Внешник

Он подошёл через минуту.

— Дядь.

— Чего?

— Ты не здешний.

— И что?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Просто здешние так не стоят.

— Как?

— Как будто всё в первый раз.

Гмыря за спиной хмыкнул.

— Иди, — сказал он мальчишке. — Он не будет.

— А если будет?

— Тогда я тебя найду.

Мальчишка убежал.

— Кто это?

— Никто, — сказал Гмыря. — Он сегодня тут, завтра там. Таких много.

— И что он хотел?

— То же, что все. — Гмыря поправил мешок на плече. — Проверить, что у тебя в кармане.

К вечеру у меня было: рубаха, штаны, сапоги по ноге и мешок.

И ещё одно понимание, которое я не сразу сформулировал.

Этот мир не был ко мне враждебен. Он вообще меня не замечал.

В нём были свои цены, свои правила, свои воры и свои пироги. И если бы я умер в первый день — в нём бы ничего не изменилось.

От этого было почему-то легче, чем от всех разговоров про внешников.

Гмыря привёл нас не в гарнизон, а сначала к себе — в каморку над конюшней, где пахло сеном и мышами.

— Сидите тут, — сказал он. — Не выходите. Я вернусь к вечеру.

— А если выйдем?

— Тогда я тебя не знаю, — сказал он и закрыл дверь.

Мать села на мешок, развязала узел, достала хлеб, разломила пополам.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, — сказала она. — Ноги откажут.

Я съел. Хлеб был чёрствый, но с коркой, и я жевал её долго, потому что зубы болели.

— Мам.

Она не ответила. Даже не посмотрела.

— Пелагея.

— Что.

— Ты знала, что так будет?

Она помолчала.

— Знала, — сказала она. — Я всегда знала. Ещё когда он родился.

— Почему?

— Потому что он был не такой, — сказала она просто. — Тихий. Всё в окно смотрел.

Она отломила от своего куска и положила в рот.

— Я думала, оно пройдёт. С возрастом.

Я отвернулся к стене.

За стеной, внизу, кто-то чистил стойло, и скребок шаркал по дереву — раз, другой, раз, другой. И от этого звука мне вдруг захотелось домой так сильно, что я вцепился в мешок и зажмурился.

Домой. Не в Край. Не в этот мир. Домой — в Тимашевск, где в холодильнике стоит молоко, где у меня остался телефон на столе, и, наверное, кто-то уже звонил, и никто не отвечает.

К вечеру пришёл Гмыря. С ним — молодой парень, которого я видел в обозе: тот, что спорил про «он говорит, что видел».

— Это Пахом, — сказал Гмыря. — Тебя в патруль с ним.

Пахом был светловолосый, с лицом, которое всё время как будто извинялось. Он протянул руку.

— Здорово.

Я пожал. Рука у него была сухая и тёплая.

— Ты правда троих? — спросил он.

— Двоих.

— Ага, — сказал Пахом с уважением. — Двоих.

Гмыря посмотрел на него, потом на меня, потом сказал:

— Стена. Завтра. К утру быть у третьей башни.

— А форма? — спросил я.

— Форма, — сказал Гмыря, и впервые за всё время я увидел, как он улыбается по-настоящему. — Форму тебе выдадут. А пока не ходи по улицам в этом.

Он ткнул в мою рубаху, в которой была дыра и засохшая кровь.

— И вот что, — сказал он на пороге. — В патруле слушай Пахома.

— Он ведь младше.

— Младше, — сказал Гмыря. — И дурнее. Но он знает, куда не надо ходить. А ты не знаешь.

Пахом ушёл, а я поднялся наверх, на галерею над конюшней, и сел у столба.

Край лежал внизу, весь из огней. Десятки, сотни огней: окна, факелы, жаровни, чьи-то костры во дворах. И глухой, ровный шум, как море: люди, лошади, телеги, музыка, ругань.

Я смотрел на этот город и думал о том, что завтра пойду на стену, и что там, за стеной, — темно.

— Их видно? — спросил я, когда Гмыря вышел на галерею.

— Кого?

— Тварей. Со стены.

— Сначала — нет, — сказал он. — Они как кошки. Сначала ничего, потом вдруг уже сидят на валу и смотрят.

Он сел рядом, тяжело, и вытянул ноги.

— Вот что запомни, парень. Стена — это не для того, чтобы на неё не залезли. Стена — это чтобы ты видел, откуда идут.

— А когда не видно?

— Тогда смотри на чаек, — сказал Гмыря. — Чайки не врут. Если чайки сидят на валу и молчат — значит, внизу кто-то есть.

Ночью я не спал.

Каморка была душная, мать спала на полу, отвернувшись, и я лежал с открытыми глазами и слушал, как внизу лошади переступают в стойлах.

Тихий звук.

Потом — скрип.

Я открыл глаза. Дверь каморки была приоткрыта, и в проёме стоял человек.

Я не видел лица. Я видел только силуэт: высокий, тонкий, в чёрном, с длинными рукавами, из которых не высовывалось кистей.

— Олесь, — сказал он.

Голос был ровный, вежливый. Так говорят люди, которые не сомневаются, что их выслушают.

Я не пошевелился.

— Кто вы?

— Я тот, — сказал он, — кто может объяснить тебе, что с тобой происходит.

Он сделал шаг в комнату. Я услышал, как скрипнула половица, и как под его подошвами что-то щёлкнуло.

— Или, — добавил он, — я могу сделать вид, что не видел тебя у ворот. Как думаешь, что будет лучше?

Блок кода

[Внимание: близость образца] [Неизвестный носитель: признак не определён]

Я сел на мешке.

— Вы не человек, — сказал я.

Он помолчал.

— А ты — с той стороны, — сказал он.

И впервые в этом мире кто-то произнёс это вслух не как приговор, а как факт.

— Сойдёт, — сказал он. — Поговорим?

Глава 8. Патруль

Он сел на край мешка, не спрашивая разрешения, и я увидел его руки.

Их не было.

То есть рукава были — длинные, чёрные, до самых пальцев, и из них ничего не высовывалось. Не обрубки, не бинты. Просто темнота, как будто внутри рукава была дыра.

— Не смотри, — сказал он. — Это невежливо.

— Извините.

— Ничего.

Он сидел очень прямо, и в темноте его лицо было как белое пятно.

— Ты умер, — сказал он. — Там, у себя. И пришёл сюда. Только не спрашивай, как я это понял: я вижу такими, как ты, за версту.

— Кто вы?

— Скажем так: я работаю на человека, которому нужны такие, как ты. — Он чуть наклонил голову. — Живыми.

— На кого?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты поймёшь, — сказал он, — что тебе больше некуда идти.

Он встал.

— Тебя искали у ворот. Двое. Я сказал, что не видел.

— Почему?

— Потому что тебя нашёл я, — сказал он. — И это моя находка.

В дверях он обернулся.

— И ещё. Не пытайся меня… — он поискал слово, — скопировать. Не получится. И будет больно.

— Уже понял.

— Молодец.

Он вышел. Половица скрипнула один раз — и больше ничего.

Я сидел на мешке и слушал, как в конюшне переступают лошади. Мать не проснулась. Или сделала вид.

Блок кода

[Предупреждение: носитель не подлежит копированию]

Эта строчка висела перед глазами, пока я не моргнул.

Утром мне выдали форму.

Она была не новая и не моя. Кафтан из грубой шерсти, тёмно-серый, с чужого плеча — в плечах жал, в поясе болтался. Штаны, сапоги. И ремень с кожаной петлёй для меча.

Меч тоже был не мой. Короткий, с широким лезвием, без всяких украшений, с рукоятью, обмотанной шнуром. Я взял его в правую руку, взвесил.

Тяжёлый. Тяжелее, чем кажется.

— Не маши, — сказал Пахом. — Пока не научишься.

— А когда научусь?

— Тогда тоже не маши, — сказал он и засмеялся. — Машут только в кино.

— В чём?

Он посмотрел на меня как на дурака.

До утра я не спал.

Койка была короткая, и я всё время сползал. В казарме пахло мокрой шерстью и чужими ногами. Кто-то храпел, кто-то разговаривал во сне.

Я встал.

Во дворе было холодно и пусто. Над стеной висела та полоса — бледная, ровная, — и от неё не было света, только какое-то серое свечение, от которого всё становилось плоским.

Я сел на ступеньку.

— Не спится?

Я вздрогнул.

Сухой стоял у стены, в двух шагах, и я не слышал, как он подошёл.

— Не спится.

Он кивнул и сел рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки.

Мы сидели и молчали.

Сухой был из тех людей, рядом с которыми не хочется говорить.

Не потому, что он был страшный. Наоборот: лицо у него было спокойное, даже доброе, и глаза как у человека, который давно всё решил.

Он просто молчал так, что твоё собственное молчание становилось нормальным.

— Тебя как зовут? — спросил я. — По-настоящему.

Он посмотрел на меня.

— Сухой.

— Это прозвище.

— Да.

— А имя?

Он помолчал.

— Не помню, — сказал он.

Я не понял, шутит он или нет.

— Как это?

— А ты как думаешь? — сказал Сухой. — Я двадцать лет в страже. Меня двадцать лет зовут Сухим. Кто теперь вспомнит, как меня звали?

Он достал кисет, свернул самокрутку, закурил.

Дым пах не табаком, а чем-то травяным.

— Хочешь?

— Не курю.

— И правильно.

Он курил медленно, и я смотрел, как тлеет бумага.

— Завтра в патруль, — сказал он.

— Знаю.

— С Пахомом.

— Да.

Сухой кивнул.

— Хороший парень.

— Вы его знаете?

— Всех знаю. — Он затянулся. — Слушай. Там, за стеной, есть правило. Одно.

— Какое?

— Не отрывайся.

Он повернул голову.

— Понял? Не отрывайся. Ни от кого. Бежать наверх, за помощью, за стрелами, за чем угодно — не отрывайся. Если рядом кто-то есть — ты в порядке. Если никого — ты мёртвый.

— Даже если…

— Даже если. — Он докурил и затоптал. — И второе. Смотри не на тварей.

— А куда?

— На землю. — Он поднялся. — Твари приходят с той стороны, откуда их ждёшь. А то, что тебя убьёт, обычно приходит сзади.

Он ушёл.

Я сидел на ступеньке до рассвета.

Полоса висела над стеной, и в ней ничего не двигалось.

Стена изнутри была не такой, как снаружи.

Снаружи — просто стена. Изнутри — лестницы, переходы, галереи, ниши, где стояли бочки с водой и песком, и узкие щели в полу, через которые, как объяснил Пахом, льют кипяток.

— А если не кипяток?

— Тогда кипяток.

Наверху было ветрено. Ветер дул с той стороны, откуда мы пришли, — с юга, — и нёс сырость и запах гари. Где-то там, далеко, всё ещё горело Горелое.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз.

За стеной был ров, потом вал, потом — поле. Серое, мокрое, с клочьями тумана. И тишина.

— Ничего не видно, — сказал я.

— И хорошо, — сказал Пахом. — Значит, никого.

Он стоял рядом, опершись на копьё, и щурился.

— Красиво, вообще-то, — сказал он. — Если не думать.

— А ты не думаешь?

— Привык.

Патруль был из четырёх: я, Пахом, старик по прозвищу Сухой и мужик по имени Дёма.

Сухой не разговаривал вообще. Он просто шёл и смотрел в одну точку перед собой. Дёма разговаривал за всех — про то, как раньше было лучше, про то, что начальство ворует, про то, что раньше на Кромке было больше дичи и меньше тварей.

— Раньше, — говорил он, — мы за стену ходили как на прогулку. А теперь иди, попробуй.

— А что теперь? — спросил я.

— А теперь оно само к нам приходит.

Мы шли по внешнему обходу — по узкой тропе вдоль вала, между рвом и полем. Слева был вал, справа поле. Я шёл третьим, за Пахомом, и смотрел на его спину.

— Слушай, — сказал Пахом, обернувшись. — Ты вот что. Если увидишь что-то — не кричи сразу. Сначала покажи рукой.

— Почему?

— Потому что крик слышно за версту, — сказал он. — А если это не тварь, а собака, ты будешь дураком.

— А если тварь?

— Тогда кричи, — сказал он. — Но сначала покажи.

Пахом рассказывал про себя всю дорогу, и я это запомнил, потому что потом, много позже, мне часто хотелось этого не помнить.

Он был из деревни под Краем. Отец умер, мать вышла замуж второй раз, и отчим его не бил — что, по его словам, было хуже, потому что не бил и не любил. В стражу он пошёл в шестнадцать, потому что там кормили. Сейчас ему было двадцать два.

— Хочу в городскую, — сказал он. — Там смена короче, и жалованье больше, и стена не трясётся.

— А здесь трясётся?

— Ты не заметил? — Он засмеялся. — Когда ветер в спину — трясётся. Как будто она живая.

Он помолчал и добавил:

— У меня девушка есть. В слободе живёт, у кожевника. Как переведусь — поженимся.

— Давно вместе?

— С зимы, — сказал он. И улыбнулся. — Каждый день хожу мимо её окна.

Я шёл за ним и думал о том, что в моём мире таких ребят, наверное, тоже полно. Двадцать два года, девушка, мечта о тёплой работе. И никто из них не собирается умирать.

Чайки замолчали первыми.

Я не сразу понял, что не так. Просто шёл и слушал — ветер, шаги, скрип кожи, — и вдруг заметил, что стало тихо.

Совсем тихо. Даже ветер стих.

— Стой, — сказал я.

Пахом остановился.

— Что?

— Тишина.

Он обернулся. Посмотрел на валуны, на вал, на поле. Потом на первое поле — туда, где стояли вешки, — и на птиц, которые сидели на этих вешках и не двигались.

Он поднял руку. Это был знак.

Дёма за спиной сразу перестал говорить. Я услышал, как он выдохнул и как заскрипело древко копья, когда он взял его обеими руками.

— Двое, — сказал Сухой.

Он сказал это очень тихо, но я услышал каждое слово.

— Слева, у камней. Двое. И третий за валом, не видно, но он там.

Я посмотрел на камни.

И увидел.

Они сидели на корточках.

Я не сразу их разобрал — они были серо-коричневые, как камни, — и только когда один пошевелился, я понял, что это такое.

Оно было размером с человека, только шире, и стояло на четырёх лапах. Сверху — горб, из которого росло два рога, не вверх, а в стороны, короткие и толстые, как обрубки.

Рогач.

— Стоять, — сказал Пахом. — Не беги. Он тогда… — он не договорил, потому что первый рогач уже поднялся.

Он поднялся тяжело. Не как собака — как корова, которая встаёт с земли. И затрусил на нас — не спеша, но по прямой.

— Копья! — крикнул Дёма.

И всё стало быстро.

Первый рогач шёл на Пахома.

Пахом закричал — не от страха, а чтобы придать силы, — и ударил копьём. Попал в горб. Копьё скользнуло, и рогач мотнул головой, и Пахом отлетел в сторону, как кукла, и упал в ров.

Второй шёл на меня.

Я держал меч обеими руками. Меч был тяжёлый. Он вдруг стал ещё тяжелее.

Рогач трусил, и его глаза были прямо передо мной — маленькие, чёрные, невыразительные. У него из пасти шла слюна и капала на землю, и там, где капала, трава становилась белой.

Я ударил. Сверху, как дровосек.

Меч попал в горб и застрял.

Рогач заревел — я никогда не слышал, чтобы так ревели, — и дёрнулся, и меня потащило за мечом, и я понял, что не могу его отпустить, потому что если отпущу — останусь без оружия.

Что было дальше, я помню кусками.

Помню Дёму, который ударил в рогача копьём сбоку, в брюхо, и как копьё вошло туда, и как оттуда что-то вылилось.

Помню Сухого, который молча стоял над Дёмой и бил подгрудок — ритмично, коротко, как кузнец.

Помню себя на земле, придавленного, и рогач, который пытался дотянуться до моего лица, а я держал его голову руками и чувствовал, как кожа на моих ладонях начинает гореть.

Пахом кричал.

Я нашёл его потом, в рову. Он лежал на спине, и у него была вспорота вся правая сторона, от бедра до подмышки, и из него выходило что-то, чего я не хочу называть.

Он был ещё живой.

Я упал на колени рядом. Руки были в чужой крови — и в его крови тоже, — и я чувствовал, как в левой руке что-то начинает набухать, как будто она хочет измениться, и понимал, что не могу, потому что не знаю, что оттуда выйдет, и потому что мне было не до того.

— Пахом. Пахом, смотри на меня.

Он посмотрел. У него был очень спокойный взгляд, как будто ему уже сказали то, что он хотел знать.

— Ты, — сказал он.

— Лежи, не двигайся.

— Я и не двигаюсь, — сказал он. И это была правда.

Он попытался что-то сказать ещё. Я наклонился.

— У тебя рука… — сказал он и вдруг улыбнулся — странно, не к месту, — и добавил: — Только… не девочке моей.

Потом он перестал дышать.

Я сидел рядом и держал его за руку, и рука была тёплая ещё минуты две, а потом стала как чужая.

Блок кода

[Цель устранена: 2] [Опыт: 25]

— Заткнись, — сказал я.

Я сидел рядом с ним, пока не подошли остальные.

Первым пришёл Сухой. Он посмотрел на Пахома, потом на меня, потом присел и закрыл ему глаза — двумя пальцами, легко, как будто поправил одеяло.

— Вставай, — сказал он.

— Подожди.

— Вставай, — повторил он. — Здесь стоять нельзя.

Дёма подошёл молча. У него была рассечена бровь, и кровь засохла на половине лица.