Читать книгу Мать-и-мачеха (Людмила Константиновна Садовникова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Мать-и-мачеха
Мать-и-мачеха
Оценить:

5

Полная версия:

Мать-и-мачеха

«Отвернись, корова», – не стеснялся Гришанчик своего голоса, в полную его вел силу. Пришло, пришло его время! За день он переполнился стыдом, превратившимся в злость, набух ею. Злоба эта навсегда слилась в нем с пережитым унижением. Рассчитался с той, теперь и эта – узнает! Коровища жирная! Слово «коровища» Маничке вдруг показалась даже обиднее, чем то, что ее били, хотя до сегодняшнего дня муж ее ни разу пальцем не трогал. Хотела было взвиться, но помешал и неповоротливый живот, и очередная затрещина, особенно оскорбительная оттого, что получена в темноте, не при дневном свете. Маничка и сама не могла понять почему, но уж лучше бы бил, когда все видят, а не так – тайно, позорно. Гришанчик пхнул ее в плечо: «Я же сказал, отвернись».

И в этот момент Маничка вспомнила кровь на его сапогах, кровь, капавшую с постели, Сонькину ладонь, замершую на мгновение над Матрениным животом, – и наконец испугалась по-настоящему. Она покорно повернулась к мужу спиной, попыталась сгорбиться, ужаться, но живот мешал. Она охватила левой рукой чрево, будто это горшок с цветком – не дай бог, уронит, разобьет, кто виноват будет, как не она? – обхватила бы и снизу его, и сверху, и сбоку прикрыла, но рука была только одна, второй Маничка инстинктивно вцепилась в край матрасца, набитого соломой. Зачем она вцепилась в этот край, не знала, ведь вроде бы ничего страшного не происходило: ну ударил муж разок-другой, ну обиделся, ну с кем не бывает, она тоже много обидного сегодня кричала, но это ж все змеища Матрена виновата. Не было б Матрены, и ссоры бы не случилось. Сказал отвернуться – ну что тут такого? В обиде мужик. Сейчас заснет, а завтра другой день, все иначе. Надо потерпеть.

Может, действительно и заснул бы Гришанчик, еще раз-другой ткнув жену по хребтине – хватит пока с нее! – заснул бы вольготно, пуская слюнку на подушку, пока жена обнимает живот, боясь его даже погладить. Но Маничка сдуру всхлипнула. И этот всхлип напомнил Гришанчику, какой слабой казалась Матрена, когда он месил ее тело: всхлип-удар-всхлип-удар-стон-стон-удар. Вспомнил, как у него тогда встал: так сладки были эти всхлипы, волосы, рассыпавшиеся по ее лицу и закрывшие его; и без лица Матрена показалась Гришанчику гораздо доступнее. Зачем бабам вообще это лицо? то ли дело зад! – и новый удар пришелся Матрене по крупу, следующий – по копчику, потом снова по мягким и в то же время упругим ягодицам, и удар этот породил очередной протяжный бабий стон-крик, так похожий на стон удовольствия. Гришанчик вспомнил об этом и, как тогда, возбудился. Ударил Маничку по заду: не шлепнул, а ударил – наоттяжь, так, чтобы кожа вспухла и налилась позже синяком. Маничка дернулась и издала странный короткий звук – а-а-ах! – обломившийся на конце, как конец лучинки. «Да ей же тоже невтерпеж!» – понял Гришанчик, приспустил штаны и зашарил рукой под Маничкиной рубахой, ущипнул место, по которому ударил, сжал кожу бедра, будто мял папироску: ух-х-х, сладко-о-о. «Ты что, ты что, – зачастила Манечка, зачастила куда-то в стенку, будто стена ее послушает, оборонит от мужа, в един день ставшего ей незнакомым, – дите ведь, ты что, не надо!» «Да все тебе надо, молчи, дура, я же вижу», – Гришанчик вошел в нее. Маничка захныкала. Муж одной рукой намотал косу на кулак, натянул ее так, что жена взвыла, и это возбудило его еще больше. Свободной рукой нашарил ее грудь и ущипнул – как будто Маничка была вещь. Маничка ничего не понимала, было только страшно и больно, ребенок в животе завозился и тоже начал бить ногой в низ чрева и сбоку – будто в такт отцовского хуя. Что же это такое, Господи, за что, Господи, надо потерпеть, муж же, в праве своем, Господи, Господи, прости меня, грешную, это мой грех, все мой грех. Слезы у нее закончились. Маничка перестала пытаться думать, просто лежала, слушая, как ее выбивают с двух сторон, как барабан: сзади – громко сопящий Гришанчик, спереди – крошечная пяточка. А потом все кончилось.


Сонька сидела у Матрениной постели. Все равно не могла заснуть. То, что происходило за стенкой, слышала, но вслушиваться не хотела: это их дело, супружеское. Любишь кататься, люби и саночки возить. Сама выбирала, где тогда твои глаза были? Правду сказать, Соньке почему-то (впрочем, она не думала над этим «почему») и не хотелось вмешиваться, будто что-то окончательно в ней сломалось, когда она увидела окровавленную Матрену на полу. А ведь и не считала при этом Матрену своей любимой дочерью, ведь злая, недобрая была дочь Матрена, позор семейный, но больше ни до чего Соньке не осталось дела, кроме как сидеть рядом с беспамятной-оскорбленной, изредка наклоняться, прислушиваться, жива ли, сжимать ее руку с горбушечками мозолей на ладони, руку, загоревшую настолько, что до сих пор казалась пережаренной картофельной долькой.


В следующее воскресенье Гришанчик спал долго. Так долго, что пару раз даже чувствовал на плече робкую Маничкину руку. Смахнул ее, как надоедливую муху, отвернулся, продолжил храпеть – опосля долгих трудов, больших дел. А Маничка подождет: таково испоконь женское дело – под мужем ходить покорно, с уважением. Когда все же очнулся, перевернулось вдруг что-то внутри, но не в сердце, а в животе: посасывало под ложечкой, потягивало в кишочечках. Учуял воскресный запах Гришанчик: шаньги. Шаньги да пироги. Пахло теплым, густым, сдобным, творожным крупитчатым, парным картофельным, запекшимся сметанным, сладковатым морковным, солоноватым слезным, пахло чем-то дивным, пухлым, как бабий локоток, всем, что располагало присесть к столу, жевать печево, одно за другим, запивать молоком, откусывать по полпирога разом, отдыхиваться, ухать, как филин: «Ну накормила, мать!» и есть еще, а после зажать хозяйку в сенях, шлепнуть по крепкому заду-репке, похожему на только что провалившуюся в желудок пышную свежую шаньгу, оказать этим шлепком свое мужское внимание и одобрение. Пахло, несмотря на то, что урожай в этом году случился плохой, и ели люди по большей части воду, да картошку, да хлеба немножко, и хлеб этот, с несъедобным травяным припеком, поперек горла вставал: собаки его не жрали, а людям все сгодится.

Сегодня же утром бродили по дому такие запахи, каким и до́лжно бродить по доброму воскресному дому.

Маничка постаралась. Встала затемно, кое-как, придерживая раздувшееся чрево, перебралась через храпевшего мужа – рот рыбий разинутый, храп носовой, медвежий, – затолкошила ежедневную женскую работу. Поставила тесто чуть жиже обычного, не такое белое, как раньше, но уж как есть, такие уж нынче времена – жидкие, недоедные. Зачала готовить начинку, как и всегда, как в воскресенье до этого, как год назад, как будто бы и ни случалось ничего вовсе. Охнула Сонька, зарастирала больную спину-бока: снова задремала за полночь у Матрениной постели. Матрена лежала – колода неподъемная, почерневшая, опухшая, сипела разве что тоненько, совсем не как Гришанчик; сипела будто сестре в укор! – почему-то подумалось Маничке. Сонька побрела на двор, Маничка же, пока тесто надувалось в кадушке под чистым полотенцем, придирчиво перебрала морковь, выбрала какую помельче – в пироги кривенькая самое то сгодится. Отмыла бугристые морковинки, поставила вариться, покормила птицу, потопталась тут, потопталась там, достала из чугунка сварившийся овощ и стала чистить. Пар поднимался к потолку, пар горячий и несытный. Маничке всегда казалось, что от вареных овощей пахнет чем-то обманным, полупустым: вроде и пища, а тянет от нее сыростью болотной, и наедаешься овощем хужее, чем хлебом. Подушечки ее пальцев сморщились, пожелтели, потом порыжели. Стучали на стене часы, возились во сне дети, высипывала – с присвистом – Матрена, храпел Гришанчик. Подошла кошка, возвела на хозяйку льстивые глаза. Не распознав бабьего настроения, прилипла к ее ноге, обвила хвостом, замыргала. «Мяу! Уважь, угладь, угости!» «Кыш, дармоедка», – отпнула Маничка кошку, уронила морковину. Кое-как нагнулась, долго шарила рукой по полу, не до конца видя, что там, натыкаясь рукой то на сучок в половой доске, то на кошкин хвост, то на сор. Наконец нащупала, ухватила, поднялась. Слезы вдруг беспричинно закипели у нее в глазах, глаза окраснели – будто кривая, косая, нелепая морковка забулькала, закипев, в чугунке. В животе завозился ребенок, Маничка охнула. Стоять было больно, но Маничка почему-то боялась сесть. Стала тереть морковь. Оранжевым снегом, бледной кровью овощ сочился в миску. Маничка плакала. Слезы мешались с морковкой. Спроси ее кто: [4]чего ревешь, Марья? – она и не знала бы, что ответить. Выбивала пальцем с ресниц слезинки – сбрызгивала их на пол, как гусениц, прилипших к ее бледно-капустной кожице с хрящами выпирающих венок (кожа у неудачливой бабы на солнце только обгорала, а потом снова быстро белела, разве что руки всегда были красными от воды, стирки, варева). Сбивала, выдыхала с облегчением, но – тут же набегала новая слеза, нежданная, нежеланная. Кап – в миску, кап – на терочку, кап – с горы на горочку.

Плакать было нельзя: впереди Маничку ждал долгий день, за ним еще один, и опять день. Этих дней впереди ожидалось настолько много, что она даже и не пыталась представить, как долго придется тянуться ее жизни. Нужно было просто жить. Как всегда. И баба просто резала бездумно тесто на кружочки, раскатывала, выкладывала на каждый раскатанный кусочек теста три-четыре ложки тертой моркови, смешанной с растопленным сливочным маслом. Масло стоило бы поберечь, но… ради воскресенья Маничка слазила в погреб. Для мужа все, в том числе и пироги в выходной светлый день: и творог для него берегла, и драгоценные остатки масла на него тратила, и для него одного защипывала сейчас клятые пирожки. Пирожки получались кругленькими и пухленькими, такими же, как она. Чем же ее лучше Матрена, ну чем? Ведь безрукая же: печево Матренино от кирпича не отличишь, тьфу!

Гришанчик уселся за стол, «под образа». Хозяин! Еще раз принюхался: эх, хорошо пахло! Подвинул блюдо с пирогами, выбрал какой попухлее – подушечки пальцев тут же припудрились золотистой мукой, – запихнул в рот сразу половину и застонал. Рожа его, до сих пор отмеченная следами женских ногтей, распухла вокруг рта – занесла Манька какую-то заразу, даже подгнаивалось, широко раззявливать пасть было болезненно. И тут баба поганая ему напортила. Пожрать нормально нельзя. Гришанчик сам не понимал, которую из поганых баб имел в виду, но рядом, точнее по правую руку и чуть позади, обнаруживалась Маничка: глаза долу, в опущенных плечах – покорность. Гришанчик пристукнул кулаком по столу – не то чтоб в гневе, скорее для острастки. Жена испуганно вздрогнула – уловил не столько боковым взглядом, сколько охотничей чуйкой. Понимает, значит, кто тут главный. Ладно, пусть живет. Гришанчик брезгливо бросил надкусанный пирог прямо на стол, цепанул шанежку. Разворотил ее надвое, выпустил жирный парок, начал выедать творожную середку. «Молока налей!» Маничка мигом подхватилась, налила. Больше не ища его взгляд своим взглядом, не улыбаясь сладенько. И Гришанчик возликовал. А вечером снова учил мужниной любови и покорности. В этот раз Маничка даже не заплакала: стук-стук – постукивали ее коленки о прикроватную стену, тук-тук – стучали часы, вперед-назад – сопел Гришанчик, сытый, потный, пухлый, как свежий пирожок. Привыкла.

С тех пор Маничка стала шелковой. Удобным половичком, на который он по утрам спускал ноги, чтобы не застудить их на голом полу. Наконец-то жена не раздражала его своей липучей любовью.

Впрочем, любить его Маничка не перестала. Просто любовь эта стала иной – делать вид, что ее здесь нет, если к ней не обращаются. Трепетать, если обратятся. Он хозяин – он лучше знает. А вот Соньку и Матрену возненавидела – они, они в ее слезах виноваты, не муж же.

Родила Маничка через неделю после тех пирожков с морковью и слезами. Ребенка вытащили из нее скособоченного, какого-то помятого, видом как та же неудавшаяся морковинка. Мяукнул разок – и все. И хоронить-то, считай, некого. Гробик сколотили размером с ящик для огородной овощи, такой же занозистый, легкий, невнятный. Под мышкой унесешь. Под мышкой и унесли. А уже через месяц снова забеременела.

Все это время Матрена лежала. Шлепал мимо Гришанчик – пузико вперед, носик вверх, не снисходя до нее ни взглядом, ни ухмылкой. Кричала в родах сестра, таскала тазы с багряной водой Сонька, водой, подкрашенной уже не ее, Матрениной кровью, а Маничкиной. Сама же Маничка замолчала – насовсем: больше не мурлыкала песенок про милёнка-соколика, не переливалась улыбочкой, похожей на стеклянную крупную бусину, не хихикала, когда муж походя шлепал ее по ягодицам. Заходили соседки, стараясь не глядеть то на Матрену, то на Маничку, то на Гришанчика: иногда и на всех них было глядеть совестно, да как совладать с интересом? Приходили и такие, что исподтишка шарили взглядом по всем углам, чуть ли не пыль ресничками выметали из-под кровати. Дети на полу перекладывали с места на место деревянные чурбачки – играли, визжали, отбирая друг у друга то кубик, покрашенный остатками красной краски, то соломенную куколку в рваной юбке в синий горох, пошитой из старой Сонькиной косынки. Матрена продолжала лежать: катился к ней солнечный свет – то узкой, стыдливо вспыхивавшей и так же стыдливо бледневшей ленточкой, то медленной, широкобедрой полосой, в которой таяли и дети, сидевшие на полу, и материны руки, месившие тесто, и сестрины руки, плетущие круглый половичок из тряпичных обрывков – бордово-черных, коричневых, белых в синий горох. Матрена закрывала глаза – и свет так и не докатывался до нее.

Поначалу, неделю-другую, бздел Гришанчик: а если придет тот мужик, чьего ребенка скинула Матрена? Превратит царапины на Гришанчиковом личике в кровавые ямы? Но никто не пришел. Неизвестно, ждала ли того Матрена – чтобы вынесли прочь из опостылевшего родительского дома на сильных руках, защитили, разобрались с обидчиком. Может, и ждала, да только никто не пришел.

Пока она болела, выпал снег, началась зима. Когда наконец смогла сесть, начался и новый, 1932 год. На юге Мексики в развалинах Монте-Альбана обнаружили клад XIII века, закопанный сапотеками, с хрустальными черепами и золотой маской бога Шипе-Тотека, нос и щеки которой были обтянуты человеческой кожей; на должность президента Швейцарии заступил Джузеппе Мотта; императорская армия Японии решила захватить Шанхай. Но это происходило где-то там, очень, очень далеко. И совсем не интересовало висимо-уткинцев, тем более что год начинался несытый. Не такой, слава богу, как в двадцать втором, может быть, пока что еще не такой. Терпимо еще жилось людям, не все еще мясо стесал с них недоед. Окна затягивало морозной пленкой, похожей на жидкую маслянистую пленку на вареве, вот только корка льда на окнах была гораздо толще бледных пятен сытости на похлебке. О пирогах, которые Маничка, щедро посолив слезами, пекла Гришанчику, понемногу (или же очень быстро) позабыли. Продукты растягивали, как меха гармони, – надрывно. Кипяток пили чаще, чем ели: заваривали с морковными очистками, со свекольными, со всякой травой – хорошо, что Сонька много насушила иван-чая, зверобоя, другого.

Нужно было дожить до лета – но не впервые деревенским нужно было утянуть пояса и дожить до лета.

Сонькино лицо заострилось и почернело. Все чаще домашние замечали, как бегают ее глаза по внукам, будто пересчитывая их. Шевелились сухие губы, мелко подрагивали руки. Даже Гришанчик, привыкший теперь всех окрикивать и понукать, в такие моменты обходил Соньку стороной. Через какое-то время она приходила себя, и вот тогда уж Гришанчик всласть измывался над ней, называя и старой дурой, и безмозглой приживалкой. Говорил он это все причем как бы не ей, а в воздух, обращаясь к невидимому собеседнику. Подхихикивала ему льстиво Маничка, дети шмыгали носами и молчали. Понемногу и они привыкали замахиваться на Соньку, тянуть тонкими голосишками вечное русское «ду-у-ура». Та будто и не замечала ничего, молчала как в рот воды набрала, молчала, как и молчавшая в постели Матрена: та и раньше была неразговорчивой, разве что презрительно хмыкнет или так взглядом поведет, что каждый съеживался, теперь же, залежавшись, вообще перестала обращать внимание на происходившее вокруг.

Вслед за тем, что Сонька стала для всей своей семьи «дурой», начали Гришанчик с Маничкой понемногу и Матрену обделять едой. А что? Не работает, валяется, как колода бесполезная. Лишний рот. Только место занимает. Стала уменьшаться ее пайка – на ложку каши, на половину картофелины, на хлебную восьмушку. С одной стороны, вроде и невеликая убыль для человека какая-то ложка каши. С другой стороны, скольких спасла в голод эта одна ложка?

Матрена и того будто не замечала. Сначала, пока вовсе не могла поднять рук, ее кормила Сонька. Смешно вытягивала губы, дуя на горячее, подносила ложку ко рту, стараясь, чтобы ни капли мимо не пролилось. Матрена обхватывала губами эту ложку – деревянную, почерневшую от времени, знакомую с детства, навеки пропитавшуюся соком капусты, редьки, репы, картофельным паром, молоком, пшенной гущей, ложку, которую, казалось, можно съесть вместо и первого и второго. Горсточка водянистой каши, тюря из редьки с луком, залитых кипятком с каплей молока. Еда не переваривалась в желудке – еда будто растворялась в теле, раздувая зыбкий огонек жизни, заставляя вспомнить самоё себя. Есть Матрене совсем не хотелось. И в то же время хотелось постоянно. Еще нестарое тело хотело само сгибать и разгибать пальцы, хотело поворачивать шею, переставлять ноги, хотело снова зависеть только от себя, а не от продавленной, пованивающей потом кровати и старой, почерневшей ложки в почерневших же руках матери, руках одряблевших, как последняя картофелина в весеннем подполе.

Как только смогла есть сама, стала есть сама. Делала вид, что ей все равно, сколько еды окажется в тарелке, но глубоко втягивала ноздрями пищевые пары, точно кит – сотни тонн воды в попытке проглотить с ней и пищу. Запах питал отдельно: щекотал ноздри, наполнял легкие теплом. Горячая миска согревала руки, ложка деревянная добавляла еде сытости, в отличие от недавно появившихся в доме ложек металлических.

Прием пищи становился самым важным событием в ее жизни. Она медленно разжевывала каждый кусок вареной картошинки: с крупной крупинкой соли на следе зуба в овощной плоти, с сизым бугорком на боку, обнаружившимся после того, как с него соскребли пленочку кожицы, с промороженным хрящиком внутри – мягко-хрусть, мягко-хрусть, звучавшее как «сугроб-снежок под валенком», – пока на языке не оставалась только мягкая кашка. Жевала, пока горячее не становилось едва теплым. Процесс этот создавал иллюзию дополнительной порции еды: если жевать долго, то каждый кусочек покажется желудку двумя. Если не смотреть по сторонам, не отвлекаться на перестук ложек, шмыгающие детишьи носы, недовольное зятьево «Манька, кипятку еще плясни, чево возишься, как будто в сугроб провалилась», то понемногу начинало казаться, что это не Матрена ест еду, а еда сама окормляет болящую, окружая сытным ангельским облаком. В раю точно реки молочные, берега кисельные, а облачка тама – картошечка толченая, с веселым грибочком вместо солнушка. Истинно, истинно вам говорю! Матрена сидела и жевала, незаметно для всех набиралась сил, набиралась, медленно жуя и глядя куда-то в никуда, точнее, на трещинку тарелки с ярко-рыжей надписью «Общественное питание – под огонь рабочей самокритики!», тарелки, недавно в дом притащенной Гришанчиком из поездки в Тагил: не смог пройти мимо выброшенного из тамошней столовой добра, пусть даже со сколом и с грязной червоточинкой.


…Тот день начался как обычно, настолько обычно, что даже и вспомнить про утро нечего. День начался и продолжался до обеда, а от обеда – до ужина. Ужинать не садились долго, ждали, пока домой придет Гришанчик. И он явился – поцапавшийся с кем-то на работе, злющий, голодный. Настропаленный общественными новостями про колхоз: всё, всё, мол, говорят, отдай в общак, родное, кровное. Только жену, дуру, в общак не просят сбагрить, хотя туда ей и дорога…

Маничка же, как на грех, припозднилась с ужином: старшенький ее слег, простыл, бегая до ветру. Валялся на печи, то красный, то белый, бредил, видя то ли железную огромную птицу, то ли железную рыбу с людьми во чреве, трясся в лихоманке, стонал. Дело зимнее, привычное. Сонька в очередной раз зачудила: наслушавшись хрипов и сипов внука, села на лавке, опустела глазами, сложила руки на коленях, замерла – как душу вынули. Матрена медленно, точно по стеклу шла, не по половицам, доковыляла до матери и села рядом с нею. И ни слова! Кукла соломенная, рожа кривая. Села-то, будто кукла, а глаза – рысьи, когтистые, злые! Маничка все, все видит. Лучше бы, идолицы, воды принесли. Но за водой пришлось идти Маничке. Потом то, затем сё. А уже и вечер. Хлеба, почитай, нет, а что есть – сквозит на просвет. Не ломти хлебные, а бумага! Картохи умудрилась сварить, дак не от души, а поштучно, прости нас, Господи, грешных (хотя и нет никакого Господа, ведь был бы он, была бы и еда каждый день). Щи сварганила – полупустые: капусты – облупила капустину, чуть ли не последнюю, гниль с нее счистила, дак в суп, почитай, только кочерыжка и осталась, луковка размером со слезку птичью; грибов маленько – хоть этим Сонька запасла дом к зиме, хоть тут от нее толк оказался. Видимость одна, конечно, эти грибы, да тоже пища. А вот остальное… Даже крупы не сыпанула – неоткудова взять. А ведь крупа в животе тяжесть добавляет, кишочки радует. С крупой сыт, а без нее и сам от голода пухнешь, как ячмень в кипятке. Вода в горшке забулькала, Маничка достала почти опустевшую бутыль конопляного масла, надрывно вздохнула и сама на минуточку присела, поставив рядом и бутылку (не выпуская ее из руки – мало ли, перевернут дети).

Так и застал Гришанчик всех трех женщин, когда пришел домой: расселись по углам, как куклы, и глаза пустые, будто нарисованные. Только сын ворочается на печи, сипит. И сучки древесные в печи щелкают. Пахнет варевом, но не едой – воняет сырятиной, капустной кислищей, бесхлебьем черным. Тоска взяла Гришанчика за сердце: того ли хотел от жизни?

Маничка очнулась, подхватилась. Едва бутыль не разбила, но не разбила. Шапку снять с мужа, полушубок, снег смахнуть. А на столе-то пусто! Гришанчик скрипнул зубами. Жена похолодела. И подхватилась снова – теперь уже к столу. Обмахнула полотенцем лавку, тем же полотенцем вытерла ложку. Сонька, всем в деревне известная любительница скрести дом и отмывать, даже на мгновение очнулась от своих непонятных видений, слегка поморщилась – не такому она дочь учила. Поморщилась, но привычно промолчала. Маничка метнулась туда, порскнула сюда, уставила на стол тарелки: таскать в круг по ложице из общей миски, конечно, было привычнее (все так делают, и нам грех от дедовских установлений отходить) и посуды опосля мыть меньше, однако Гришанчик по необъяснимой причине брезговал есть из общей: его аж передергивало, когда видел, как дети тянут в мокрые рты ложки, а потом те же ложки с ниточками слюны, с приставшей, облизанной, но так и не проглоченной крупинкой каши, с луковым волоконцем булькают обратно в общую миску. И Сонькин рот – с впавшими губами, с глубокими морщинами вокруг них, с черной ямой внутри – вызывал в нем такое же отвращение, как и Маничкины губешки, влажные, блестящие, всегда будто оттопыренные для поцелуйчика. В общем, каждому полагалась теперь своя посудина – «по-городскому»: маленьким – деревянные миски, Соньке – такая же деревянная, но побольше, Матрене – та самая, с трещиной, а Маничке с Гришанчиком – хорошие, привезенные однажды мужем из Тагила: в серых розах, шипах и листьях, с клеймом «Фабрики Гарднеръ» на донышке, – удалось с выгодой прикупить на рынке у кого-то «из бывших». Хозяин! Добытчик!

Гришанчик сидел во главе стола. Как полагается. Позади окошко, сбоку другое. Вот только пустой тянулся перед ним стол: серая соль в розетке дешевого толстого стекла с пузырями внутри – как насмешка над Гришанчиковым тосковавшим желудком, разномастные тарелицы, обгрызанные деревянные ложки, погнутые железные, бабье – бесполезное, дети-галчата – безмозглые. Маничка налила ему первому горячей похлебки – по краешки: плыли в кипятке почти белые капустные листы и лук, мелко нарезанные, чтобы еды казалось больше, среди капустных обрезков – тараканьими пятнышками – черновато-серая грибная мелочь. Подала хлеб – с поклонцем! Вот только не кусок это для мужика, а одно название. Гришанчик зло брякнул взятой было ложкой о стол. Выдохнул, поднял ее, зачерпнул жиденькое, проглотил. Заходил челюстями и тут же – желваками.

– Масло опять забыла, безголовая!

Маничка схватила бутылку, покинуто тосковавшую на уголке стола, вытащила пробку, не обошла – обежала стол, булькнула от души в мужнину порцию. Гришанчик позеленел:

– Давай еще все масло мне шурани, чтобы жрать было невозможно! Дура, ей-богу! Чо стоишь, как колода!

Маничка обернулась, скользнув взглядом мимо Матрены:

– Мам, иди к столу, чо там сидишь, будто неживая!

Сонька, не приходя в разум, дошоркала до стола, присела на краешке, напротив детей, вперилась взглядом в стену. Гришанчик заугрюмился: что же за тещенька ему досталась! И дочка – вся в нее, такая же недотепа.

bannerbanner