Читать книгу Мать-и-мачеха (Людмила Константиновна Садовникова) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Мать-и-мачеха
Мать-и-мачеха
Оценить:

5

Полная версия:

Мать-и-мачеха

Вслед за Сонькой встала и Матрена. Так же молча и медленно, точно рыба, плывущая в глубине, опустилась на табуретку рядом с матерью. Села-то медленно, но неожиданно распрямилась, как раньше: точно здоровая, точно сейчас снова встанет, пройдет мимо Гришанчика, боком вильнет, заденет, сделает вид, что ничего и не случилось, плечом небрежно поведет: сам, мол, виноват, что здесь расселся.

Гришанчик скрипнул зубами. Много воли, дрянь, взяла! Ишь, раскорячилась, бревно бесполезное. Расставил ноги пошире, локти на столе установил потяжелее, как и полагается надеже, хозяину, отхватил, чавкнув, хлеба так, точно не тощенький ломтик ему был подан, а целый каравай. Прищурил глаз, тихо, спокойно произнес:

– Маня, рыбка, убери-ка одну тарелку. Сестра твоя и без ужина обойдется.

Жена растерялась. Гришанчик с удовольствием ужевал капустный хрящ (на самом деле мерзкий, безрадостно хрустевший на зубах).

– А какой от нее толк? Не заслужила. – И улыбнулся, зачерпнув очередную ложицу.

Сонька вздрогнула и перестала есть. Маничка вздрогнула – и улыбнулась, идеально повторив Гришанчиково сокращение лицевых мускулов. Взяла установленную было перед Матреной тарелку с жалкой в ней одной поварешечкой: почитай, одна вода, только луковые пленки плавают, опухшие, как опухает тело от голода, одинокий кусочек грибной в них застрял, как волоконце в зубах после ужина. Вылить обратно в чугунок, как муж приказал. Матрена перехватила ее за запястье – сестрина рука дрогнула, горячая жижа плеснулась на доски стола. Маничка ойкнула. Гришанчик, все так же не вставая с места, но будто увеличившись в размере, произнес увесисто:

– Руки убери, никчемная.

Однако Матрена продолжала сжимать Маничкино запястье. Гришанчик булькнул ложку в хлёбово, встал. Сонька мелко дрожала. Дети завозились тощими задками на скамье, Гришанчик дал подзатыльник тому, который ближе: «Угомонитесь». Обошел стол, Маничку и встал перед сидящей Матреной. Глянул сверху вниз: глаза Матрены показались ему черными-черными – сладкая смородина, горячая ночка. «Ночка-то горячая, да баба вся вышла!» – ухмыльнулся про себя Гришанчик. Кинул еще один взглядец, резко схватил Матрену за затылок – и шваркнул ее лицом об стол. Раздался звон – не удержала Маничка тарелку, да и кто удержал бы? Ударившись о край стола, тарелка распалась на несколько частей: «общественное питание» отлетело отдельно, от слова «огонь» откололся Ь, а «рабочая самокритика» раскрошилась на мелкие осколки. Жижа, пахнущая грибом, на мгновение задержалась на столе крошечным озерцом, но оно тут же хлынуло на пол. На столе осталось лишь несколько капель, тут же, впрочем, смешавшихся с кровью из Матрениного носа. Гришанчик, не выпуская волос из паучьей ладони, дернул за них, заставив подняться голову:

– Хочешь жрать – заработай. Не можешь заработать – жрать не будешь. Ну вот разве что со стола слижи, что осталось. – И выдохнул, сделав важное, серьезное дело: – Маничка, что стоишь, убери-ка с пола.

Пошел обратно, сел на место. Под образа. Давно уже, впрочем, упрятанные куда подальше. Не удостаивая более вниманием противоположный край стола – что ему эта тля? – поморщился: «Остыло!» И продолжил вкушать остывшее. Больше он Матрену не боялся. Больше он никого не боялся. Он тут главный. Он тут решает. В наступившей тишине был слышен стук его ложки о тарелку и шорканье веника. И ничего более. Маничка, отмерев, засуетилась, заподнимала осколки, кинулась за помойной тряпкой.

Еда, конечно, была на вес золота, даже эта тарелка пустой похлебки. Но сейчас Гришанчику было ничего не жалко: дороже золота сейчас ему было бабье унижение.

Матрена не произнесла ни слова. Шмыгнула раз, затем другой. Гришанчик, возликовав («Наконец-то слезу пустила, курица! Все вы одинаковые!»), бросил на нее довольный, замаслившийся, как щи с мясом («Эх, щец бы!», но щец не было), взгляд. Да только Матрена не плакала. Она даже вроде и не помнила, что сейчас произошло. Шмыгнула в очередной раз носом, пытаясь втянуть обратно кровь, капавшую на стол. Утерла тыльной стороной кисти ноздри, изучила кровавый след на коже, повозила ладонью по темной юбке, висевшей на ней, исхудавшей, точно на пугале. Сонька хотела дотронуться до нее, но, уже почти коснувшись плеча, будто обожглась, спрятала пальцы в кулак, спрятала кулак под столом и сама будто спряталась вся – улитка в скорлупе. Словно закончились все ее жизненные силы несколько месяцев назад, когда ударила зятя поленом, когда начала выхаживать Матрену, – и закрылась, замерла внутри себя самой – навеки.

Гришанчик хмыкнул. Не чувствовал он, конечно, того удовольствия, которое хотел бы почувствовать, но да ладно: раз молчит Матрена – значит, уважает. Гришанчик почти проворковал:

– Маня, что стоишь? Садись, поешь, голодная же, а от голодной бабы, сама знаешь, толку мало.

Маничка покорно плеснула себе хлёбова.

– Рядом садись: вместе сидеть теплее, а с женой есть сытнее, – подпустил Гришанчик елею в голос, шуточку в бородку.

Маничка осторожно устроилась рядом, как птичка на веточке.

Застучали снова как ни в чем не бывало детские ложки. К ним добавился и стук Маничкиной. Плыли на дне ее тарелки нарисованные розовые лепестки – как вечерняя нежность в далекой счастливой земле, закат сквозь зеленый сад.

Темнота за окном все черствела и каменела, черная, как хлеб: хлеб, которого нет.

Матрена встала. Встала и пошла прочь по плетеному длинному половичку, показавшемуся ей сейчас длиннее, чем обычно, к дверям, за двери. Пошла, слегка прихрамывая, до сих пор что-то болело в левом колене, потягивало икру, выворачивало пальцы на ноге. Лицо безразличное – кукла, как есть кукла, только кожа не гладенькая, а изборожденная рытвинами и ямами. Нос распух, раздулся.

– А-а-абиделась наша ба-а-арыня-то!.. Давай, давай, ковыляй отсюда, – обрадовался Гришанчик хоть какой-то Матрениной реакции.

Все же уязвил. Задел. Проняло ее, сучилищу. Потянулся за картофелиной. Шкурку слупливать с нее не стал – шкурка тоже еда. До чего ж довела сволочная жизнь! Посыпал крупной серой солью, засунул в рот целиком – водянистую, переваренную (слишком уж задумывалась дура Маничка, не готовя, а жопу на лавке просиживая; ну да пусть ее сегодня, пусть лишний раз не вскидывается). Давно ничего вкуснее этой картофелины не едал Гришанчик: с бабской-то сладкой обидой, с хрустнувшей на зубах слезливой солинкой! Аж застонал от наслаждения и зажмурился: картофельная мяша чвакала, продавливалась сквозь щели между зубами при каждом жевке, и каждый жевок был – будто Матренина размятая в месиво гордость, будто застрявший в ее горле комок обиды. Пока мычал тихо от удовольствия, пока покорно скребла Маничка ложкой по донышку, пока Сонька сплетала под столом пальцы в неразвязываемый узел, дверь, только что хлопнувшая за Матреной, хлопнула снова. Матрена вернулась. Держа в руке топор.

Чудесным образом хромота Матрены исчезла.

Гришанчик, не открывая глаз, довольно улыбнулся, проглотив нажеванное. Матрена с коротким хэканьем размахнулась. Удар топора пришелся ровно посередине Гришанчиковой тарелки: брызнуло в разные стороны фарфоровое иглистое крошево, древесное щепье, острием топора выдранное из доски, воткнулось Гришанчику в рожу, рядом с глазом, над бровями, в подбородок.

– Еще раз тронешь, гнида, сдохнешь!

Матрена, не выпуская топорища из правой руки, неожиданно сильно, совсем как раньше, схватила левой Гришанчика за затылок и со всего размаху ударила его лбом о стол, как несколько минут назад ударил ее он. И тут же приложила еще раз: прямо в стеклянное крошево. Взвыла Маничка, но вой ее был перекрыт Матрениным окриком:

– Заткнись, а то убью!

Гришанчик поднял голову: кровь текла по лицу, глаза оставались так же зажмурены, деревянные иглы торчали из кожи. Только то, что глаз открыть не успел, и спасло от потери зрения. Гришанчик наконец разлепил веки и затрясся от ужаса: Матрена выдернула топор из стола – снова во все стороны полетели занозы. Вдруг почувствовал ушедшие, как ему казалось, желание и боязнь. Как раньше. На штанах расплылось мокрое пятно – то ли от страха, то ли от вожделения, он и сам не смог бы понять.

Заорали, как всегда, дети – Маничка, трясясь не меньше Гришанчика, взметнулась к ним, закрыла взмокшими в один миг ладонями их рты. Сонька всхлипнула. Но Матрена не обращала на них ни малейшего внимания.

Матрена смотрела на Гришанчика сверху вниз – да, так же, как он сам недавно смотрел на нее, но ни паточной глумливости, ни довольного веселья не было в ее взгляде. Скучно смотрела Матрена на зятя, точно видела не его, а тлю и гниль, пригодную для одного: стереть и забыть.

– Увидишь меня – лучше обойди. Не сможешь обойти – лучше молчи, – наконец открыла она рот, и каждое ее слово показалось Гришанчику раскаленной кочергой, воткнутой ему в глотку.

Баба покачала топор в ладони, будто приладив его по себе, и вышла. Хлопнула дверь из комнаты в сени. Бахнула дверь из сеней на улицу. Как скрипнула калитка в воротах, никто не услышал, но все поняли, что она скрипнула.

Матрена шла по улице – в одной кофтейке, в чунях разваливающихся, крепко сжимая топор. Снежинки падали на лезвие: тихий свете звездный, прилипавший к острию, потом так же тихо гаснувший. Месяц в небе висел такой яркий – как юность, щеки мороз щипал – чтобы цвели, как шиповник, а потом и за локти начал драть: быстрее, быстрее-то локтями, баба, работай, иначе сожрет жизнь. Когда Матрена поняла, что наконец одна, что нет никого ни впереди нее, ни позади, захромала. Но, хромая, шла туда, куда шла, и улыбалась:

«Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!

Зриши мою беду, зриши мою скорбь; помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна! Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не и маминыя помощи, разве Тебе, ниины я Предстательницы, ни благия Утешительницы, токмо Тебе, о Богомати! Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь».

Она не знала, из каких глубин памяти, да из глубин ее ли памяти возникали эти слова, так давно безлюбо выученные, так давно безрадостно забытые. Но сейчас губы ее, обметанные холодом, обкусанные обидой, беззвучно повторяли и повторяли: «Яко да сохраниши мя. Яко да сохраниши мя».

Если бы жизнь Матрены была романом, дорога увела бы ее далеко из Висимо-Уткинска, причем не в Тагил или даже в Свердловск, а, возможно, в Москву. Или в Сибирь. Или в Харбин. Или в Нью-Йорк. А даже и в Ниццу – чем, в конце концов, плоха Ницца? Прекрасное место для героини романа. Может, Матрена стала бы роковой любовью Бунина. Или близкой подругой Нины Берберовой. Кто знает? Человеческие судьбы столь причудливы, что иногда не устаешь удивляться их сплетениям, похожим на усы гороха, обвивающие деревянные палки-подпорки эпохи. Но какая из Матрены героиня романа?

…Так что ушла она недалеко – на улицу за соседней улицей, к подруге Калерии (она же Леруха), вдове старше Матрены лет на пять, любительнице выпить и подрать песенно глотку, мастерице печь блины, которые, впрочем, не для кого было печь. Удивительно, но, несмотря на то, что ночью стоял мороз той жестокости, которая случается в самой сердцевине зимы, Матрена не слегла – не маялась после ни кашлем, ни лихорадкой, разве что с тех пор, стоило ей немного продрогнуть, начинало потягивать низ живота, отдавать и вверх, в кишки, и в задний проход: тоскливо потягивать, уныло, хуже разве зубная боль на самом ее излете, когда непонятно даже, то ли есть она, то ли нет. Матрена постоянно потирала живот и под ним где-то внизу, справа – позорная боль, постыдное место! – глотала все, что попадалось под руку, что могло успокоить: ромашковую настойку, валерьяновую, мятную. Лучше всего, однако, помогали водка или самогон – растереть поясницу! И хряпнуть пару рюмашек! А лучше побольше.

Калерия, отпоив подружку горячим и крепким, растерев заледеневшие руки и ноги, разговорами ее мучить не стала. Хитрая была. Между двумя стаканами хреновины проикала: «Оставайся, подруга, места-то у меня больше, чем зубов». Доикала, погоготала и показала сильно прореженную улыбку – спасибо покойному мужу, земля ему пухом! – похожую на валящийся забор. После чего срочно выпила за светлую мужнину память и запела то ли про березу, то ли про калину.

Домой жить Матрена не вернулась – позор, конечно, для семьи, что девка без замужа от родных стен отбилась. Да ведь какая из нее выходила девка? Под сорок же уже, взгляд тяжел, как полное ведро, вытаскиваемое из колодца, лицо – темная осенняя дорога в замерзших комьях и рытвинах. Не осталось ей места в родительском доме. Место же в материнском сердце – невидимо, квадратных метров там не имеется. Так что уж как есть.

Через неделю пришла к своим за вещами. Вместе с Калерией. Та, обведя бойкими, всегда чуть похмельными глазками комнату, затараторила как ни в чем не бывало, не давая никому ни слова вставить:

– Ну здравствуйте, хозяева. Хорошо живете. Ох, Соня, какая у тебя на постели накидушка славная, ох, мастерица. А ты, Маня, все хорошеешь!

Впрочем, слово вставить никто не хотел: Маня, конечно, хорошела, но хорошела свежим синяком под глазом. Сонька расплакалась. Села на кровать, стащила кружево с подушки, разрыдалась прямо в него – безголосо и горько. Матрена не обратила внимания ни на мать, ни на сестру. Времени на сборы понадобилось с гулькин нос: полушубок, платок теплый, валенки, вторая юбка, косынка праздничная летняя, мелочовка вроде гребня да ленточки, вторая пара сережек – памятка от полюбовника. Отцовский топор, оставшийся у Калерии, она тоже возвращать не планировала. Гришанчика дома не оказалось, точнее, вышел как раз до ветру, да и прыгал на улице полчаса, позорно боясь встретиться с сумасшедшей бабой. Хотя ведь мечтал, мечтал хоть одним глазком глянуть (но признаться себе в этом тоже трусил).

После того жизнь у Матрены пошла веселая. Наезжал к Калерии периодически кум с Тагила – из органов. Так, мелкая сошка, должность комариная, зато походка важная. С ним, бывало, заявлялись и другие. Калерия глотку песнями обдирала, а подруга мужикам, уставшим от забот и работ, самогон подливала. Вышло с таких пьянок сразу два дела. Первое – Матрена устроилась продавщицей в местное сельпо. Жить сразу стало проще, жить стало еще веселее. При еде да при возможностях: где корочку урвать, где крупинку себе заныкать. Хотя сторожилась: не закрепившись, помнила, легко свалиться.

Первое дело – для живота, зато второе – для души. Однажды вечером пожаловал к Матрениным родным кум Калерии, да не один, а с другом. Кому, конечно, кум, а кому – ответственный работник, уважаемый человек, с которым шутки плохи. Брезгливо обводил строгими глазами углы, с подозрением осмотрел табуретку, которую ему с почтением поднесла тут же Маничка, – с таким подозрением осмотрел, что хозяйка табуретку ему обтерла тряпицей, да не один раз, а дважды. Сев, начал кум задавать вопросы разные: что, кто, куда да откуда, говорят, у вас тут женщину убивали и едва не покончили? Гришанчик заплыл тонкой алой краской, забекал, замекал. Заикаясь и запинаясь, рассказывал, что любимая свояченица упала с лестницы, когда зачем-то полезла на сарай. Зачем? Да кто знает – у баб же никогда ничего не поймешь, у баб, сами знаете, не разум, а темный лес. Гости, важничая, подтягивали подбородки повыше, кивали, записывали что-то на бумажку, периодически мусоля на языке один на двоих карандаш – по очереди. Маничка прижала край фартука ко рту и боялась выдохнуть. Наглумившись вдоволь, кум с дружком, многозначительно посоветовав сидеть тихо, а то как бы чего не вышло, утоптали обратно к Калерии, в сенях холодившей бутыль водки с банкой забродивших ягод – вино! – и жарившей для дорогих гостей картошечку. С тех пор зять обходил Матрену за версту, а то, сам понимаешь, как бы чего не случилось.

Запуганный Гришанчик Матрене нравился. На остальных ей было наплевать, остальным она зла не желала, как бы кто ни думал противоположное. Кому там зла-то желать? Матери бессловесной, сестре – птице безмозглой, племянникам гнилоглазым? Задатков графа Монте-Кристо, имя которого до конца жизни ей осталось неизвестным, Матрена в себе не ощущала. А потому изредка подкидывала матери тайком мучишки по мелочишке. Много не давала, чтобы там не привыкали и не зарывались. Но и не забывала: родная кровь все-таки – не водица. Да и матери второй не бывает. Благодаря этим крошкам Сонькино семейство перемоглось в очередное голодное время.

Стала вот только Матрена после болезни жадна до мужчин вдвое больше, чем раньше. На то, женат мужик или нет, внимания не обращала. Если ей кто вдруг нравился и сам проявлял внимание, это хорошо, это всем проще. Однако случались такие, кто ей понравился, а ответной симпатии не проявлял. В подобной ситуации Матрена не церемонилась: ставила вопрос ребром, как будто прошла курсы политпросвета: «Либо со мной гуляешь, либо жди, мил друг, на себя заявление в соответствующие органы. И с ними иди гуляй. Кто ж не знает, что бабу только антисоветчик не захочет!» Быть антисоветчиком никому почему-то не нравилось.

Один Бог знает, каким чудом Матрена оказалась ни разу не бита за свои приемы обольщения. То ли везло, то ли смущала деревенских мысль о куме Калерии, который продолжал наезжать к ней – правда, только до 1938-го, но то уже совсем другая история и к нашей совсем никакого отношения не имеет.


Прошли весна, лето, осень и снова наступила зима – так, как они проходят и наступают и в жизни, и в книгах, то есть совершенно одинаково: педантично и скучновато сменяя друг друга, как ответственные работники на сложной должности. Каждый раз окружающие надеются на что-то новое, но каждый раз все происходит согласно привычному, заведенному давно (и не ими) распорядку.

Всю осень обустраивали новую магазейку. В декабре тридцать третьего наконец открыли, Матрена из захудалого, просвистываемого ветром помещения перебралась работать в новое – большое, со складом и задней комнаткой, с хорошей печью. Стройкой занимался Павел Иванович Уткин, приехавший из Тагила вместе с женой и детьми. Новый заведующий оказался из местных – наследный дом его, большой и крепкий, с огромным набитым на ворота ажурным солнцем из деревянных реечек, выкрашенным почему-то в голубой цвет, знали все. Родители жены, Надежды, жили тоже в Висимо-Утке, через улицу от фамильного зятьева дома. Иван Уткин, отец Павла Иваныча, обрадовался сыну, да еще с семьей: богатый, трехкомнатный, что было страшной редкостью, домина казался каким-то пустым, был велик для старика и жены, той самой Дарьи-разлучницы.

Однажды Матрена, как обычно, сидела в сельпо: зеленый платок в красных цветах на плечах уже потерся, но шерстяные цветы до сих пор намекали на зной и лето, серая юбка в черный горох, пимы старенькие – зима лютела, каждый раз, когда открывалась дверь, поддувало по полу, и Матрена, не глядя на входящего, покрикивала: «На месте не стоим, тепло не выдуваем!» Тепло старались не выдувать. Вот и в тот день, насыпая тетке Вале, бабе порядочной и нелепой, кулек сахарку, пошлепывая за щекой краденым у государства леденцом, Матрена, услышав скрип двери, недовольно потребовала тепло не выдувать. «Здравствуйте, товарищи!» – раздалось в ответ. Матрена удивленно подняла глаза от весов – какие тут товарищи, тетка Валька, что ли? В сельпо ввалилась целая делегация: председатель колхоза, колхозный бухгалтер и городской на вид мужчина. Он-то и сказал про товарищей. Председатель обвел рукой помещенье: «Ну что, Павел Иваныч, принимай хозяйство». Хотя Павел Иваныч давно уж его принял. Но соблюсти бюрократию требовалось.

Тут бы написать, что встречавшая до этого много раз Павла Матрена не особо и обратила внимание на вошедших, но вот ведь в чем закавыка: уж больно нездешним показался ей Уткин, которого до того она видела по большей части со спины да в трудовых работах, матерящего рабочих когда и похлеще деревенских мужиков. Сегодня же все было не так: выражение лица у Павла Иваныча – мягкое, не как у местных мужиков, сам гладко выбрит, глаза серые – нежные, теплые, – чисто серая беличья шкурка, вместо деревенского тулупа – кожаное пальто с поясом. Снял шапку – вниз посыпались-замельчили сияющим дождиком растаявшие снежинки. Несколько капель зацепилось за скулу, Павел Иваныч улыбнулся и смахнул их. Матрена вздохнула: вот же бабе какой-то повезло. Впрочем, эту «какую-то бабу» Матрена прекрасно знала – Надя, жена Павла, в детстве крепко дружила с Агнией, одной из Матрениных сестер, тех самых, которые пироги умели печь и сидели сейчас при мужьях, а не так, как Матрена – в подслеповатом магазинчике с кривыми полами, с горстью пыльных жареных семечек в кармане вытянутой юбки. Никто-то ее не приобнимал за плечи с любовью искренней, никто-то шалью не укутывал, чтобы не запростыла. Матрена еще раз вздохнула, потом еще раз, будто не вздыхала, а икала и никак не могла остановиться. Спросила у тетки Вали: ну и когда же она собирается платить за то, что взвесили и выдали?! Тетка Валька отлепила наконец заинтересованный взгляд от мужчин, закряхтела и полезла в карман за купюрами.

Что такое нежность, Матрена не знала. Плотская любовь ей была, понятно, хорошо известна. И нравилась. Не столько тем, что случалось между ней и очередным мужчиной, а, скорее, чувством власти над ним, пусть и недолгой. Хоть и ряба, а хороша! А вот с нежностью, причем с той, которую не только взять, но и дать хочется, у Матрены было сложно. Да ни один из ее любовников с нежностью к ней и не относился.

Однако же после той встречи с Павлом Иванычем что-то с ней будто случилось особенное. Стала Матрена задерживаться по утрам, а то и вечерами перед зеркальцем настенным. Сама того не замечая, всматривалась в себя как в чужую – не так, как перед тем, как ее избил Гришанчик, – знакомясь с чем-то новым в себе, вытаскивая на свет божий женскую гордость собой, совсем нет: брезжила теперь в ее глазах, наоборот, какая-то неуверенность, что ли, что-то почти детское, мало́е, наивное. Что-то будто искала в своем отражении Матрена и не находила. Раньше вовсе незачем, казалось, в зеркало пялиться: уж какова есть, так и ладно, а кого не устраивает, тот пошел прочь, сам дурак! Все равно далеко не уйдет. Нынче же взглядом ощупывала каждую свою черту, и все-то ей в себе не нравилось. Фигура – кость широкая, спина сутулая. Руки – мужичьи, на лопаты больше похожи, чем на руки. Кожа – нехороша: сухая, в темном, невыводимом загаре, в ямах и рытвинах, чисто деревенская дорога в засуху. Брови – блеклые, неровные, не изогнутые, как кошачий хвостик, а тянущиеся, точно невнятная тень травинки, изнемогающей все от той же засухи, что и Матренина кожа. Жесткие складки справа и слева от рта – один в один складки на старых сапогах. Глаза, пожалуй, были хороши (впрочем, какая женщина считает, что глаза у нее некрасивые?), однако ресницы – редкие, блеклые, как и брови. И кофта эта старит лет на десять, грудь под ней обвисает, будто и не женская грудь, а дойки коровьи. Матрена вздыхала, отходила от зеркала, долго крутилась на одном месте, ощупывала то, что ей не приглянулось в себе несколько секунд назад, вновь оборачивалась к зеркалу – а вдруг ошиблась, а вдруг зря кажется ей, что некрасива, а на самом деле есть в ней та самая особая бабья сласть, от которой мужики теряют голову. Матрена улыбалась своему отражению, но угрюмая ее улыбка стремилась к земле, как и грудь, обтянутая старой коричневой кофтой в меленькую полосочку.

Непривычную задумчивость Матрены и ее метания быстро заметила Калерия и по-бабьи жестоко, как оно водится и в глухой деревне, и в большой жизни, тут же высмеяла. «Вот дурища! Чо зеркало мордой протирашь? Думаешь, от гляделок своих в пряник медовый печатный превратишься, чтобы тебя кажный надкусить хотел? Или коса в руку толщиной и личико белое сами собой, как чирей на глазу, вскочут? Вот жопа есть, и ладно – значит, баба годная», – погыгикивала она полупустым ртом и похабно шлепала Матрену по действительно весомому заду, большому не столько благодаря женскому салу и мясу, заставляющему бабьи изгибы круглиться и привлекать взгляды, сколько благодаря все той же «широкой кости»: в боках широко, в профиль плоско. Ну или Матрене так казалось. Играла желваками, обидевшись и отчаянно стыдясь того, что ноет проклятое сердечко, грязно ругалась, замахивалась на ржущую Калерию – «давай еще по стопарику за тваво-то намахнем?» – но толку? Калерия не переставала изгаляться, мерзко растягивать губешки, изображая то чмок, то завлекательную усмешечку, больше похожую на гримасу от того, что у нее прихватило живот. Но, несмотря на все Калериины ядовитые чмоки, Павел Иваныч никак не пропадал из Матрениных мыслей.

Ради него Матрена минут по десять теперь каждое утро расчесывала волосы – ниточка к ниточке, и даже ладонью пыталась напоследок пройтись, хотя только взлохмачивались уложенные волосы, цепляясь за мозоли – ах, не лебедушка плавная, ох, не пряничек мягкий паточный. Платок свой настирывала постоянно – в ледяной воде, чтобы свежестью пах. Серьги надевала лучшие. Пыталась даже улыбаться, не понимая, какой нелепой смотрится на ее мрачном, безразличном обычно лице эта улыбка, хоть и хороши были деревенские зубы, почти не знавшие ни сахара, ни мяса. Однако все ее ухищрения пропадали впустую – Павел Иваныч не обращал на нее внимания. Кивал, конечно, заходя в сельпо, называл уважительно Матреной Федосеевной, иногда, подчиняясь неписаным правилам мужского поведения, коли сталкивался с ней в дверях, мог устроить и некоторую тесноту, мол, еще чуть-чуть – и прижмет к косяку, вопьется красивыми, крупными губами в податливые бабьи, но увы: в итоге управляющий протискивался мимо, не замечая, как сбивалось Матренино дыхание, как обмякало под кофтой вдруг взбудораженное воображением тело. Или не желая замечать. Видимо, противная жена Надька была так ему хороша, что забывал пялиться на других баб управляющий. Саму Надьку Матрена видела не раз и не два: улыбчивая и кареглазая, теплая и мягкая – свежий калач, пшеничная крупитчатая ватрушка только что из печи. Вроде и простовата, при этом на праздник не постесняется надеть и городское – неприлично короткое по деревенским меркам – платье. Вот же выдра! А если ватрушка, так протухшая!

bannerbanner