Эфириада

– Чего надо? Дешёвые есть вон там, на нижней полке. Мерить быстро, без соплей.

Иван Андреевич подошёл к торговцу зеленью, старому волку с седыми ушами и длинным хвостом, на котором не хватало половины шерсти.

– Скажи, отец, – спросил он, протягивая монетку. – А почему на вас, на зверолюдей, так смотрят? Ну, на хвосты эти, на уши?

Торговец хмыкнул, принимая монету:

– Ты, видать, действительно с севера, человек. У нас тут это всё – жизнь. Красивый хвост – значит, род знатный. Уши ровные, острые – порода чистая. А уродов вроде меня, – он дёрнул облезлым хвостом, – никто в расчёт не берёт. Работай, плати, молчи. В совет не позовут, в гости не пригласят, дочку за тебя не отдадут.

– А если хвост пышный, но уши кривые?

– Полукровка, – сплюнул торговец. – Ни туда ни сюда. Богатые своих за людей не считают, бедные завидуют. Хуже всех.

Иван Андреевич отошёл, переваривая информацию. Значит, внешность здесь – не просто эстетика. Это очень важно, учитывая, что у него нет ни ушей, ни хвоста. И каждый встречный продолжает пялиться на его лысину, словно пытается хорошо рассмотреть своё отражение в зеркале.

Иван Андреевич зашёл в другую таверну, подальше от постоялого двора, чтобы послушать разговоры. Здесь было шумно, накурено, за длинными столами сидели в основном мужчины – грузчики, матросы, ремесленники.

В углу за отдельным столом сидела компания, явно отличавшаяся от остальных. Одежда чище, осанка прямее, и – что сразу бросалось в глаза – хвосты. Длинные, пушистые, ухоженные. Уши – острые, с кисточками, без единого изъяна. Они пили вино (дорогое, явно не пиво), смеялись и бросали на остальных посетителей снисходительные взгляды.

– Смотри, – шепнул сосед Ивана, пьяный матрос с облезлым кошачьим хвостом. – Это знатные. Из самой Варшавы приехали, говорят. У них хвосты – закачаешься.

– И что? – не понял Иван. – Они лучше вас?

– Лучше, – матрос вздохнул и налил себе ещё. – У них род чистый. Уши без изъянов, хвосты пушистые. Значит, они настоящие. А мы… – он дёрнул своим хвостом, на котором шерсть торчала клоками. – Мы так, обрубки. Для работы годимся, а для жизни – нет.

Иван Андреевич присмотрелся к знатным. Один из них, молодой лис с золотистым хвостом, перехватил его взгляд и презрительно скривился. Потом что-то сказал своим, и все четверо уставились на Ивана. Тот, не отводя взгляда, спокойно поднял кружку и отпил пива.

– Эй, человек! – окликнул его лис. – Ты чего вылупился? Хвоста захотел?

Компания заржала.

Иван Андреевич поставил кружку и ровно ответил:

– Просто смотрю, как тут у вас устроено. Интересно.

– Интересно ему, – лис поднялся, подошёл ближе. Хвост его покачивался медленно, важно. – Слушай, человек. Ты здесь чужой, и тебе, может, странно. Но у нас так: если у тебя хвост жидкий или уши кривые – ты никто. А если у тебя их вообще нет… – он усмехнулся. – То ты даже не пойми кто. Так что сиди и не отсвечивай, понял?

Иван Андреевич спокойно выдержал его взгляд. Рука уже сжалась в кулак, но он заставил себя расслабиться. Не время. Пока не время.

– Понял, – сказал он ровно. – Спасибо за разъяснение.

Лис хмыкнул, не ожидая такой покладистости, и вернулся к своим.

Матрос рядом восхищённо выдохнул:

– Ты чего, жить надоело? С ними шутки плохи. Они тебя за такое и покалечить могут.

– Могут, – согласился Иван Андреевич, допивая пиво. – Но не сегодня.

Он вышел из таверны и долго стоял у входа, обдумывая полученную информацию. Социальная структура этого мира начинала проясняться. Чистокровные – элита. Нечистокровные – изгои. Уроды – низшие слои общества. Люди – вообще за гранью классификации.

Стоп, а тут вообще есть люди без ушей и хвостов?

И это они считают «естественным порядком», – подумал он. – А ведь всего чуть больше недели назад, по моим меркам, это были просто модные причуды бездельников. Как быстро мир забывает правду.

Он усмехнулся и пошёл

Иван Андреевич нашёл кузницу по подсказкам прохожих – в конце узкой улочки, где воздух дрожал от жара и звон металла разносился на всю округу. Вывеска над входом изображала наковальню и молот, а над ней – бычьи рога, грубо вырезанные из дерева.

Внутри было жарко, как в аду. В центре помещения, у горна, стоял он – огромный детина под два метра ростом, с бычьими рогами, загибавшимися в стороны, и маленькими круглыми ушами, которые едва виднелись из-под спутанных волос. Короткий хвост хлестал по ногам, когда он двигался. Руки – как брёвна, в каждой чувствовалась сила, способная гнуть железо как солому.

– Чего надо, бесхвостый? – рявкнул кузнец, даже не оборачиваясь. Он продолжал бить молотом по раскалённой полосе металла, и каждый удар отдавался в груди Ивана Андреевича.

– Инструменты нужны, – спокойно ответил Иван, подходя ближе. – Молотки особые, зубила, ключи. Вот список.

Он протянул лист бумаги, на котором аккуратным почерком перечислил всё необходимое для сборки и разборки станка.

Кузнец наконец обернулся. Окинул взглядом лысую голову, отсутствие хвоста, тощую (по его меркам) фигуру и скривился.

– Ты мне тут указывать будешь? – прорычал он. – Слабак без хвоста? Убирайся, пока я тебя самого не сломал.

Иван Андреевич вздохнул. Это начинало надоедать.

– Послушай, мне нужны инструменты. Я заплачу. Хорошо заплачу.

– Деньги? – кузнец расхохотался. – Да мне твои деньги не нужны. Я работаю только для тех, кто достоин. А ты… – он оглядел Ивана с ног до головы, – ты даже хвоста не имеешь. Что ты за зверь такой? Никто.

Иван Андреевич помолчал, глядя на этого гору мышц, и вдруг его осенило.

– Ты сильный, – сказал он. – Я вижу. А давай проверим, кто сильнее?

Кузнец уставился на него, не веря своим ушам.

– Ты? Со мной? – он снова заржал, но в глазах мелькнул интерес. – Ты хоть понимаешь, что я быка голыми руками валю?

– Понимаю, – кивнул Иван. – Но я предлагаю армрестлинг. Победитель получает право диктовать условия.

Кузнец оглянулся на своих подмастерьев – двух молодых парней с бычьими ушами, которые с интересом наблюдали за сценой. Те заулюлюкали.

– Давай, хозяин, покажи ему!

– Сделай из него лепёшку!

Кузнец усмехнулся и вытер руки промасленной тряпкой.

– Ладно, бесхвостый. Садись. Я сломаю тебе руку, но это будет уроком для всех, кто суётся не в своё дело.

Они сели за тяжёлый дубовый стол, заляпанный маслом и окалиной. Кузнец положил свою ручищу – с кулак размером с голову Ивана – на столешницу. Иван положил свою. Контраст был разительный: рука кузнеца походила на окорок, рука Ивана – на сухую ветку.

Подмастерья обступили их, предвкушая зрелище.

– Начали! – крикнул один.

Кузнец надавил сразу, со всей дури, явно рассчитывая покончить с этим в секунду. Иван напрягся, но не только мышцами – включился холодный расчёт. Он сместил локоть ближе к себе, уменьшая плечо рычага, и принял нагрузку на кость, а не на бицепс. Эфириалы внутри заработали, закачивая энергию в мышцы, но главное было не в них. Главное – физика. Чем ближе точка приложения силы к оси вращения, тем труднее противнику тебя перебороть. Кузнец, полагаясь на грубую мощь, даже не подумал о правильной постановке руки. Он давил с вытянутого локтя, проигрывая в механическом преимуществе. Кузнец нахмурился. Налёт снова. Ещё. Пот начал выступать у него на лбу.

– Что… что за чертовщина? – прохрипел он, пытаясь сдвинуть руку Ивана с места.

– Слабоват ты, – спокойно заметил Иван. – Может, мне пора?

И он начал медленно, неуклонно прижимать руку кузнеца к столу, используя не столько силу, сколько правильный рычаг – толкал от себя, заставляя противника тратить энергию впустую. Тот побагровел, напряг все мышцы, но было бесполезно. С диким скрежетом его кулак коснулся столешницы. Тишина.

Подмастерья смотрели на Ивана с открытыми ртами. Кузнец тяжело дышал, глядя на свою поверженную руку, потом на Ивана.

– Ты… ты кто? – выдавил он.

Иван Андреевич поднялся, отряхнул рукав.

– Я тот, кто выжил, – ответил он. – И сейчас я тебе кое-что объясню. Ты думаешь, что ваши хвосты и уши – это признак силы и чистоты крови? Что вы, «красивые», лучше нас, «бесхвостых»?

Кузнец молчал, но в глазах его читалось: «А разве нет?»

–В дикой природе выживает не самый красивый, – продолжил Иван. – Выживает наиболее приспособленный. Тот, кто может бороться, терпеть, приспосабливаться. Вы тут расселись, хвостами меряетесь, а настоящая сила, – он постучал себя по виску, – вот где. И в мышцах, – он показал на свои руки, – но не только в них. А ещё в голове, в знании законов природы. Я тебя победил не потому, что я сильнее физически. Я победил, потому что знаю, как работает рычаг. А ты просто давил как бык.

Кузнец смотрел на него долго. Потом медленно кивнул.

– Понял, – сказал он хрипло. – Какие инструменты тебе нужны?

Через час Иван Андреевич вышел из кузницы с тяжёлым мешком, в котором лежали заказанные инструменты: плоские отвёртки, сделанные примерно по рисунку, молоток, примитивные пассатижи, маленькая монтировка с гвоздодёром и металлический лом – сделанные на совесть, из хорошей стали. Кузнец не взял с него денег. Сказал, что это плата за науку.

Иван Андреевич и дальше бы обучал кузнеца-быка диковинным инструментам, да только уже вечерело, и он отправился обратно на постоялый двор.

Иван Андреевич сидел за своим столом в углу общей залы, потягивая тёплое пиво. Вокруг шумели, смеялись, спорили, а он смотрел на мелькающие хвосты и уши и думал.

Красивые и некрасивые. Чистокровные и полукровки. Пышный хвост – пропуск в высшее общество, жидкий – клеймо изгоя. Такая простая, такая звериная логика. Но откуда она взялась?

Он вспомнил разговор с кузнецом, его презрительный взгляд на «бесхвостого». Вспомнил, как легко победил его, используя не силу, а знание рычага. И вдруг пазл сложился.

Катастрофа. Первые годы после неё. Ядерная зима, холод, голод, болезни, мутанты какие-то. Кто выживал? Кто был лучше приспособлен?

Он представил себе тех, кто успел сделать модификации до катастрофы. Не просто уши и хвосты для красоты – а настоящие улучшения. Усиленные мышцы, ускоренный метаболизм, обострённые чувства, регенерация. Те, кто вложился в своё тело по-настоящему, а не для понтов.

Они выживали. Они были сильнее, быстрее, выносливее. Они видели в темноте, слышали лучше, восстанавливались после ран. В мире, где рухнула вся технологическая инфраструктура, эти люди стали новой элитой. Естественный отбор, только ускоренный и направленный человеческой волей.

А их дети наследовали эти улучшения. Генетические модификации, встроенные в ДНК, передавались дальше. Поколение за поколением, черты закреплялись. Но внешние признаки – уши, хвосты – стали маркерами. Если у тебя уши острые, значит, предки были сильными. Если хвост пышный – значит, род чистый, спустя много поколений сохранились улучшения.

А те, у кого уши кривые, хвост жидкий – это те, чьи предки либо не делали модификаций вообще, либо делали частично, либо смешивались с «обычными» людьми. Они слабее. Не физически даже – социально. Их считают «недоделанными», потому что в их крови меньше той самой силы, что позволила выжить в первые годы.

Он усмехнулся горько.

И никто уже не помнит, что эти уши и хвосты были просто косметикой. Модой. Глупостью бездельников. Триста лет назад люди ставили себе импланты, чтобы выглядеть «интереснее». А теперь их потомки считают это знаком божественного избранничества.

Он посмотрел на отражение своей лысины в кружке пива.

Я для них – никто. Бесхвостый урод. Но я выжил потому, что у меня были технологии другого рода. Криокапсула. Эфириалы в теле. Знания. А они выжили потому, что их предки были сильнее. И теперь они считают себя высшей расой.

Ирония судьбы.

Но самое смешное, что в их логике есть зерно истины. Те, у кого больше модификаций, действительно были более приспособлены к миру после катастрофы. Они и сейчас приспособлены лучше. Физически они сильнее, выносливее. Просто они забыли, что это не дар богов, а технология. Такая же, как мои эфириалы. Только встроенная в тело, а не плавающая в воздухе.

Он допил пиво и поставил кружку на стол.

Интересно, что будет, если они узнают правду? Что их «чистая кровь» – это просто генетический код, который можно редактировать? Что «красота» – это не благословение, а просто удачная комбинация нуклеотидов? Что любой «некрасивый» может стать таким же, как они, если у него будет доступ к эфириалам и знаниям?

Он усмехнулся.

Пожалуй, я оставлю это знание при себе. Пока. Как говорится, информация – это власть. А власть я собираюсь получить совсем другую.

Он поднялся и пошёл к лестнице, ведущей в его комнату. За спиной шумела таверна, мелькали хвосты, сверкали уши. Мир, построенный на песке, который никто уже не помнил.

Но я помню. И это моё преимущество.

Утро выдалось солнечным, но прохладным – над морем тянуло сыростью. Иван Андреевич вышел с постоялого двора и направился к конюшням, которые Ядвига указала ещё вчера: «Добротные, хозяин – старый знакомый, не обманет».

Конюшни располагались у северных ворот, рядом с небольшим рынком, где торговали сеном, овсом и прочей живностью. Запах здесь стоял соответствующий – крепкий, навозный, но без зловония. Чисто было, видно, что хозяин следит.

Сам хозяин, здоровенный детина с бычьими ушами и коротким хвостом, как раз выводил из стойла лошадь. Увидев Ивана Андреевича, он замер и уставился во все глаза.

– Ты… человек? – выдавил он наконец.

– Человек, – подтвердил Иван, подходя ближе. – Телега нужна. Небольшая, но крепкая. Чтобы груз возить.

Конюх продолжал пялиться, забыв про лошадь. Та, почувствовав свободу, ткнулась мордой в сено.

– Давненько я людей не видел, – пробормотал он, наконец отводя взгляд. – Лет пятнадцать назад, может, проходил один через город. Молодой был, в доспехах диковинных, с палкой чудной. Помер вроде потом. Редко вы показываетесь.

– Бывает, – коротко ответил Иван, не желая углубляться в тему.

– Ну, пойдём, – конюх махнул рукой в сторону сарая. – Выберешь.

Они прошли мимо стойл с лошадьми, мимо загона с парой коров. В сарае стояло с десяток телег – от маленьких двухколёсных до больших, грузовых, с высокими бортами.

– Вот эта, – конюх ткнул пальцем в небольшую, но крепкую тележку с железными ободами на колёсах. – Добрая, дубовая. Лет двадцать прослужит.

Иван осмотрел, пошатал колёса, заглянул снизу. Действительно добротная.

Да вот только телегой это назвать язык не поворачивается. Это была скорее большая тележка, чем полноценная телега.

– Сколько?

– Пять грошей. Дороговато, но дерево нынче… сам понимаешь.

– Да ни в жизни я не поверю, что это стоит больше одного гроша!

Конюх оказался неожиданно крепким предпринимателем. Очевидно, имея некую монополию на конюшни, он не боялся оттока покупателей, и спустя круг по рынку Иван Андреевич смирился с мыслью о грабительских ценах на перевозку товаров в этом городе.

Иван Андреевич отсчитал пять монеток. Мешочек весил совсем мало.

Конюх принял, всё ещё с любопытством разглядывая лысую голову и отсутствие хвоста.

– Ты надолго в город? – спросил он, пряча деньги.

– На неделю, может, больше. Дела есть.

– Ну, бывай, человек. Если телега сломается – приходи, починим.

Иван кивнул, впрягся в оглобли и покатил тележку к выходу. За спиной слышалось, как конюх бормочет:

– Человек… Надо же, живого увидел…

С телегой Иван Андреевич отправился на другой конец рынка, туда, где торговали живностью. Разумеется, всех его пожитков не хватит, чтобы вымолить у конюха хоть какую-нибудь старую клячу. Ряды тянулись вдоль грязной улочки, воздух здесь был гуще – пахло навозом, сеном и потом.

Но ничего, вьючные животные, это ведь не только же кони?

Ослов продавали в самом конце. Три худые животины стояли, понуро опустив головы, и только один – серый, лохматый, с длинными ушами (самыми обычными, не звериными) – поглядывал на прохожих с философским спокойствием.

– Сколько? – спросил Иван, ткнув пальцем в серого.

Хозяин, пожилой козёл (в прямом смысле – с козлиными ушами и коротким хвостиком), оживился:

– О, пан, отличный выбор! Сильный, молодой, пять лет всего. Двадцать грошей – и ваш!

Иван усмехнулся. За эту цену можно было купить четыре телеги по грабительским ценам. Он покачал головой и, не говоря ни слова, развернулся.

– Пан! Пан! – засуетился торговец. – Пятнадцать! Десять! Восемь, пан, восемь грошей, чтоб мне пусто было!

Иван остановился, обернулся, выдержал паузу и сказал:

– Пять.

Торговец демонстративно схватился за сердце, но через минуту осёл уже перешёл в собственность Ивана Андреевича за шесть грошей и обещание «быть счастливым с этим прекрасным животным».

Осёл, которого Иван мысленно окрестил Борисом, философски принял новую упряжь и позволил привязать себя к телеге.

Теперь путешествие сквозь рынок со всеми пожитками будет намного… э… медленнее…

Осёл Борис, очевидно, размышлял о чём-то своем, иначе почему он так медленно плетётся? На самом деле, Иван Андреевич бы быстрее перевёз тележку самостоятельно.

Хитрый план осла Бориса провалился, и Иван Андреевич терпеливо медленно вёл осла по рынку.

Прохожим он почему-то не нравился. Эй, симпатичный же ослик!

Ну ладно. В любом случае, Иван Борисович никуда не спешит. У него полно времени, на то чтобы купить масляную лампу за 1 грош и провизию – хлеб, крупа, вяленое мясо, соль в сумме за 2 гроша за всё. Ещё грош ушёл на рулон льняной такни, но главным приобретением с рулоном была соломенная шляпа с полями, что надёжно скрывала его лысину. На ней даже есть два бугорка – примерно тут у зверолюдей должны располагаться уши. Почему бы просто не сделать две прорези? Видимо, на то есть причины.

Теперь оставалось главное – найти место для работы.

Иван Андреевич оглянулся по сторонам, поправил шляпу и, стараясь не привлекать внимания, повёл осла с телегой прочь от центра. Не то чтобы он делал что-то противозаконное, ведь пока не доказано…

Он долго петлял по переулкам, пока не выбрался к южной окраине. Здесь город редел, дома становились ниже, беднее, а потом и вовсе кончились, уступив место пустырям и редким постройкам.

Сарай он нашёл почти сразу. Стоял он на отшибе, метрах в ста от ближайшего жилья, покосившийся, с провалившейся крышей, были крепкие, а дверь держалась на честном слове. Внутри пахло мышами и старой соломой, но места было достаточно – и для осла, и для запасов, и для самого Ивана.

– Сойдёт, – сказал он вслух.

Осёл Борис согласно моргнул. Борис жевал сено в углу и наверняка философствовал о чём-то своём. Каждый сам выбирает свой путь.

Уже виднелся закат, и по-хорошему, следовало бы отправиться на постоялый двор. Однако Борис, очевидно, сам о себе позаботиться не сможет. Зато какой-нибудь прохожий вор может позаботиться о нём. А деньги на нового осла с пожитками Ивану Андреевичу сами по себе с неба не упадут.

Утром Иван Андреевич нагрузил телегу инструментами, припасами и отправился в руины. Осёл Борис, философски приняв свою участь, неторопливо тащил телегу по разбитой дороге.

По пути Иван Андреевич мысленно перебирал свои ресурсы. Помимо основного кластера эфириалов в теле, пассивно и активно поддерживающего его организм, вокруг него постоянно витали несколько десятков вспомогательных – он настроил их ещё давно. Вот те, помельче, выполняли роль внешней памяти, храня архивы и чертежи. Сотни тысяч эфириалов, они были подключены непосредственно к нейроинтерфейсу. Наверняка, это те самые что были и 300 лет назад с ним, хотя он и не уверен.

Другие, покрупнее, кластеры в миллионы, были значительно выше, и ловили солнечный свет, преобразуя его в энергию и подпитывая его внутренний резерв и остальные кластеры. В ночное время они играли роль термоэлектрического генератора и воровали лишнее тепло от костра, преобразуя в энергию.

А самые маленькие кружили на периферии – заготовленное оружие на случай внезапной опасности. По несколько десятков тысяч эфириалов, готовых по мысленному приказу вспыхнуть ослепительным светом или ударить узким лучом.

К полудню он добрался до знакомого холма. Руины завода встретили его привычной тишиной. Иван оставил осла у входа, привязав к торчащей железяке, и вошёл внутрь.

В огромном цехе царил полумрак. Разбитые станки, ржавые конструкции, груды металлолома. И огляделся, выбирая место.

Первым делом он мысленно отдал команду: «Сбор кластера. Целевая плотность: один миллиард на кубический метр. Режим: максимальная концентрация. Фоновый режим».

Эфириалы внутри него отозвались, начали медленно вытягивать из окружающего воздуха разрозненные кластеры, стягивая их в рабочую зону. Процесс пошёл. Теперь главное – не мешать, дать им работать, а самому заниматься делом.

Иван подошёл к ближайшей груде металлолома, ухватился за ржавую балку и потянул. Эфириалы внутри усилили мышцы, балка поддалась, с грохотом отлетела в сторону.

Так и пошло. Часы тянулись за часами. Иван разбирал завалы, оттаскивал в сторону пригодный металл, освобождая площадку для будущего станка. Периодически он останавливался, прислушиваясь к показателям сбора кластера – медленно, но верно плотность росла.

Где-то на второй день он услышал знакомый низкий рык. Мутант. Тот самый, что бродил в глубине руин. Иван замер, положив руку на арматуру. Периферийные кластеры, заготовленное оружие, пришли в движение, готовые в любой момент выдать ослепительную вспышку.

Существо показалось в проёме дальнего входа. Огромное, лохматое, с горящими глазами. Оно постояло, глядя на Ивана, повело мордой, принюхиваясь. Потом… развернулось и ушло обратно в темноту.

– Чует, – прошептал Иван, выдыхая. – Чует, что я не просто так.

Работа продолжилась. Иногда мутант возвращался, бродил где-то на границе слышимости, но не приближался. Иван уже не обращал внимания – только следил, чтобы периферийные кластеры были наготове.

К четвёртому дню он разгрёб достаточно места. Гора металлолома уменьшилась вдвое, пригодные куски лежали отдельно. Иван присел передохнуть, проверил показатели – плотность приближалась к миллиарду.

Пятые сутки. Он почти не спал – только короткие перерывы, когда позволял себе прилечь на груду тряпья, брошенную прежними обитателями. Пил воду, жевал сухари и следил за показателями. Осёл Борис, привязанный у входа, давно привык и пасся неподалёку, не пытаясь сбежать – видимо, ему плевать вообще на всё на этом свете, этот мир ему абсолютно понятен, он как будто бы уже сто триллионов миллиардов лет проживает на триллионах и триллионах таких же планет, как эта Земля.

Шестые сутки. Утром Иван открыл глаза и понял: готово. Плотность достигла миллиарда. Вокруг него, в радиусе нескольких метров, воздух буквально звенел от напряжения. Эфириалы ждали команд.

Иван поднялся, отряхнул комбинезон и подошёл к куче отобранного металла.

Через час на площадке стоял примитивный, но вполне рабочий станок. Хотя станком это назвать было бы прямо скажем преувеличением. Это была огороженная зона в виде стола с двумя ящиками. В первом лежала груда металолома, второй пустой. Над ними сконцентрирован кластер – результат сбора по команде. Между прочим, сбор этого кластера занял почти 6 суток. Вот настолько велико число в миллиард.

– Работаем дальше, – прошептал он.

Далее работать предстоит уже интеллектуально. Иван Андреевич раздобыл общие предустановки для операций формовки и разборки. Теперь же нужно скомпилировать куски программы и нарисовать доспех в графическом редакторе.

На седьмой день, когда работа была в самом разгаре, Иван Андреевич решил проверить плотность рабочего кластера. Он мысленно потянулся к эфириалам… и не нашёл ничего.

Пустота.

Там, где ещё вчера кипел миллиард нанороботов, готовая к любым командам армада, теперь зияла лишь разреженная взвесь – жалкие крохи, не способные даже на простейшую формовку.

– Что за… – прошептал он, лихорадочно сканируя пространство. – Куда?

И тут он увидел.

Мутант стоял в проёме дальнего входа, там же, где и всегда. Но теперь от его тушки исходил слабый радиосигнал. Иван Андреевич не сразу понял, что это, а когда понял – его захлестнула такая ярость, какой он не испытывал много лет.

Тварь перехватила его кластер. Она имитировала сигналы нейроинтерфейса и просто… угнала миллиард эфириалов. И те, послушные базовому протоколу, перестроились вокруг нового «хозяина».

– Ах ты ж… – Иван Андреевич вывалился из-за груды металла, где прятался от монстра последние дни. Ноги сами понесли его вперёд. – МОЙ КЛАСТЕР ОТДАЙ!

Он никогда не был бойцом. В политике дрались по-другому – языками, связями, деньгами. Но сейчас, когда какая-то тупая зверюга украла итог шести суток адского труда, внутри включилось что-то древнее, животное.