
Полная версия:
Мать-и-мачеха
Гришанчик громко икнул, попятился испуганно назад – и споткнулся.
Блять!
Он упал, ударился головой о какой-то булыжник, и все исчезло.
Когда очнулся, вокруг прела глубокая ночь. Пел соловей. Соловьи давно должны были отпеться, один этот непонятно почему выводил руладу за руладой, тоскующе и глумливо. Сначала лежать показалось хорошо, удобно, но вдруг резко к горлу подкатила тошнота. Охая, Гришанчик сел. Его тут же вывернуло. Вытер кулаком вонючие, липкие губы. В затылке пульсировала боль. Потрогал волосы – на руке осталось что-то липкое. Кровь. Бляха-муха, надо ж было так долбануться! Ладно хоть живой остался. Гришанчик наконец встал: сначала на корточки, виляющим задком кверху, минут через пять решительно попытался из мартышки превратиться в человека. Запинаясь – ёбана в рот, затылок уже разъебашил, еще лоб не хватало расхуярить! – побрел в сторону дома. Что-то постоянно белелось ему впереди – то ли мушки в глазах, то ли бедро Матрены, плотное и мягкое одновременно, как густые сливки в крыночке, прикрытые чистым полотенчиком, бедро, перетекающее округло в ягодицу, покрывавшуюся от вечернего холодка и вожделения гусиной кожицей. Вожделела, вожделела Матрена зятя! – крутилось в его голове непонятное, навязчивое. Гришанчик вновь проблевался. Белое не переставало мерещиться впереди, не переставало манить. Приласкиваясь мутным взглядом к этому пятну, едва не прошел собственный дом. Но не прошел: показалось, что за забором кто-то хихикнул – мелко, по-женски, как будто подглядывая за ним в дырочку от сучка в заборе. Гришанчик попытался нахмуриться. Показалось, конечно.
Дом за забором и вправду темнел нужный. Гришанчик добрался до постели, ткнул в бок ждавшую, но не дождавшуюся мужа тупую Маничку и вырубился.
На следующий день Гришанчик кое-как поднялся. Маничка, начав заправлять постель, обнаружила на мужниной подушке подсохшее пятно сукровицы с коричневым разводом посередине. Хорошо, значит, он затылочком-то об камешек приложился. Жена испуганно раскудахталась. Визжали привычно дочки, Сонька будто специально не ходила – шаркала по дому, едва передвигая ноги. Шорк-шорк. Гришанчик не понимал, что больше его раздражало, скрипящие под ногами тещи половицы или этот шорк-шорк. От мыслей о еде мутило, от мыслей вообще – тем более. Гришанчик вяло отмахивался от кисельных Маничкиных рук. И, устав от ее кудахтанья, наконец послал ее туда, куда уже давно нужно было послать.
Матрена появилась в доме только днем – с утра возилась в огороде под Сонькиным присмотром, проклиная и Соньку, и непривычно жаркий в этом году август, и все, что росло, зрело, уже вызрело, требовало бабьего внимания. Не любила она трескавшуюся от жары землю, бесконечные ведра с водой, будто впустую опрастываемые под обвисающую огородную зелень. Картофельные и свекольные плети липли к юбке, точно назойливый кот: сколь не отпихивай его, все равно будет лезть, ластиться, обвивать хозяйскую ногу вздрагивающим хвостом. Кстати, когда ластятся, тоже не любила.
Нравится – не нравится, а без репы и лука зимой животу придется несладко. При мысли о возможном неурожае каждая нормальная баба вспомнила бы про Петеньку, однако Матрена не хотела ничего помнить. Впрочем, и голодать не хотела. Поэтому угрюмо собирала, вырывала, резала, сушила, выполняла тоскливую работу, определенную судьбой каждой женщине.
На обед Сонька быстро сготовила тюрю на квасе – черные сухари, лук, укроп. Плеснула немного в миску и подсолнечного масла – для запаху. Гришанчик едва выполз к столу за стаканом пустого кваса, который Сонька умела ставить такой ядреный, что одним запахом мертвого подымет. Бахнул стакан, бахнул второй, третий цедил, морщился, стараясь не глядеть на тошнотную сейчас для него тюрю. Матрена хлебала месиво, как мужик, почесывая бок, широко расставив под столом ноги, тяжело поднимая ложку, хмуро время от времени обводя взглядом стол и сидящих за ним, сидя вроде бы вместе со всеми и все же, как всегда, немного наособицу. Шея ее загорела почти до черноты, но, как пережарившийся в печи каравай, прочерчивали ее несколько трещинок-разломов, в которых светилась белая, совсем нелетняя кожа. Выскользнула из-под светлого платка влажная от пота прядка волос, две капли дрожали на левом виске, настолько крошечные, что никак не могли скатиться вниз. Матрена проглотила очередную ложку тюри, и одна из дождинок пота все же сорвалась, слегка задев скулу, оставив на ней незаметный след, по золотистым волосинкам на ее руке вытянулась, как блестящая ниточка, – драгоценное! Сердце Гришанчика упало вместе с этой каплей. Подлая же баба, высасывая застрявшую между зубами ниточку лука, смачно то ли чокнула губами, то ли цыкнула. Сонька прошелестела: «Нишкни, бесстыжая». Охнула, прижав руку к животу – да что ж такое, весь день ногой в живот долбит, ироденыш! – Маничка. Гришанчик додавился квасом. Опустил глаза: встрепывал единым крылышком на полу солнечный луч, тянувшийся из окна куда-то вглубь избы, в сыроватую тьму сенок. Луч вспыхивал, как Матренины волоски чуть выше и чуть ниже локтя, как самые кончики ее ресниц.
С того дня, с того вида упавшей на Матренину руку капельки пота, Гришанчик таки растерял страх и стыд. Проходя мимо вожделенной бабы, толкал ее, чтобы ощутить, как всколыхнется ее тело, начал лапать за все, что попадалось ему под руку. Через неделю после того, как упал, подкараулил ее в сенках. Вжался в нее весь, как тот неизвестный, недовиденный в августовской темноте, зашарил лапами в юбке, нащупывая горячий зад, – все, как учуял тогда, как хотел бы сделать сам. Но только нащупал, взвыл от боли – Матрена коленом ударила зятя в пах. Оттолкнула – Гришанчик отлетел, стукнулся о стенку почти зажившим затылком, взвизгнул, не зная, что лучше оборонить-прикрыть – голову ли, причиндалишки. Матрена, выдохнув, поправила юбку, вышептнула брезгливо:
– Те чо надо, ботало дикошарое?
Мужик в ответ простонал что-то невнятное.
– Да и ботало из тебя – тьфу! Курам на смех! – И Матрена хлопнула дверью.
Но Гришанчика было уже не остановить. Все, о чем он мог думать, – о Матрениной ягодице под его ладонью, на ощупь сначала кажущейся слегка шершавой, но потом становящейся – сдави ее лишь покрепче – нежной, как колокольчики медуницы, мягкой и в то же время упругой, как малиновый кисель, который она готовила лучше всех в деревне. Варили же его в Висимо-Утке очень густым, настолько, что, если положить на кисель ложку, она не проваливалась внутрь, а медленно погружалась в него, будто в болотную трясину. При одной этой мысли хуй его неумолимо оживал, поднимался вверх, как ясно солнышко поутру.
Попробовал Гришанчик подобраться к невестке ночью, пока все спят, пока спит и сама Матрена. Но – смех и грех! – Матрена оказалась действительно сильной и злой бабой: прижать ее, чтобы не могла сопротивляться, сумели бы разве два таких мужичонки, да и то вряд ли. На память об той попытке Гришанчику остались разбитая губа и утреннее квохтанье ничего не понимающей Манички, засыпавшей с целым мужем, а проснувшейся с побитым. А еще: возможность снова и снова вспоминать, какая же у Матрены на ощупь грудь, при этом, однако, будучи абсолютно не в состоянии это вспомнить.
Самое смешное – Матрена, в общем-то, не защищала свою мифическую девичью честь и не смущалась тем, что Гришанчик – сестрин муж: просто не нравился ей этот низенький, сытый, легко краснеющий поросеночек с раздражающе светлыми, тощими, уже начавшими сыпаться с макушки волосенками, с назойливо сладкими глазками. Разве ж это мужик? Матрене противно было смотреть, как Гришанчик ел: не кусал хлеб, а отскребывал от него по крошке грязным ногтем, мучая еду, как беззащитную животину; жевал добрую пищу, чавкая, показывая всем полупережеванное во рту – смотрите, мол, люди добрые, угли горящие подали на стол, не похлебку, жру, уже не выплюнуть, – и неопрятные крошки все время падали и прилипали к доскам стола; если брал из туеска землянику, то каждую ягодку внимательно обшаривал вечно припухшими глазками, тщательно сдувал прилипшие хвоинки и паутинки, точно не ягода перед ним, а молодая девка, еще даже не заневестившаяся. Матрена не понимала, как Маничка не замечает его бабски оттопыренный зад, ярко-розовые губки, сложенные противным бантиком, белые волосики бороды, кажущиеся белесее, чем они есть, из-за легко красневшего лица. Если бы Маничка привела в дом другого – высокого, молчаливого, угрюмого, угрюмей самой Матрены, та бы ни минуты не раздумывала, обрати он на нее внимание. И сестрой бы не смущалась. Маничка что? Маничка – дура. Пусть живет, рожает, кудахчет, этого ей вполне хватит. Но вот при мысли о сальном Гришанчике Матрену начинало мутить – брезговала. Главное: не могла она всерьез воспринять его влажные ладошки, которые он при каждой возможности пытался о нее обтереть. Раздражать – да, раздражал, однако как всерьез такого бояться, как уважать? Такому дать – себя не ценить.
Странно, но Маничка не замечала происходившего прямо у нее под ее носом-пуговкой. Сонька-то быстро поняла, почему Гришанчик стал так часто сталкиваться с Матреной в дверях. Но как об этом можно было говорить с Матреной, которая давно знала, что к чему в этой жизни? Когда старшая дочь только начала открыто погуливать, Сонька однажды попыталась поучить беспутую, хлестанула пару раз отцовским ремнем, р-р-раз – по лицу, два – по шее, и – [3]вот тебе еще, доченька, позорище родительское, по рукам, по рукам, по запястьицам, за которые тебя к земле прижимают, за которые держа на сеновале валяют. Хоть Матренина кожа и казалась грубой, кровавые полосы вспухли на ней вмиг. Сонька на полувзмахе выронила ремень: красные полосы – по ручкам, по шейке, – будто Петенька встал перед ней, начал возникать из ниоткуда мальчик родненький, складываясь из этих полос, как домишко: бревнышко – к бревнышку, отрубленная косточка – к косточке хрустнувшей, кровавая полоса – к лопнувшей коже. И глаза у Матрены потемнели и стали неподвижными: совсем Петенькины. Сонька зашлепнула рот ладонью и завыла – утробно, не столько наружу, сколько внутрь себя самой. Маничка завизжала, не понимая, чего визжит: мать жалко? страшно? просто надо взвизгу выдать ради момента серьезного?
Матрена не отпрянула, не испугалась, не подошла к матери – стояла, глядя то ли на нее, то ли сквозь нее. Дышала тяжело, как если бы спустилась с горы и тут же вновь поднялась в гору.
Сонька упала на колени:
– Уйди, уйди, уйди, Христа ради, не мучай меня!
– Да куда я пойду, ночь на дворе, – неожиданно спокойно ответила Матрена, вроде и не чувствуя, как пульсирует кровь под опухшей кожей на щеке и шее. – Да и вообще спать хочется. – И полезла на полати.
С тех пор Сонька не замечала, когда подлая дочь являлась домой за полночь, а то и под утро. Не обращала внимания, если у Матрены появлялся новый гребешок или платок. Не было этого ничего, не было. И Петеньки не было. И дочь у нее – как у всех. И так все и шло дальше – своим чередом, словно действительно ничего не происходило.
Неизвестно, чем бы все закончилось, если б однажды воскресным днем, свежим и золотистым, как осеннее яблочко, Гришанчик не застал Матрену одну в избе: Маничка со всем выводком сидела у сестры Ольки, теща ушла на кладбище. Стояла свояченица у небольшого настенного зеркальца, вся выходная, почти нарядная – зелененькая кофточка в полосочку, коричневая юбочка в искорку. Стояла спиной ко входу и потому не сразу заметила Гришанчика, вкравшегося, как лис, в надежде наконец-то полакомиться куриным мясцом.
Гляделась девка в зеркальце – мутнеющая с каждым годом глубина; россыпь крошечных черных пятен на амальгаме, похожая на россыпь родинок; бумажный цветок, заткнутый за правый верхний угол; мелькнувшие и исчезнувшие усики таракана – и что-то пыталась выглядеть в своем рябом лице. За этой рыбьей рябью скрывалось другое ее лицо, не грубое лицо деревенской бабы, изрытое следами оспы, – лик призрачный и тонкий, с чуть удивленными бровями, одна немного выше другой, с тяжелыми венецианскими веками, бестревожными зрачками, лик, не тронутый привычными брезгливостью и равнодушием, засевшими в ней крепко, точно клещ, добравшийся до венки. Матрена проваливалась в это отражение своего и в то же время чужого лица – под тонкий лед стекла, в зазеркальную жуть. Губы ее непривычно сложились в почти улыбку – почти мягкую, почти настоящую, почти готовую родить что-то иное, не похожее на нее. Матрена медленно опустила глаза вниз, медленно подняла вверх руку – кукла, которую потянули за веревочку, – и медленно прижала ладонь к животу. Лицо ее снова дрогнуло – и настоящее лицо, и то, волшебное, потайное, с тяжелыми венецианскими веками. Дрогнуло и рассыпалось сразу на несколько лиц: одно испытывало страх, другое беззащитно зажмурилось, третье гордо сжало губы – вот, мол, и я могу, не пустоцвет, мол, не сухостой, и наплевать на всех; четвертое не знало, что будет делать, но желало втайне, чтобы это мгновение длилось вечно, поскольку не существует радости без горечи и страха без надежды.
И вот по этому вечному – оберегающему – жесту всех женщин всех времен Гришанчик понял: брюхатая. Горячая волна гнева залила его: не от него понесла! Да как она могла, сука. И была бы баба хорошая, так нет – уродина, деревяшка бездушная, зад кобылий, спина, как у гробовой доски. Сука. Сука! Горячая волна залила его снова, окрасила розовенькую свиную кожицу в алый цвет; пальцы его, грудь, шея, живот будто распухли, обагровели – спелое вишенье, яркий кумач. Глотка извергла тонкий, режущий по живому звук, такой же свинячий, как его кожица: СССУУУКА. Матрена обернулась, но, к несчастью, замешкалась – слишком уж расслабилась, думая, что одна в доме, без привычных лишних глаз.
Первый удар Гришанчикова сапога пришелся ей как раз в защищающую живот ладонь. Косточки пальцев хрустнули, женщина задела зеркало. Оно упало, брызнули во все стороны кинжальные осколки. Матрена покачнулась, всхлипнула и тоже упала. Гришанчик взвыл и – с той же сладострастностью, которую ему постоянно приходило утишать и скрывать, глядя, как Матрена нагибается при мытье полов, вытирает губы после еды, жадно пьет воду, – начал бить ее: сапогами – в живот, по лицу, плевал на нее, топтал, с-с-сука, су-у-у-ука тупая, почему не я, да чтоб ты сдохла, еще получи. Матрена скорчилась, пытаясь прикрыть и лицо, и живот, но как было защититься от ударов по заду, по позвоночнику, по плечам – СССУУУКА – кажется, и слов у Гришанчика не осталось других – ни для Матрены, ни для себя, ни для мира. Пусть сдохнет, сука! Сапоги его измазала кровь, и это только больше возбуждало. Кто-то вдруг вцепился сзади. Гришанчик не стал оборачиваться, отмахнулся, ударил еще, не слишком понимая, кого бьет, зачем, едва не поскользнулся на пятне крови – слишком стало много крови, слишком, но думать об этом Гришанчик не хотел, – снова обернулся к Матрене, снова занес ногу.
И вдруг наступила темнота.
…Сонька возвращалась с кладбища. Зашла во двор, привычно перекрестилась, пошептав, на дом, на невидимые за домом подсолнухи. Хотела ненадолго присесть на крыльцо, однако в доме что-то стукнуло, подобно сердцу в грудной клетке, скрытому от слышащего его телом, рубахой и полушубком. Показалось? Но тут раздался крик. Кричала Матрена! Сонька кинулась внутрь – запнулась за ступеньку, упала на колени, чуть не покатилась вниз, вцепилась в ступеньки и так и поднялась по следующим трем – на четвереньках, измазав рукав грязью, занозив ладонь.
«СССУУУКА!» – будто напахнуло на нее из прошлого запахом иконных щепок, мочи и крови.
Гришанчик не бил – казнил. В упоении. Будто это оказалось смыслом его жизни. Бить в мягкое, в нутряное, в белое, набухавшее, брызгавшее помидорным соком, багровеющее, синеющее, в месиво лица, словно оно было влажным месивом женского лона. «Ах-х-х». Удар за ударом, стон за стоном. Наконец он ни о чем не думал, не ворочался Гришанчиков неповоротливый мозг, ленивый язык. Хоть так он смог дать им покой.
Сонька тоже не думала. Откинутая Гришанчиком, она поднялась на ноги и с тем же отчаянным криком – бессловесным, в котором смешались и слезы, и отчаяние, и животное желание защитить свое, Сонька схватила полено и ударила Гришанчика по затылку. «Су-у-ука!» – должно было вспыхнуть в его голове, но не успело. Все в один миг прекратилось.
Сонька снова провалилась в прошлое: перед ней лежало окровавленное женское тело, синяки просвечивали сквозь разодранную юбку, кровь растекалась вокруг, точно река вышла из берегов в половодье.
Хрусть! – сломался под ногой дешевый Матренин гребень: один деревянный зубчик отлетел в алую лужицу. Соньке почудилось дикое: зубчик начал намокать, разбухать, заполнять собой всю комнату, протыкая Матренино тело насквозь, как копье протыкает бок жертвенного животного. Ничего не осталось в мире, кроме гребешка, от которого – хрусть-хрусть – отскакивали один за другим длинные зубья, вонзались в спутанные Матренины волосы, накручивали их на себя, как нитку на катушку. Смерть вкладывала персты в женские раны. Гребень был смертью, смерть была гребнем. Сонька завыла – безголосо, разевая рот по-рыбьи. Но наружу выходил только сип. Она открывала рот все шире, шире, шире: крик наконец вышел из нее – как рвота. И спал наконец морок: дочь, Матрена, лежала перед Сонькой, не жертвенное животное. И гребешок валялся рядом – сломанная ненужная вещь, а не копийце, не костяные пальцы смерти.
Сонька схватила свой фартук и связала им Гришанчику руки. Матрена застонала. «Жива, Господи, жива», – мать подхватила ее под мышки и поволокла на кровать, стоявшую в углу без дела. Как когда-то много лет назад тащила Тоньку. На окне трепетал цветок герань – в красных брызгах зеленые листочки. Сонька уложила дочь прямо на покрывало, синее, расшитое черными узорами – хозяйкина гордость! – пыталась осторожно снять лохмотья, оставшиеся от одежды. Все повторяется, все! Нет спасения, дети мои, и не ждите. «Мама…» – Матрена шарила рукой, нащупывая Сонькину руку: открыть глаза не могла, так заплыли, лицо – все в кровоподтеках. «Лежи, лежи», – шептала Сонька. Дочь все же нашла ее руку, вцепилась, выгнулась, разинула рот – беззвучно закричала, как только что кричала мать. И потеряла сознание.
Выздоравливала Матрена долго. Лежала огромной уродливой куклой, пялилась в пустоту. Иногда закрывала глаза, непонятно, спала или бодрствовала: ветка, выдранная из древесного тела жизни. Жуткое, раздувшееся лицо, похожее на подушечку для иголок из бордового плюша, туго набитую ватой, почернело, посинело, закоричневело, ожелтело, пока вновь не обледнело, будто земля в давно прошедший Покров. В деревне все замерло, как и всегда зимой. И Матрена перестала касаться живота. Поднимала руку, старалась его не задеть: не от боли – что ей эта боль, не первый раз, не последний, другой бабьей жизни не бывает, – а словно от брезгливости.
Матрена еще не знала, но обесплодела она тогда раз и навсегда. Зима стояла как ком в горле: поперек жизни и поперек всего дома. Все в доме молчали. Маничка в тот день, вернувшись от соседки, увидела кровавые пятна, которые Сонька еще не успела подтереть, накидушку с подушки, смятую, упавшую на пол, безжалостно затоптанную матерью, связанного Гришанчика, извивавшегося на полу, оголившего розовый поросячий живот в светлых волосках, и заголосила. За ней привычно заверещали дети. Но тут взгляд ее упал на мужнины сапоги, заляпанные кровью, и березовое полешко с острым сучком посередине, чудом не попавшим Гришанчику в темечко. И Маничка все поняла. Хотя так никогда и не смогла самой себе объяснить, почему именно полено и сапог заставили во мгновение понять то, чему раньше не находилось объяснения: Гришанчиково раздраженное фырканье, когда ластилась к нему, устраивалась под бочок, как кошка после мисочки молочишка; как он смотрел на Матрену, тяжелея при этом ушами, набухающими алостью стыда; почему перестал хвалить ее, Маничкины, блины: то кривой, то не блин, а соль голимая, то от нее, Манички, слишком воняло печью – отойди, дай пожрать нормально, что ты тут подолом трясешь! Маничка отходила, не трясла, над каждым блином не дышала – для Гришеньки же пекла, для родненького. Заранее собирала крыночку малины, мелкой, но сладкой, духмяной, сочной. Доставала сметану из погреба, детей, и тех обделяла – ничего им не случится, если блином или ложкой меньше употчуются. То ли дело мужик! Мужику есть надо, мужик работает. «Мужи-и-ик!» – Господи, хорошо-то как, что в доме наконец мужик есть! И Маничка трепетно ставила перед Гришанчиком и сметанку, и малинку, и маслица растопленного блюдечко, обмахивала тряпкой табурет перед тем, как хозяин садился за стол. Наливала в стакан чаю – кипяток! Аж па́рил чай, налитый по самые краешки. Себе ни блинчика не оставляла: лишь бы был сыт и доволен мужик, ведь если мужик сыт и доволен, то и семья у него – такая же! Однако блины в очередной раз не удавались. Виноватясь, Маничка ластилась, не чувствуя обиды, ведь на то и муж, чтобы учить жену, как и что не так сделала, глупая, чтобы ночью было к кому привалиться, отдыхая после долгого дня, чтобы можно было заснуть, надеясь, что в следующий раз блины выпекутся все как один похожими на закатное летнее солнце – тонкие, кружевные, румяные, как Гришанчик, круглые, как сама Маничка.
А дело-то, оказывается, совсем не в блинах! Зря переживала она, зря старалась угодить соколу-лебедю своему! И на кого польстился – на сестру-корягу, ни кожи, ни рожи, змеищу-злыдню, подколодницу.
Жена подскочила к Гришанчику, вцепилась ему в лицо: «Ну ты и су-у-ука!» Упала на колени – так удобнее было хватать за волосы, царапать лицо, – упала прямо в Матренину кровь. «Парадная» кумачовая Маничкина юбка тут же измазалась, красное смешалось с красным, но Маничке было все равно. «Сука!» – базлала она, как совсем недавно базлал Гришанчик. «Дура, все вы одинаковые!» – заорал муж, пытаясь отвернуться, но от обманутой бабы разве отвертишься, да еще со связанными-то руками-ногами? Ногти у Манички оказались неожиданно острыми, а пальцы сильными, поэтому с «дуры» муж перешел на бессмысленный визг. Капала медленно Матренина кровь с края одеяла, пропитавшегося ею насквозь – кап-кап-кап, – да никто того не слышал: блажили дети, верещал Гришанчик, буйствовала Маничка.
Сонька оттащила младшую дочку от мужа, дала пощечину: «Заткнись уже, и без тебя тошнехонько». Маничка зашмыгала носом. Под окровавленными ее ногтями гармошечкой застряла тоненькая кожица. Кинула взгляд на мужа и снова завыла, но теперь – с вековечной бабьей тоскою в голосе: «Маманя, да что же это тако-о-ое…» Однако Соньке было некогда сейчас с нею возиться: «Детей лучше успокой».
Наверно, именно тогда и пошла между Маничкой и Сонькой трещина: не пожалела маманя, не прижала к груди дочкину голову, отвернулась от родного детища и кинулась к постели, где лежала ЭТА. А ведь не было бы сестры-шалавы, точно был бы Гришанчик доволен блинами, было бы у них все как у людей!
С тех пор перестала замечать Маничка Матрену. Проходила, как мимо пустого места. Точно не лежала та на кровати, точно не задыхалась в кошмарах, когда засыпала. Ни разу не присела рядом Маничка, не подала ни кусок хлеба, ни глоток воды. И детей к болящей стерве не допускала. Впрочем, старшенькая детей все равно не любила: ни вообще, ни тем более сестриных, с отцовски белесыми ресничками, с нытными Маничкиными голосками.
А вот с мужем Маничка помирилась быстро. Навек не оставишь связанным, не убил, чай, никого, так что пришлось развязать мужика. Впрочем, он, похожий на гигантского жирного червяка, беззащитно извивавшегося на полу, больше уже не чувствовал в себе той темной, неистовой, глубокой страсти, с которой только что избивал беременную женщину. Да еще и морда вся разодрана.
Был Гришанчик женой развязан, обруган, оплеван, отхлестан полотенцем, изгнан со двора – с киданием в него тех самых березового полешка и сапога, а также иных предметов домашнего обихода, которые самой же Маничке и пришлось опосля собирать.
Когда дом все же заснул, Гришанчик вернулся, причем вернулся неожиданно по-хозяйски – злой, голодный, тяжелый, медленный. Выпимши. Соньку, сидевшую у Матрениной кровати, взглядом не удостоил, будто и Сонька, и Матрена – тени на стене, не более. Ища впотьмах вход в горницу, ударился о дверной косяк, выматюгался. Спали Гришанчик с Маничкой в горнице, на самой парадной постели, на которой, если по строгости рассуждать, стоило возлежать-ночевать лишь дорогим гостям, заневестившимся девкам, молодым в первое время после свадьбы. А мужу дочери при живой старшей хозяйке дома и лавки достаточно или пуховика-перины в кухне. Но не был бы Гришанчик Гришанчиком, если б не переиначил все и не переустроил под себя все деревенские правила. В горнице – его постель, а вот место «парадной» кровати заняла вторая, переставленная Гришанчиком из горницы в кухонный угол. На ней-то и можно-нужно было бы спать Соньке как самой старшей в дому. Однако та предпочитала кровати печь – костям старым теплее. Вот и стояла пустая кровать – «на всякий случай», украшенная кружевами. И сегодня наконец пригодилась, хоть, оборони Господь, не для того она береглась. Гришанчик добрался до законной супружеской постели и завалился на нее – в сапогах. Маничка подняла было голову, оперлась на пухлый локоток, хотела было зашипеть, как щечку ее ожгла пощечина: «Заткнись, надоела уже». Жена схватилась за щеку, мгновенно начавшую припухать – Гришанчик и не думал рассчитывать силу, чтобы поберечь бабью кожу, бил с оттяжкою, с наслаждением: заслужила, сука! Не успев даже всхлипнуть, получила вторую. В правом ее глазу вспыхнули искры-фейерверки – теперь Гришанчик ударил постылую бабу в морду.

