Читать книгу Мать-и-мачеха (Людмила Константиновна Садовникова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Мать-и-мачеха
Мать-и-мачеха
Оценить:

5

Полная версия:

Мать-и-мачеха

После ужина Сонька сама убрала остатки варева в подпол. Закрыла крышку, наступила на нее ногой, точно вдавила камушек в землю. Матрене, стоявшей к ней спиной и протиравшей стол, послышался незнакомый шепот, от которого у Матрены зашевелились волосы на голове: тик-так, тик-так. Дочь обернулась. Но ничего. Показалось. Сонька сошла с крышки погреба, скрипнула дверью голбца, прошла мимо Матрены, точно и не заметив дочери.

С того времени тихая Сонька совсем обезголосела. Ходила невидимо. Жила, словно ненужная вещица за пыльным стеклом, как-то наособицу, как-то поодаль от всех, даже от детей. Затрещину маленьким давала – и то молча. Больше из детей никто не помер. Сонька никак не могла понять, за что ей такая милость, почему отступилась от них смерть. Ведь вон у Захаровых двоих от голода недосчитались, а у Сидоровых троих, у Кононовых же – не с соседней улицы, а у тех, которые с другой стороны пруда, – так и вообще, почитай, вся семья полегла. А ее детям – ничего. Чисто заговоренные. Ни одна простуда их не брала, ни одна зараза. Как так вышло? А ведь мяса-то в Петеньке было всего ничего, на юшку, да еще одну, да еще косточки обглодать.[1]

Тонька, жена Семена, тоже тогда выжила, а вот сын – нет. Осталась Тонька бобылихой одна в большом доме. Не привела обратно Семена река-дорога: то ли помер мужик, то ли как знать. И о Савелии ничего не было слышно.

А потом Савелий вернулся. Сонька тогда только пришла с реки со стираным бельем: развесить надо, то-се. Как ни странно, ходила на реку как ни в чем не бывало – даже легче ей там становилось, на берегу-то. Не зря, видать, говорят, вода боль уносит. Вернулась вот, значит, только, стала белье во дворе вешать – кап-кап наземь, то ли вода, то ли слезы, – а к ней летит дочка родителевой соседки: «Ой, теть Сонь, там Савелий! Иконы рубит!»

Сонька бросила мокрое белье прямо на землю и побежала.

Савелий стоял во дворе родительского дома, крепко стоял, нарасшарагу: уж до́ма так до́ма. «Йе-е-ех!» – топор опускался вниз раз за разом, летели в разные стороны закопченные щепки. Крошились крошечные темные святые лица, сминались, вдавливались и ломались ангельские личики и райские цветики на серебряных окладах. В нескольких шагах от Савелия валялось в пыли окровавленное женское тело. «Тоня!» – охнула Сонька. «Йе-е-ех!» – раздался снова надсадный звук, и несколько щепок ткнулись острыми рожками в Тонькину грязную юбку.

Сонька не помня себя молча подлетела к Савелию, схватила его за руку, вновь начавшую поднимать топор. Брат только двинул плечом – Сонька отлетела назад. Упала. Савелий поднял топор повыше, обернулся: «Йе-е-ех!»

Сонька зажмурилась и всхлипнула.

Давно пора, Господи! Давно жду!

Но наступила тишина.

Сонька приоткрыла один глаз. Савелий смотрел на нее сверху, свернув голову набок, точно птица из древесной, плескучей от ветра листвы: «Сонька, ты, чо ли?»

«Вставай, Сонька, не трону». Сонька встала. Что еще было ей делать? Встала, снова ее взгляд наткнулся на Тонькино тело, кровь, пропитывающую землю – насквозь: не выцарапать ее больше, не выскрести, не выжрать пастью адовой. Сонька дернулась было к невестке, но Савелий ее перехватил: «Ништо́! Топором бы ей по башке, суке белой, да уж ладно. Жаль, конечно, что выблядок Сенькин сдох, я бы его сам в расход пустил. Чтобы за маменьку. За папеньку. Взял бы на себя грех!» И – привычно, как в детстве, осенил себя крестом. Правда, уперевшись щепотью в правое плечо, понял наконец, что крестится, плюнул, разлепил потные, окровавленные пальцы, потряс ладонью в воздухе, будто стряхивая что-то липкое, обтер ладонь об штаны. Да, за маменьку ненаглядную. За папеньку родимого. Чтобы семени этого Сенькиного, змеиного, не осталось. А ты, Сонька, сестра. Ты, Сонька, живи. Надо так.

Сонька всхлипнула снова. Савелий отпустил ее. Кинул взгляд на то, что еще недавно было женщиной, ажно всего его передернуло: «Су-у-ука». А потом: «Пора мне, не место мне здесь», – и все, пропал. Кажется, и не приходил вовсе. Вот только кровь и щепки смешивались под ногами в кашу, спекались, высыхали, как яблочная пастила. Сонька, мелко дрожа, зачем-то взяла топор. И так, с топором, оттягивавшим запястье, руку, сердце, но почему-то сильно успокаивавшим, пошла к недвижимой Тоньке. Тонька – слава те, Господи! – дышала. Кровищи вот только много. За что, Господи, за что? Так, продолжая в правой руке держать топор (то ли держаться за него), словно тот придавал ей сил, освещал все вокруг, как горящий факел в ночи, Сонька левой прихватила Тонькино тело и поволокла в дом, ступенька за ступенькой, оставляя кровавую полосу, стук о порог, стук о второй порог. И головой «стук», и ногами. Туки-тук и снова тук. Сонька молчала. Что тут скажешь?

Кое-как, по шажочку, дотащила невестку до кровати, стоявшей пусто и празднично после смерти мужниных родителей, спавших на ней последние годы, после смерти сына, потемневшего, высохшего на этой постели, как сухая ветка, – мощи в белом холстике. Тонька на ней спать не смогла, однако кровать – вещь нужная, важная, как в доме без парадного ложа – вдруг гости или мало ли еще что? – поэтому выбросить не решилась. Так и стояла эта кровать – без дела и без места, – похожая на пышную свежую булку со взбитыми сливками (видела Сонька однажды в детстве такую сдобную-красивую в городе, за витриной, куколка – не булка): подушки пышные, накидушки накрахмалены, кружево по краю аж стоит-гремит, точь-в-точь крыло гусиное, подзор красными цветами крестиком вышит, еще от матери Тонькиной свекрови, Сонькиной то есть бабки, остался – красота земная!

У постели наконец ослабли у Соньки руки – упал топор лезвием вниз и вскользь, отскочила от пола еще щепочка. Тонька полупустым мешком картошки повалилась на эти новые щербинки, темные пятна расползлись по древесным выемкам, впитывая кровь. И откуда в ей, махонькой да тощей, стока кровищи? Сонька взяла Тоньку под мышки, выдохнула резко и подняла-вздернула этот тяжелый, безвольный, сочащийся жидкостями кожаный мешок – не человек, а взрезанный выгнивший плод, комок сырой грязи, – с сиплым гэканьем взвалила его на хрустящие накидушки, на лоскутное веселое одеяло. Накидушки тут же начали размякать, как хлебные корочки, опущенные в воду: был сухарь – стала каша. Что ни есть – все наше! По красным цветам подзора тоже мазнуло кровью – быстро высохнет, заскорузнет, закоричневеет, стянет в грязные узлы алые цветочки, вязаные солнышки кружевной каймы.

Тонька захрипела, дернулась, тонкая красная струйка полилась изо рта, из самого краешка.

Сонька стирала кровь, снимала с Тоньки одежду, слоями, как шелуху с алой луковки. Тряпки грязной грудой дурно пахли на полу, серенький был сегодня день, вязкий, зыбкий, свет неверный, ускользающий, не падал на пол, а мерещился – как речная заводь в сумерках. Кровать казалась лодкой, Сонька плыла сквозь мерещащийся свет, хваталась за край кровати, за Тонькину руку, Тонька же уплывала, оставляя невестку одну в этой темной воде жизни. Но Сонька цеплялась и цеплялась за край лодки.

Тонечка, Тонечка, зачем тебе жить? Тонечка, Тонечка, почему должна умереть?

Домой Сонька тогда не пошла. Приходила Матрена. Сонька отослала ее обратно к младшим. Приходили соседки, поохали, но у Соньки не было сил их слушать. Замочила тряпье – отстирается, все сгодится, не выбрасывать же добро, не по-божески это. Отмыла полы, накипятила воды, сварила жиденький овсяный кисель, приготовила травяной настой. Села ждать.

Чего ждала – и сама не знала.

В великой русской литературе Сонька бы думала. Думала бы и о своей жизни, и о Тонькиной, и о братьях, и о том, как бедовать дальше. Монолог ее лился бы долго и бойко, полный и красивых описаний, и точных сравнений, и женской мудрости, и народной скорби. Но Сонька не жила в великой русской литературе. Она просто сидела рядом с Тонькиной постелью, сидела, ничего не делая, одновременно и совестясь, что ничем в кои-то веки не занята, и радуясь, что наконец может немножко отдохнуть. Радость эта не зависела от нее, была чистой и стыдной, тихой и большой, настолько сложной, что Сонька изо всех сил отгоняла от себя это чувство. Тонька то почти переставала дышать, то снова что-то булькало у нее в горле, как будто она тонула, но снова и снова выныривала из воды. За что, Господи? Но плакать сил не осталось – очень уж Сонька устала за день.

Порубленные иконы до ночи провалялись во дворе – странно было на них смотреть, страшно ходить мимо, грех-то какой! И каждый, кто проходил мимо – баб-то набежало! – отводил взгляд, мелко крестился, охал и снова крестился. Когда стемнело, Сонька собрала-таки щепье в мешок. Занесла в дом. Куда девать? Утром, затопляя печь, села рядом и стала кидать в огонь обломок за обломком. Страшно ей сначала это показалось, ох, страшно, грех неизбывный, а потом поняла: нечего уже бояться, нечего отмаливать, не отмолить уже ничего, никто не слышит. И сожгла все до последней пылинки. Бестрепетно. Перекрестилась. Трижды – шевеля молча губами, не произнося ничего даже в мыслях. Как без креста-то? Никак!

Тонька тогда выжила, но толку?

Болела и болела, высыхала, выжелтивалась, как потравленное дерево. К осени таки умерла: серый дощатый гробик, серенький день похорон, поминальный серый хлеб. Не смотреть ей больше серыми глазами в серое небо.

Все маменькины подзоры, все Тонькины накидушки, и цветок герань, и тот самый топор – всё досталось Соньке: Тонькины родители к тому времени умерли, и младшие ее, малые брат и сестра, не выдержали того, давешнего голода, сгибли еще тогда. Так что все, все досталось Соньке – хорошие вещи. Окна дома закрыли ставнями, чтобы не пялился на дорогу, не пугал людей. Продавать его Сонька не могла, дом – Савельево наследство, один он хозяин в дому родительском оставался.

Однако Савелия никто больше не видел. Поговаривали люди, что уехал в Петроград. Там народу много. Флаги красные, оковы снятые, люди свободные, счастливые. Поговаривали, потом перестали. Нет человека – нет и разговоров.

Да и некогда, и так всего своего полно вокруг: хребет Весёлые горы, ошметки демидовских времен, старая церковь с чугунным полом, высокое небо, хищные птицы над рекой, крепенькие грибочки в траве с прилипшими хвоинками, заброшенные шахты по лесам – все, что нужно людям, не знающим, что мир может быть другим.

Следующим летом Сонька разобрала дальний огородный угол, посадила там несколько подсолнухов. Вот разве странность: семечек никому не давала, ела только сама. Сидела часто вечером на ящичке рядом cо зреющими цветами, расшивала наволочку – тоже подсолнухами. Огромными, аляповатыми, желтыми – вырвиглаз! Когда вышила, надела на свою подушку, ту самую, все такую же тощую, как и три года назад. Вечером, уложив остальных, легла, уткнулась в нее лицом, чтобы ни вздохнуть, ни выдохнуть. И – закричала. Кричала Сонька беззвучно, только широко, страшно разевался черный рот, разевался в вышитые черные сердцевинки желтых цветов, текла, впитывалась в подушку горячая слюна: «Петенька мой!»

Надо было жить. И Сонька жила.

История вторая

Тридцатые

Возьму свою девью красотуНа свои-то ручки белые,На перстни на злаченые,Я прижму свою девью красотуКрепко-накрепко к ретиву сердцу,Подыму свою девью красотуВыше буйной своей головушки,Опущу свою девью красотуПротив сердца ретиваво.Свадебная уральская песня

Раньше жили – слезу лили,

а теперь живем – счастье куём.

Советская пословица

В тридцатом году Матрене исполнилось тридцать пять. Замуж она так не вышла. Вроде и сильная девка, удача – получить такую в семью вместо ломовой лошади. Только эта ломовая лошадь ломовой лошадью быть отказывалась. Глаза красивые, горячие, да вот взгляд – как тупой топор. И год от года этот взгляд становился тяжелее.

Хотелось, конечно, и ей быть как все: чтобы и замуж взяли, и родить. Только не брали. То ли кривая рожа тому была виной, то ли характер. Зато пощупать где – как бы случайно схватить за грудь, шлепнуть по заднице, провести ладонью по бедру, – так это святое! И однажды Матрена поняла: не в замуже дело. А в том, чтобы получить, что нужно сейчас: новый платок или чтобы просто не скучно жить. В деревне ее считали гулящей. Да что считали – такой и была и не слишком скрывала, вот только говорить про ейные шашни почти не говорили: тотчас вспоминали, как однажды, услышав позорное слово от одной из соседок, Матрена, шедшая домой с водой, молча остановилась, поставила ведра на землю и так же молча двинулась на соседку с коромыслом. Руку зашибла дуре хорошо, да и кровью немного пришлось той беспортошной похаркать. Сонька едва дочь оттащила. А когда муж соседкин Прокоп, из местного артельного руководства, пришел разбираться с бешеной девкой, то досталось и мужу. С тех пор ни одна баба ничего даже пискнуть Матрене не смела. Может, из страха получить по спине если не коромыслом, то первой попавшейся каменюкой, а может, и потому, что вспоминали еще, как меньше чем через месяц загуляла Матрена с тем самым Прокопом – загуляла в новых сапогах, в новых серьгах – не золотых, конечно, зато новых. Тьфу, позорище! А жена Прокопа частенько стала появляться с синяком под глазом. Муж учил. За злой нрав. За непокорность женину. За рыбью стылость в постели. Вот тебе и Матрена!

Все остальные девки в семье, кроме старшей, устроились как до́лжно. И с пирогами у сестер, вспоминала иногда Матрена с тайной обидой, сразу складывалось все правильно: сначала куличики из грязи лепили, потом, как полагается, сидели рядом с мамкой, пока та что-то пекла, присматривались, получали по первому кусочку с готового печева, потому что маленькие (вечно маленьких любят больше!), а затем и сами стали управляться-хозяйничать: ровные пироги выходили, с защипами, как по линеечке. И сами сестры на вид чисто пирожками румяными казались. Муж у каждой появился, как и когда положено. Брату же совсем про пироги думать не нужно было: сначала мать кормила, затем стала кормить жена, как испоконь веков заведено.

Первой Агния замуж вышла – в соседнюю деревню, через полгода Олька – на соседнюю улицу. Сын, вроде бы единственный наследник и хозяин, по комсомольской прогрессивной линии год назад неожиданно уехал учиться в Тагил и, кажется, решил не возвращаться, тем более что обещали отправить на учебу еще дальше, в Свердловск, там же, глядишь, и Москва звездами замигает. Осталась Матрена в доме с матерью и самой младшей сестрой Маничкой.

Впрочем, бабье их царство недолго оставалось таким – Маничка, лишь стукнуло ей семнадцать, тоже обзавелась мужем, Григорием Ивановичем, если попросту, то Гришанчиком. Вот ведь Манька: не наособицу решила жить, своим, значит, домом, а в материнский дом притащила нахлебника. Гришанчик, впрочем, только и мечтал поджениться – сам-то неместный, из наезжих, в артели «Электросвет» работал. А тут целый двор без хозяина. Да и Маничка цвела как цветочек, впрочем, какая девка не цветет в семнадцать? В общем, Маничка от счастья зацвела вдвое больше, а через год пузо отрастили оба: Гришанчик – на домашних пищах и в спокойствии, потому что никто ему тут был не указ, Маничка – по естественным женским причинам. Еще через год в доме шмыгало два, а в тридцатом – уже три детских сопливых носа.

Все бы ничего, да только Гришанчику, зажиревшему на домашнем хлёбове, не нравилась Сонька и слишком нравилась Матрена. Сонька казалась неприятной и странной: с этими своими подсолнухами в углу огорода, с этим своим блеклым безразличным лицом, с нездоровой любовью к чистоте. То, что теща почти всегда молчала, раздражало Гришанчика: все ему казалось, что она не одобряет каждый зятьев шаг. Внуков старалась не замечать, как Маничка ни ныла. Один раз подержала старшего на руках, покачала его, посмотрела на тоненькие темные ресницы заснувшего, так потом ее два дня с чего-то лихорадка натрёсывала. Сонька готова была пахать за троих, пусть даже и падала без сил, лишь бы не видеть, как младшая дочь сидит у люльки, зевает, бормочет какую-то песенку, – поскорее бы вырос очередной молочничек! Припоминал Гришанчик и то, как однажды, только-только переехав к жене, чуть ли не во второй-третий день после женитьбы, пришел домой, захотел пить. Во дворе стоял большой бочонок, к бочонку подцеплен ковшик и кружечка. Гришанчик зачерпнул ковшом воды, напился вдоволь, бросил ковш в воду. Все как полагается – не как свинья же прямо из бочки лакать? Сонька увидела, охнула, скривилась. Опрокинула бочку, вылила из нее всю воду, отмыла изнутрей, отскребла со тщанием, также и ковш, и кружку. Налила чистой воды. Редкий случай, когда заговорила – тихо-тихо, Гришанчик едва расслышал: «Ковш возьми, в кружку налей. Из кружки выпил, еще раз ковш набери и кружку-то ополосни. Понял?» Гришанчик обиделся: вот вроде и не свинья, а обошлись, как со свиньей! Скандалить по первости побоялся, засопел обиженно, ушел в дом. Маничка смеялась: мол, что ты, Гришанчик, это просто мама у кержаков наших присмотрела, много лет так уж делает, чтобы зараза нигде не завелась, сам знаешь, как она чистоту блюдет, ну да, она у нас странная, это ничего. Гришанчик смотрел на Маничкины розовые щечки, белые зубки, приятную грудь под сорочкой, и его подташнивало и от розовости Маничкиных щечек, и от староверов-чистоплюев, а в особенности – от Маничкиного тела, пахнущего душным бабьим потом сквозь ароматец им же подаренного розовенького мыла и вонючего дикалона, редкого для деревенской бабы.

Гришанчик не раз потом вспоминал, как Сонька напрягла разом и тощие руки, и тощие щеки – а острые лопатки, казалось, были готовы прорвать ткань на спине, – и опрокинула эту бочку. Вода лилась, впитывалась в пыльную землю и грязноватый вечер, в мелкое ощепье на земле, пятна остались и на ее юбке, и на Гришанчиковых штанах. Вот же дурость выдумала Сонька.

Маничка продолжала посмеиваться, и ногу голую возлагала на мужнину – намекающе, и зубками ухо ему прикусывала, а Гришанчику в это время очень хотелось взять Маничку за косу и садануть головой о стену. С размаху! Но пока было не время. Гришанчик выдохнул, засунул руку Маничке под рубашку, и Маничка наконец замолчала, точнее, задышала тяжело и жадно, не производя более никаких лишних бабьих звуков.

Матрена тоже раздражала Гришанчика. Но совсем иначе, чем Сонька, Маничка и все это тупое бабье. Первое время, обживаясь, подбирая под себя все вокруг – жену, тещу, дом, хозяйство, он мало замечал невестку, разве что ухмылялся, не понимая, как такое недоумение может существовать: ни Маничкиных гладких щечек, ни смущенно-игривого бабьего смешка, рожа в дорожных колдобинах. Работать может, конечно, но ленивая. И готовит без азарта, не то что недотепа Маничка, которая сама пирожок сдобный свежий, хоть и полная дура. И чо только в Матрене мужики находят? До Гришанчика доходили разговоры, что Матрена слаба на передок, но он смотрел на ямы и рытвины ее лица и брезгливо отворачивался. Впрочем, Гришанчик был туповат.

А потом случился тот самый июль. Жена ходила беременная уже третьим, ходила тяжелее, чем обычно, лето стояло знойное. Маничка как-то обрюзгла вся, отекла, то ли от жары, то ли от младенца, шла животом вперед – словно носом лодки речное течение разрезала. А тут еще сенокос. Поехали всем семейством.

Гришанчик, глядя на благоверную, кривился: капли пота текли по ее распухшему от жары и беременности лицу, живот – нет, не живот, а чрево – безобразно оттопыривало одежду, хотя и не должно еще было ее так разнести, как свинью на откорме, ноги распухли: каждый пальчик – сосисочка. Неумолкающий свой голос Маничка тянула и вытягивала, точно блудливая кошка – хвост. Матрена молчала, лишь привычно брезгливо морщилась, если ее взгляд натыкался на Маничкины мокрые щеки или яркие, будто бабьи, губы Гришанчика.

Косила Матрена получше любого мужика. Шла ровно, не задыхивалась, не хихикала. Ровно всколыхивалась и ее юбка, мерно двигались локти без пухлых женских ямочек, с темной шероховатой кожей на самых остриях – будто пристала к ним сухая земля. Сквозь загар кое-где едва просвечивали редкие веснушки, рыжеватые, мелкие, как звездные точки на небе. Матрена шла уверенно, свободно, не в раскоряку, как противная Маничка. Когда Сонька позвала обедать, Матрена с облегчением остановилась: не потому, что устала, а потому, что ей, как обычно, быстро надоело работать, надоел шорох травы о железо, надоел этот день, надоело все, она бы с удовольствием стала кем-то другим и прожила бы какую-то другую жизнь, но, как всегда в подобных случаях, она и не знала (а если б узнала, то не поверила), что возможно стать кем-то другим. Вздохнув, лениво поворошила босой ступней скошенную траву. Та зашелестела и вынесла наверх, на свет, крошечный цветочек. Поддавшись какому-то допотопному, подсознательному детскому рефлексу, Матрена наклонилась и вытащила этот цветочек из смятой кучи, переставшей дрожать на ветру и начинавшей оседать, как пена плохо взбитого яичного белка, за кончик жидковатого стебля, растрепанной темно-желтой, закоричневевшей головой вниз. Он оказался маленький, чахленький, с ободранной уже половиной, блеклый, трогательный, расцветший, казалось, только для того, чтобы вызывать жалость. Матрена сжала стебелек в щепотке, понюхала его, чихнула и выбросила, потеряв к цветку интерес. Наклонила голову сначала вправо, потом влево, повертела занывшей шеей, потянулась так, что в позвоночнике у нее что-то хрустнуло, и отправилась обедать.

Она и не заметила, как Гришанчик воткнулся в ее икры взглядом, поплывшим от жары. Когда Матрена наклонилась за цветком, юбка поднялась несколько выше, чем обычно, и зять вдруг обратил внимание на ее ноги: крепкие и ровные, не толстые, как у большинства местных баб, не тощие, как у больных или городских дамочек. Ноги покрывал темно-золотистый ровный загар, резко переходящий в незагорелую, стыдную, манящую белизну. Гришанчик сглотнул, представив, как он сжимает ногу свояченицы чуть выше колена, проверяет ее на мягкость и упругость, как его ладонь поднимается выше и выше и Матренино междуножье, как в страшной и прельстительной сказке, почти засасывает мужскую руку – пыльную, жестковолосую, с черными ободками ногтей – в белую, розовую, бордовую женскую мякоть. Ветер слегка колыхнул Матренину юбку – вправо-влево, а может, Гришанчику просто почудился этот ветер, июльский, густой, тяжелый, горячий, как Матренин широкий зад под юбкой. Матрена выпрямилась. Гришанчик почти не видел ее лица, только шею. Яркий солнечный свет стер с шеи следы оспин. Матрена стояла к зятю вполоборота – видно было, как пропотевшая рубашка прилипла у нее под мышками и между лопаток. В щепоти ее замер, как замер сейчас похотливый сестрин муж, блеклый скучный цветочек, тоже почти стертый солнцем. Если бы Гришанчик знал больше о мире, эти пальцы с цветком в них напомнили бы ему пальцы мадонны Бенуа, но он ничего не знал ни про мир, ни про мадонну Бенуа, он видел только горячий полдень, загорелые лодыжки, ровный столп Матрениной шеи, пытался представить, как пах бы ее пот на его ладонях – травяным соком, крупной солью. Матрена разжала пальцы – цветочек упал и исчез, по пути к исчезновению несколько раз перекувырнувшись в воздухе. Матрена потянулась – все в том же нещадном июльском свете, тело ее задрожало, как трава, готовая к тому, чтобы ее скосили. И обернулась к жующим в траве людям. Гришанчик не заметил ни здорового зевка невестки, ни ее ленивый, безразличный взгляд, он только почувствовал всем телом движение ее тела – вздрогнувшего, напрягшегося, вновь расслабившегося.

«Гриш, ну ты чо там встал?» – тянучий, недовольный и одновременно сладкий голосочек Манички притек к нему откуда-то сзади, облепил, заставил гадливо дернуть ртом.

С того дня Гришанчик смотрел на свояченицу несыто. Руки, правда, не распускал. Сам не мог понять почему. Если бы не был туповат, понял бы, что ему просто страшно. Вот что именно страшно – объяснить было гораздо сложнее. Может, так и перепускал слюну, переоблизывался бы, перебоялся мужик, если б не решил через месяцочек вечерком посидеть на берегу Межевой Утки с гусыней бражки: в тишине, без визга вечно ссущейся мелкоты, без отвратительного колышущегося Маничкина живота, без Соньки, молчаливо и неодобрительно сидящей под своими подсолнухами и подрубающей очередную бесконечную тряпицу-пеленку-полотенчико. Гришанчику хотелось молча посасывать горькое-кислое из горлышка, молча смотреть на воду, от теней нависших над ней сосен темную, как Матренины глаза, и теплую, как внутренняя сторона ее бедер во сне. Набравшись по самые ноздри, побрел обратно. Уже почти стемнело. У сараюшки, стоявшей на самой деревенской окраине, кто-то двигался, пошумливал, но как-то странно. Ворье там не ворье – Гришанчик, будучи труслив, даже спьяну разбираться не хотел, тем более хоть как-то себя обозначить. Решил обойти и забыть. Однако, шагнув вправо, понял, что это не ворье и не хозяева, а мужик. С бабой. Зажимал ее у занозистой стенки невидимый в сумерках кавалер. Баба молча[2]ла, только дышала громко, так громко, что ее расслышал даже пьяненький Грашанчик – «а-а-ах». Мужик мял ее ляжки, грудь, вминался в нее весь, каждым своим дерганьем заставляя ее раздвигать ноги шире – «а-а-ах». И при очередном «а-а-ах» Гришанчик вдруг понял, что это Матрена. С кем-то из артельных. Как понял – сам не знал, но это «а-а-ах» заставляло Гришанчика принюхиваться, как псину, щетинистые волосешки поднимались на жирном загривочке. Кровь прилила к лицу. И не только к лицу, кхм. Хотелось оторвать от Матрены эту темную фигуру и месить, месить, месить, ебать, ебать, изблевывая из себя все самые грязные известные ему слова. Гришанчик сам не понимал, чего он больше хочет и от кого – избить того, выебать эту. Поэтому он просто молча вслушивался-всматривался, сам будто двигаясь в такт с тем неизвестным, взглядом толкая его в спину: быстрее, быстрее, глубже. И в один момент все прекратилось. На штанах Гришанчика расползлось темное пятно, странным образом совпавшее с последним Матрениным а-а-ахом. Матрена оттолкнула неизвестного. Тот засуетился, застегивая штаны. Матрена вздохнула. Кажется, мелькнуло ее голое бедро. Или просто показалось. Белое пятно, тут же смазанное сумерками.

bannerbanner