
Полная версия:
Мать-и-мачеха
Хотя, зная мужскую неверную натуру, с каждым днем все яснее Матрена понимала, что это она сама – не рябина тонкая, не пава расписная…
Но как хорош, как же хорош был начальник: денди! (хотя и слов-то таких деревенские отродясь не слыхивали). Пальто кожано со скрипом, обувь городская, под нужную ногу специально пошитая, рубашечка всегда наглажена: то розовая, то белая, а то и в мушку-крапинку. Пуговицы на пинжаках – фасонистые! Запонки – с камнями, да много, много разных их было у красавца-мужчины, чуть не каждый день менял их Павел Иванович. Галстуки – когда под цвет глаз наденет, когда рубашечку оттенить – с лоском! – а когда и для форсу – в полосочку меленькую. Выбрит, как каток зимний, не то что местные… Вздыхала Матрена.
Лети, мой соколик,Лети ко мне во дворик.Ждут тебя пышки,Горсточка вишни,Медовухи кружка,Пышная подушка.Да не летит соколикВо мой сладкий дворик.Долго бы еще продолжались терзания Матрены, в кои-то веки забывшей даже про привычную схему отношений «любовь или ГПУ», если б не помер в январе отец заведующего. Вышел из дома до ветру да попыхтеть ядреным своим табачищем, ну и пропал. Бабка Дарья, жена его, думала, что пошел к соседу, Фильке, да у Фильки и застрял, обсуждая прошлые времена, нынешнюю дурную молодежь и политику, ворчала полвечера, обещая глаза повыцарапать благоверному, когда вернется (обещание это никогда не выполнялось, поскольку за подобное могла Дарья получить в ухо). Так или иначе, никто не спохватился о старике до того момента, пока с работы не вернулся сын, не выбежал сам до ветру и не обнаружил в огороде, на снегу, труп: лежал Иван, свернувшись гусеничкой на листочке, лежал, уткнувшись лицом в желтое, заледеневшее уже пятно мочи и зажав в пальцах свое драгоценное мужицкое хозяйство. Вся эта композиция настолько смерзлась, что пришлось, когда заносили тело в дом, стыдливо накинуть на безобразно оголенное место тряпицу: чтобы никого не смущать, пока не подтает. А то и штаны надеть невозможно – позор-то какой. Сердце не выдержало с чего-то.
Матрена, воспользовавшись случаем, наконец-то пришла в уткинский дом на законных, так сказать, основаниях, не выдумывая никаких лишних причин. Уважительные имелись в этот раз причины: попрощаться с покойником, оказать уважение начальству. Пришла и просто так, и почувствовать, что ли, место, где жил Павел, присмотреться к тем, кто жил с ним рядом, желание подспудное, практически не осознаваемое, но очень понятное: тронуть того, кто лю́бому дорог, все равно что самого лю́бого за рукав взять.
Дом Уткиных стоял широко, крепко, вцепившись в землю, как здоровое красивое дерево, – в резных наличниках, выкрашенных хорошей голубой краской, кичась недавно обновленной крышей. Позади дома к реке неторопливо скатывался с горки огромный огород, соток сорок, если не более, спрятавшийся сейчас под глубоким снегом. В доме, как всегда в таких случаях, пахло гнилью и кашей, кисловатым теплом человеческих тел, деревом старым и деревом свежеоструганным, сладковатым ладаном с тлеющих свечечек. Половики – аккуратно свернуты и убраны под кровать, чтобы не испоганили их приходящие к покойнику, холстом закинуто кержацкое (хоть и не кержаки вовсе были Уткины) зеркало – в темно-коричневой раме с потрескавшимися от времени шишками-навершиями, в россыпи бледных кружевных пятен ржавчины, начавшей пробиваться сквозь амальгаму, с маленькой зеркальной лункой над основным зеркалом – для того, чтобы ангел, стоящий всегда за человеком, тоже мог на себя поглядеть, собой полюбоваться.
На столе стоял гроб, в гробу лежал Иван Уткин – как яйцо в ларце: большой, угрюмый уральский мужик, последние годы начавший старчески ссыхаться, темнеть, как хмурая редька, слишком поздно вытащенная из земли и потому пригодная лишь для одного – уйти в землю обратно. Но Иван не так интересовал Матрену, как остальные: старуха Дарья, темнолико уморщенная – под стать мужу, разве что похожая не на редьку, а на сушеную черемуху, – медленно, протяжно выла, как и полагается скорбящей бедной вдове. Однако Матрена сразу учуяла, даже особо и не вглядываясь, ее жесткость и черствость, так похожие на Матренины. Жесткость эту вдове приходится нынче сдерживать перед новым хозяином и его женой: боялась Дарья, что затаил Павел обиду на старуху, ставшую много лет назад причиной смерти его родной матери, первой жены помершего. Матрена едва ужала улыбку, которая, как рыбья спинка в темной воде, не вовремя выступила на бугристом лице: Дарья оказалась понятна больше, чем Матрена надеялась. С такими легко: главное, показать, кто тут хозяйка, и постоянно держать в узде, не ослабляя.
Старший брат Павла Василий, двухметровый сорокалетний мужичина, почему-то стеснявшийся своего роста и вечно горбившийся, мял в руках ушанку, часто моргал голубыми красивыми глазами с по-девичьи длинными ресницами. «Будто баба», – брезгливо подумала Матрена и отвернулась. Тем более Василия можно было не учитывать: хоть и старший сын старого хозяина, а квелый, как подмороженная ботва по осени, да и жил далеко – в Висиме, отделился от отца, имел свое хозяйство, давно отказался от отцовского дома в пользу младшего брата. Женился он поздно, года за два до смерти отца, а то и меньше, на горбатой Симе. Ростиком метр пятьдесят, та, однако, была поварихой от бога: постоянно звали ее на разные мероприятия – и в Тагил, и в Свердловск, и в Невьянск. Даже в Москву ездила. Сам Калинин ей грамоту вручал. В общем, у них и так жизнь хорошая, им местные дела ни к чему, рассудила Матрена.
Кроме двух выживших сыновей, имелось у Уткина и две дочери: самая старшая в семье и самая младшая. Младшая Павлова сестра Олька (часто тут Ольками девок называли), еще совсем молодая и звонкая, остроглазая – точно была, по мнению Матрены, стерва. Несмотря на то что замуж она вышла уж больше трех лет, понесла лишь недавно, потому береглась отчаянно, даже и на отцовских похоронах не стояла, не вопила, как полагается, а сидела на особой табуреточке и укрывала руками живот, локти расставив во все стороны (не дай бог кто случайно заденет чрево, встормошит плод) – ишь тоже ценность нашла! Матрена фыркнула. Хорошо хоть, что вышла замуж Олька не в свою деревню, а в Захаровку, несколько десятков километров отсюдова. Не наездится нос свой в чужие дела совать, ежели чего.
Зато старшая сестра Павла, Антонина, жила в доме прямо напротив родительского. Хоть и старалась забегать к своим почти каждый день, обременяло ее немалое семейство: уже пятеро и шестой на подходе. Громкая вся эта компания – Вовка, Валька, Фридка (названный, понятно, в честь Фридриха Энгельса), Кларка и младенчик Зоя – появилась в доме ненадолго: каждого в очередь подвели или поднесли ко гробу, после чего Антонина с некоторым облегчением сдала всю ораву на временное попечение одной из тех соседок, кто должен был, когда унесут покойника, оставаться мыть полы и накрывать поминальную.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Юшка – бульон. (Здесь и далее примечания автора.)
2
Гусыня (зд.) – трехлитровая банка вина или браги.
3
Беспутая – беспутная, непутевая.
4
Мыргать – громко мурлыкать.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

