделю пролежало в тепле.

Я попробовал пошевелиться и понял, что слушаюсь сам себя не полностью. Правая рука отозвалась сразу, левая — с задержкой, будто между мной и ею был слой ваты. В голове стучало. Во рту был вкус меди и земли.

Я приподнялся на локтях и открыл глаза.

Стало хуже.

Небо было не наше. Я не знаю, как это объяснить человеку, который такое не видел: оно было то же самое небо — звёзды, облака, — но они стояли не там. Не в том порядке. Я смотрел на них, как смотришь на текст, где все буквы знакомые, а слова не складываются. И луна была не на месте, и было её слишком много — две, одна большая и бледная, вторая маленькая, красноватая, как раздавленная ягода.

Я лежал в канаве у дороги. Глинистый откос, вода на дне, мокрая трава. Метрах в двадцати — дорога, судя по колеям, наезженная. Дальше — чёрные силуэты, похожие на дома, и ни одного огня.

Голова гудела. Я сел, обтёр лицо рукавом и только тогда посмотрел на руки.

Они были не мои.

Не в смысле «чужие» — в смысле чужие. Широкие ладони, мозоли на подушечках, сбитые костяшки, два ногтя сорваны до мяса. На левом запястье — белый шрам, старый, длиной с мизинец. Под ногтями — грязь, черная, как смола.

У меня никогда не было ни мозолей, ни шрамов. Я двенадцать лет водил мышкой.

Я опустил взгляд ниже. Грубая рубаха из чего-то, похожего на лён, кожаный жилет — поношенный, с прожжённой дырой у пояса. Штаны, верёвка вместо ремня. Сапоги — не мои и не по размеру: большие, набитые сухой травой так, что нога в них болталась.

Я дышал часто и мелко. Сердце колотилось где-то в горле.

— Так, — сказал я вслух и не узнал голос.

Он был ниже моего. Моложе. Хриплый, будто человек долго молчал или много кричал.

Я попробовал вспомнить, как меня зовут, и имя пришло сразу, легко, как номер своего телефона.

Максим. Максим Сорокин, двадцать семь лет.

А потом в голове что-то щёлкнуло — и поверх этого, как второй слой краски на старой стене, всплыло другое.

Олесь.

Девятнадцать. Деревня Горелое. Мать. Долг мельнику — три мешка, отдать до зимы. Спина, которую били палкой. Вкус пареной репы. Запах овчины. И девчонка, которая не пришла на околицу.

Я зажмурился. Открыл. Ничего не изменилось: канава, грязь, две луны.

— Ладно, — сказал я. — Ладно.

В этот момент перед глазами появилась строка.

Не на экране телефона, которого не было. Не на сетчатке, как фантом после вспышки. Она висела в воздухе, на расстоянии вытянутой руки, полупрозрачная и очень спокойная — как уведомление, которое знает, что ты всё равно его прочитаешь.

Блок кода

[Регистрация завершена]

Я моргнул. Строка не исчезла.

Блок кода

[Статус: внешний] [Целостность: 71%] [Ошибка 0x1F: источник не классифицирован]

— Что это, — сказал я. Не спросил. Просто сказал в пустоту, потому что голос в собственной голове звучал чуть менее безумно, чем тишина.

Строки висели ещё секунду и погасли, как гаснет лампочка, когда щёлкаешь выключателем: не постепенно, а сразу.

Я сидел в грязи и ждал, когда они вернутся. Они вернулись через минуту, но другие:

Блок кода

[Состояние: кровопотеря] [Состояние: переохлаждение]

— Спасибо, — сказал я. — Очень помогло.

Никакой паники не было. Я это помню точно: не было истерики, не было «этого не может быть». Была тупая, тяжёлая сосредоточенность, как у человека, который упал с лестницы и первым делом проверяет, целы ли ноги. Мёртв? Похоже. В раю? Не похоже. В аду — тем более: в аду хотя бы тепло.

Я находился в другом мире, в чужом теле, с чужой памятью, и единственное, что мне об этом сообщило, — сухая строчка про какую-то ошибку.

Мне хотелось смеяться. Я не стал: было слишком холодно.

Дальше я сделал то, что сделал бы любой на моём месте, — осмотрелся.

Слева от канавы, метрах в семи, лежал человек.

Я заметил его не сразу: он сливался с грязью, потому что был одет в такое же тряпьё. И потому что от него почти ничего не осталось.

Мужчина. Лицо — половина лица. Рука вывернута так, как не выворачивается у живых. Из-под рёбер на землю вывалилось что-то тёмное и блестящее, и я очень быстро понял, что это, потому что пахло именно оттуда — сладковато и тошнотно.

Я отполз назад, на четвереньках, и меня вырвало в канаву.

Секунд двадцать я сидел, упершись лбом в мокрую глину, и слушал, как колотится сердце.

Потом вытер рот и заставил себя посмотреть ещё раз.

Следы. Вокруг тела — следы: глубокая колея, будто что-то тяжёлое тащили; втоптанные пятна крови; и отпечатки лап. Не человеческих. Больших, с четырьмя пальцами, и между ними — перепонка, как у гуся.

Я посмотрел на свои руки. На сбитые костяшки.

— Понял, — сказал я тихо. — Тут не гуляют.

И в этот момент в голове опять что-то щёлкнуло.

Не мысль — картинка. Короткая, обрывочная, чужая. Олесь бежит по этой дороге. Ночь. За спиной — топот. Он оборачивается через плечо и не успевает: что-то бьёт его в бок, и он падает в эту канаву, лицом в грязь, и последнее, что он видит, — собственные руки, которые шарят по глине, ища опору.

Картинка кончилась. Я сидел в той же позе, в которой умер этот парень.

Меня затрясло — мелко, противно, изнутри. Не от холода.

— Слышишь, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Я не знаю, кто ты. Но я тебя не выбирал.

Тишина. Даже ворон не было.

— Ладно, — сказал я, потому что говорить было легче, чем молчать.

Я встал.

Точнее, попробовал. Первая попытка закончилась тем, что я снова сел в грязь и очень внимательно изучил небо. Вторая — вышла: я оперся на колено, потом на что-то торчащее из земли, потом выпрямился, и меня качнуло так, что я чуть не упал обратно.

Стоять было больно. Не там, где я ждал: не голова, не спина, а всё сразу. Ломило кости. Колени дрожали. Кожа на животе была липкой и горячей.

— Кровопотеря, — сказал я. — Ну да.

Я ощупал себя: рёбра целы, ключица цела, на боку — длинная рваная ссадина, но не глубокая. Штанина на левой ноге потемнела от крови, и когда я её задрал, то увидел то, что не хотел видеть: царапины. Четыре параллельные, как от грабель. Не глубокие, но грязные, с набившейся землёй.

Пахло от меня, как от помойки. Холод пробирал до костей.

Я стоял в канаве у чужой дороги в чужом мире и понимал, что если сейчас не найду тепло и воду, то всё это — две луны, Система, ошибка 0x1F, — закончится в течение пары часов, и очень буднично.

Дорога шла на север и на юг. На севере силуэты домов, и одно пятно чуть светлее — то ли окно, то ли дым. На юге темно и ровно.

Я выбрал север.

Шёл я плохо. Первые сто метров — как пьяный: ноги ставил широко, чтобы не упасть, и всё время смотрел под них, потому что земля казалась неровной, будто её кто-то наклонил.

Сапоги хлюпали. Трава была мокрая и резала штанину. Ветер дул в лицо и нёс запах дыма — настоящего, печного, — и я шёл на этот запах, как животное.

Метров через двести я остановился и обернулся.

За спиной, там, где я оставил тело, было тихо. Но тишина была неправильная. Не пустая, а выжидающая. Так бывает в лесу, когда все птицы замолкают одновременно.

Я стоял и слушал.

И услышал.

Не шаги. Шаги я бы узнал. Это было шуршание — сухое, широкое, как если волочить мешок с песком по гравию. Оно шло с юга, оттуда, откуда я пришёл, и приближалось медленно, но уверенно, будто знало, куда я пойду.

Я попятился. Камень под сапогом щёлкнул.

Шуршание остановилось.

Секунду ничего не было. Потом в темноте, метрах в тридцати, что-то поднялось — не встало, а именно поднялось, как поднимается на дыбы лошадь, только это было не похоже на лошадь. Большое. Узкое. И у него было две головы. Или одна, которая поворачивалась слишком быстро.

Я побежал.

Бежал я, наверное, секунд десять, прежде чем понял, что бегу не туда. Ноги несли меня обратно, к канаве, к телу, к тупику, потому что там была хоть какая-то знакомая земля.

Оно догнало меня у самой канавы.

Я не видел, как оно бьёт. Я почувствовал: удар пришёлся по спине, плашмя, и меня швырнуло вперёд, в грязь, лицом. В рот набилась земля. В ушах зашумело.

Сверху навалилась тяжесть и запах — тот самый, сладковатый, с железом.

Я закричал и перевернулся на спину, вслепую выставив руки.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор не могу объяснить спокойно.

Оно задело меня лапой — распороло предплечье, от локтя до кисти, — и кровь, моя кровь, брызнула ему на морду. Тёмная, густая, она потекла по его коже, и там, где она текла, кожа под ней пошла волной.

А моя рука начала меняться.

Сначала боль — такая, что я на секунду перестал видеть. Потом кость под кожей задвигалась, будто кто-то изнутри переставлял её по частям. Кожа натянулась, посинела, покрылась чем-то жёстким, похожим на корку. Пальцы удлинились. Ногти — я это видел, я это видел вблизи, в двух ладонях от лица, — стали толстыми и тёмными, как у зверя.

Я не думал. Не выбирал. Просто в голове прозвучало сухое, как отчёт:

Блок кода

[Оттиск: каменный] [Износ: 12%]

И моя рука, чужая, тяжёлая, сама сжалась в кулак и ударила.

Попала в морду. Я почувствовал, как хрустит — не его кость, а моя, где-то в кисти, — и одновременно как оно отлетает назад, как мешок, сбитый с телеги.

Оно взвизгнуло. Не зарычало — взвизгнуло, тонко и обиженно, как собака, которой наступили на лапу. Попятилось. И в темноте я увидел, как оно уходит, припадая на одну сторону.

Я лежал в грязи. Рука горела так, будто её держали в костре. Кожа на ней медленно, с мерзким ощущением, как отдирают пластырь, возвращалась обратно: корка трескалась и опадала, пальцы укорачивались. Боль ушла не сразу — она осталась где-то внутри, в кости, глухая и постоянная.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 12%] [Состояние: перелом (кисть)]

— Ага, — сказал я в грязь. — Спасибо.

Откуда-то сверху, с дороги, раздался голос.

— Эй! Кто там? Живой?

Я поднял голову.

Надо мной стоял человек с факелом. Свет бил в глаза, и я видел только силуэт: широкий, в плаще, с чем-то длинным в руке — то ли копьё, то ли рогатина.

— Живой, — сказал я. Голос не слушался, сорвался на хрип. — Пока.

Человек помолчал. Потом сплюнул в сторону и сказал, с той интонацией, с какой говорят о погоде или о ценах на соль:

— В Горелом, что ли, кто?

Я не ответил.

И он, видимо, понял моё молчание по-своему, потому что вздохнул и добавил:

— Ладно. Вставай, горелый. Тут стоять — сам понимаешь.

Я поднялся. Точнее, встал на колени, потом на ноги, и мир качнулся, но устоял.

Факел приблизился. Я увидел лицо: обветренное, в глубоких морщинах, с седой щетиной и глазами, которые смотрели на меня без всякого удивления — как на ещё одну неприятность в длинном списке неприятностей.

— Как звать-то? — спросил он.

Олесь. Олесь, девятнадцать, деревня Горелое, долг мельнику.

— Олесь, — сказал я.

Он кивнул, будто именно это и ожидал услышать, и повернулся, не дожидаясь меня.

— Идём, Олесь. До Края версту с гаком, а ночью тут гуляет всякое.

Глава 2. Первая кровь

Звали его Ероха.

Он сказал это сам, без вопроса, когда мы отошли шагов на двадцать:

— Ероха. Возчик. Соль везу.

— Олесь, — сказал я второй раз, потому что первое, видимо, не прозвучало.

— Слышал.

Больше он не разговаривал. Шёл впереди, держал факел высоко, и я видел его спину: широкую, сутулую, в плаще, который когда-то был зелёным, а теперь стал цветом грязи. За поясом у него торчал топор — маленький, с коротким топорищем, каким не рубят дрова, а бьют.

Мы шли по обочине. Справа тянулась дорога, разъезженная, в лужах, которые блестели даже без луны. Слева — поле, чёрное, и над ним туман стоял по колено, как молоко в блюдце.

Ноги у меня не слушались. Левая была как чужая, кисть горела ровно и зло, а каждый шаг отдавал в неё — тук, тук, тук, — будто внутри кто-то бил в колокол с очень плохим слухом.

— У тебя рука, — сказал Ероха, не оборачиваясь.

— У меня.

— В кулак не сожмёшь?

Я попробовал. Три пальца согнулись, мизинец и безымянный не шевельнулись вовсе.

— Частично.

Он хмыкнул. В этом хмыканье было примерно столько же сочувствия, сколько в объявлении о повышении цен.

— Дойдём — покажу, где костоправ. Он за козу берёт, за человека — по-божески.

— А если нет козы?

— Тогда за деньги, — сказал он. — Это тоже принимают.

Дорога свернула, и мы вошли в тень. Тени здесь были странные: не от луны, а от чего-то ещё, будто свет падал сбоку и снизу. Я поднял голову и опять увидел две луны. Малая висела прямо над дорогой и была похожа на ноготь, отросший не туда.

— Ероха.

— Ну.

— Что это за место?

Он остановился. Повернулся ко мне, посмотрел — не в глаза, а куда-то в район груди, будто там было написано объяснение.

— Ты что, — сказал он, — головой приложился?

— Приложился, — согласился я.

Он молчал секунд пять. Потом сплюнул.

— Кромка это. Куда ты собрался-то, если не знаешь?

— В Край.

— Ну вот, — сказал он. — Кромка. От Горелого до Края — Кромка, и с обеих сторон — всё, что за стеной.

— А что за стеной?

— А вот это, — он поднял факел, и свет выхватил из темноты часть поля, — и есть за стеной.

Я посмотрел. Там ничего не было. Просто поле, туман и темнота.

— Спасибо, — сказал я. — Стало понятнее.

Он снова хмыкнул и пошёл дальше.

Мы шли ещё с полчаса, и дорога вывела нас к кресту.

Он стоял у обочины, покосившийся, из двух досок, и на нём не было никакого распятия — только вырезанный круг с насечками, как на иконе в доме матери.

Ероха остановился.

— Привал.

Он снял с плеча мешок, сел на камень и достал хлеб.

Я сел рядом.

— Это что? — спросил я, кивнув на крест.

— Памятник.

— Кому?

— Двоим. — Он жевал. — Ездили в Соль, не вернулись. Восемь лет назад.

— Что с ними стало?

— А кто ж знает. — Ероха посмотрел на дорогу. — Может, падальщики. Может, степные. Может, само.

— Само?

— Само, — сказал он. — Бывает, что человек идёт-идёт, а потом его нет. И вещи на месте, и лошадь стоит, а его нет.

Он отломил кусок и протянул мне.

— Ешь. Дальше хуже дорога.

Хлеб был чёрствый, но вкусный. Я жевал и смотрел на крест.

— Ероха.

— Ну.

— А ты давно возишь?

— Двадцать лет. — Он посмотрел на меня. — С шестнадцати.

— И ничего?

— А что «ничего»?

— Ну, не убили же.

— Не убили, — согласился он. — Пока.

Он помолчал.

— У меня брат был. Старший. Он тоже возил, только не соль, а железо. — Ероха сплюнул. — Поехал в Гнилой Брод и не вернулся.

— Нашли?

— Нашли лошадь.

— Страшно? — спросил я.

Он посмотрел на меня, как на дурака, но без злости.

— А ты как думаешь?

— Думаю, страшно.

— Страшно, — сказал Ероха. — Только если думать об этом каждый раз — с ума сойдёшь. Я не думаю.

Он встал, отряхнул штаны.

— Я думаю о другом. О том, сколько дадут за мешок в Крае, и сколько стоит соль в Горелом, и где я переночую. Если думать про это — жить можно.

Пошли дальше.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что этот человек двадцать лет ездит по одной и той же дороге, между двумя деревнями, и знает, что в любой момент может не доехать. И всё равно ездит.

— Ероха.

— Ну.

— А зачем?

— Что зачем?

— Возить. Если каждый раз можешь не доехать.

Он долго молчал.

— А зачем ты шёл? — спросил он наконец.

— Куда?

— Не знаю. Куда ты шёл, когда тебя этот… — он мотнул головой назад, — догнал?

Я не ответил.

— Вот и я не знаю, — сказал Ероха. — Просто иду.

Телега стояла в ложбине, наполовину съехав в кювет.

Лошадь — гнедая, костлявая, с обрубком хвоста — стояла там, где её бросили, и смотрела на нас с таким видом, будто всё это время ждала, когда же наконец придут идиоты, которые её вытащат.