Вечеринка. В плену боли

— Мне плевать. Я разберусь.

— Марика…

— Не смей произносить моё имя, — я сделала шаг назад, к воде, не опуская руки. — Ты знал. Ты с самого начала знал, кто такой Каневский, и всё равно привозил сюда девчонок. Мою сестру. Меня.

Он молчал секунду, потом чуть склонил голову набок, будто оценивая, сколько во мне решимости на самом деле выстрелить.

— Знал, — сказал он просто. Без оправданий, без «но».

Именно эта правда ударила больнее, чем любая ложь.

— Выведи меня отсюда, — процедила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё тряслось мелкой дрожью. — Выведи меня. Сейчас же. Или клянусь, я нажму на курок.

— И что дальше? — он не отступил ни на шаг назад. Наоборот — качнулся вперёд, будто мои слова были не угрозой, а приглашением. — Пристрелишь меня посреди леса, а потом что? Пойдёшь одна, не зная дороги, с порезанной ногой, мимо электрической ограды и десятка вооружённых мужиков? Молодец, план что надо.

Он сделал еще шаг.

— Стой на месте!

— Или что? — ещё шаг. Он сокращал расстояние медленно, но неумолимо, как будто у нас была целая вечность, а не доли секунды. — Стреляй, Марика. Ну же. Вот он я. Ты же хочешь отомстить за свои страдания. За страдания сестры. Девчонок. Там сейчас такая адская групповуха и всему виной я.

— Ты ублюдок.

— Стреляй!

Мой палец лежал на курке. Я знала — надо просто сжать. Несколько миллиметров хода, и всё закончится. Но перед глазами вдруг встало его лицо в ту ночь у машины, тепло его руки, странная, необъяснимая забота посреди всего этого ужаса — и палец предательски замер.

Но тут же в голове вспыхнул крик Кати и я нажала на курок.

Ничего не произошло. Ничего! Я нажимала и нажимала, а Тим только шире улыбался.

Он рванулся вперёд быстрее, чем я успела осознать движение, перехватил моё запястье и одним рывком вывернул руку вбок — пистолет глухо стукнулся о землю где-то в стороне.

Я вскрикнула от боли, а в следующий миг он уже прижимал меня спиной к стволу дерева, коленом удерживая мои ноги, вновь заводя руки за спину.

— У тебя почти получилось, — процедил он мне на ухо, туго затягивая узел на запястьях.

Я обмякла у ствола, чувствуя, как ярость сменяется опустошением. Шанс был. Он был настоящим. Но пистолет был незаряжен.

А был ли шанс. Или моя судьба была предрешена в тот момент, когда я увидела этого дьявола?

— Ненавижу тебя, — прошептала я, уже не пытаясь звучать грозно, просто выплёвывая правду.

— Знаю, — он поднял пистолет с земли, деловито проверил его, спрятал обратно в кобуру, застегнул на этот раз плотно. — Все закончится быстро. Он долго не трахает. А завтра уже будешь со своей квартирой и оплаченной учебой. Я прослежу.

Глава 18

Хантер

Удивляюсь, как её вообще ветром не сносит — лёгкая, мокрая, обмякшая, как тряпичная кукла у меня на руках. Затаскиваю её в дом, шагаю мимо распластанных в похотливом угаре тел на первом этаже — никто даже не поднимает головы, тут этим никого не удивишь, — и поднимаюсь на второй этаж.

Эта комната для особенных девочек. Для тех, кто приглянулся самому Каневскому.

Я с самого начала знал, что Марика может стать одной из них. Знал ещё в тот первый раз, когда увидел ее возле Карины, она молча взяла свой скейт и сдела вид, что не видит моего голого тела, на котором скакала в тот момент ее сестра. Такой типаж он любит больше всего — колючих, гордых, тех, кого приятно ломать медленно.

Но понятия не имел, что она вообще может оказаться на подобной вечеринке. За всё то время, что я её знаю, она нигде не бывала, кроме учёбы и своего скейт-парка. Маленькая упрямая заучка с содранными коленками. Как она вообще здесь очутилась — отдельный вопрос, который я обязательно себе задам. Позже. Не сейчас.

Теперь уже поздно.

Теперь она станет ещё одним солдатом в армии Каневского — одной из тех, с чьей помощью он довольно резво поднимается по своей грязной лестнице власти.

— Тим, здорово, — в комнату входит Васёк. Обычно это он приводит девчонок в порядок перед клиентами: отмывает, зашивает, гримирует синяки так, что их не видно даже вблизи. Он окидывает Марику быстрым, оценивающим взглядом, каким смотрят на товар, только что снятый с полки. — Хорошенькая. Ну всё, дальше я сам справлюсь. А чего она мокрая?

— Уплыть пыталась.

— Лихо, — Васёк присвистывает, уважительно качая головой, и тянется за перчатками. — Далеко не уплыла, я так понимаю.

— Не уплыла.

— Ну ты иди.

— А у тебя работы нет?

— Полно, — он кивает куда-то в сторону соседних дверей, за которыми глухо доносятся звуки чужой возни и стонов.

— Ну и иди. Я с ней сам закончу.

Васёк смотрит на меня удивлённо — я никогда не задерживаюсь дольше, чем нужно, чтобы сдать «груз» и уйти, — но пожимает плечами и уходит, насвистывая что-то невнятное себе под нос.

Я возвращаю взгляд на лежащую без сознания Марику.

Наклоняюсь, стягиваю с неё мокрые джинсы. Когда на глаза попадаются простые белые трусы с Симпсонами, из меня вырывается короткий, невольный смешок. Обрабатываю рану на голени. Нормально она себе засадила — глубокая, рваная, шрам, скорее всего, останется. А для работы это ничего хорошего не значит. Каневский такое не любит: товар должен быть безупречным.

Набираю его номер.

— Чего, я тут занят немного? — голос Каневского в трубке смазан, лениво-довольный.

— Марика напоролась на сук. Рана рваная. Зашить бы.

— Ну так зашей, что мешает?

— Это время займёт.

— У меня пока есть чем заняться, — короткий смешок, приглушённый женский вскрик где-то на фоне. — Она может и до утра подождать.

Странное дело — я даже немного рад. Ещё час, и Марика будет полностью в моём распоряжении, и мне за это не придётся ни перед кем отчитываться.

Поднимаю её на руки и несу вниз, в операционную. Здесь порой мы и делаем девок «целками» обратно — Каневский особенно ценит эту иллюзию для особых клиентов. Но еще больше ценит настоящих целок.

Кладу Марику на кушетку. Холодный свет ламп над головой безжалостно высвечивает каждую царапину, каждый синяк на её коже — на скулах, на предплечьях, там, где её тащили через лес.

Снимаю с неё рубашку, фиксирую тело эластичной лентой, стараясь не задерживать взгляд дольше, чем нужно для дела. Обрабатываю руки, надеваю перчатки, ставлю обезболивающее и принимаюсь зашивать рану.

От неё не пахнет ни грязной водой из залива, ни тиной, ни страхом. Наоборот — даже сейчас от неё исходит какой-то свой, особый запах. Что-то цитрусовое, пряное. Не понимаю, как это вообще возможно после таких приключений.

Вдруг чувствую, как она начинает дёргаться под лентой — слабо, судорожно, ещё толком не проснувшись.

— О, вы меня уже решили и на органы разобрать?

— Таким мы не занимаемся, — говорю, аккуратно вводя иглу в кожу. — Лежи спокойно, иначе шов криво ляжет.

— Господи… что ты творишь?

— Зашиваю тебе рану.

— Ты это в первый раз делаешь?

— Нет, конечно, — я коротко усмехаюсь, не поднимая головы. — Не замёрзла?

— А тебе есть до этого дело? — голос у неё хриплый, злой, но в нём слышна и настоящая усталость. — Каневский же меня должен согревать. Ему какое дело до раны?

— Сама говоришь — товар нельзя портить. Вот я и чиню.

— Где Карина?

— Где-то в доме.

— Она в порядке?

— В полном.

— Я тебе не верю.

— Твоё право, — отрезаю нить, придирчиво осматриваю шов. Ровно, аккуратно, почти незаметно. — Всё. Шрама не останется.

— Клиент будет доволен, — в её голосе звенит горькая, ломкая ирония, за которой прячется что-то похожее на настоящее отчаяние. — Знаешь, я бы никогда в жизни не подумала, что могу стать проституткой. Ну то есть… я же вообще не формат.

— Ты стереотипно мыслишь, — стягиваю перчатки, бросаю их в контейнер. — Проституткой может стать совершенно любая женщина. Цвет, форма, рост — тут ничего не важно.

— Зачем ты всё это делаешь? — она смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет уже прежней ярости — только усталое, почти детское любопытство. — Что вообще может сподвигнуть человека заниматься такими вещами?

Отвечаю не сразу. Смотрю на свои руки — чистые теперь, без единого пятна крови, хотя ещё десять минут назад были по локоть в чужой.

— Отсутствие морали. Тяжёлое детство. Деньги. Верность человеку, который когда-то спас тебе жизнь, — перечисляю ровно, будто зачитываю список покупок. — Выбирай, что больше нравится.

— И какой вариант твой?

Молчу секунду дольше, чем следовало бы.

— Пошли, — вместо ответа. — Тебе надо в душ, согреться. Не хватало ещё грипп подхватить перед сдачей.

Освобождаю её от ремней, помогаю подняться. Ногу она сейчас вообще не должна особенно чувствовать — анестезия ещё держит. Придерживаю её за талию, как вдруг всё тело пронзает вспышкой боли.

Смотрю на свою руку и вижу торчащий из неё скальпель.

А Марика уже ковыляет в сторону двери, придерживаясь за стену, оставляя на белой плитке мокрые следы.

— Сука, ты всё равно никуда не денешься!

Она вываливается за дверь и умудряется захлопнуть и запереть её снаружи прежде, чем я успеваю среагировать и вытащить скальпель, который она глубоко засадила.

И пока я, шипя сквозь зубы, обматываю руку бинтом, за стеклянной вставкой двери на мгновение мелькает её лицо — измождённое, торжествующее — и вздёрнутый средний палец.

Рванул за ней через другой выход, через служебный коридор, но когда добежал до основного холла — там уже пусто. Только гулкое эхо чужих голосов из глубины дома да хлопнувшая где-то далеко дверь.

Очень, блять, интересно, куда она собралась бежать в одном нижнем белье, босая, с недолеченной ногой, по дому, полному вооружённых мужиков и голых телок, запертых снаружи ворот под напряжением.

В руке пульсирует тупая, горячая боль. Бинт уже насквозь пропитался кровью, тёмные пятна проступают сквозь марлю быстрее, чем я успеваю их считать.

А я стою посреди пустого коридора и улыбаюсь, как последний идиот.

Потому что эта бешеная, безумная, совершенно невозможная девчонка нравится мне всё больше.

Врываюсь в пункт видеонаблюдения — тесная комната без окон, вечно пропахшая крепким кофе и чужим потом. Дежурный дёргается, порывается что-то доложить, но я уже впился взглядом в стену мониторов.

Вот она.

Восточное крыло, служебный коридор. Марика идёт быстро, прижимаясь к стене, оглядывается через каждые несколько шагов — босая, в чужой рубашке, наспех натянутой поверх белья, хромает на раненую ногу, но упрямо, зло прёт вперёд.

Проматываю по соседним камерам — и за каждой дверью, мимо которой она проходит, разворачивается один и тот же безумный праздник: тела, стоны, чей-то пьяный хохот под красными лампами. Она не останавливается ни у одной. Даже не смотрит.

Внутри что-то натягивается, как струна.

Азарт — вот что это. Настоящий, первобытный, тот самый, которого я не чувствовал уже целую вечность. Не работа, не привычное «поймать-сдать-забыть». Охота. И где-то на самом дне этого азарта — острое, почти пьянящее ощущение: я, кажется, впервые за долгие годы по-настоящему живой.

Срываюсь с места.

Вижу раньше, чем хотел бы.

Один из охраны — здоровый бугай по кличке Гвоздь, вечно торчащий у чёрного хода с сигаретой — уже её заметил. Отделяется от стены, где лениво курил, щелчком отправляет окурок в угол и двигается наперерез, неспешно, вразвалку. Не как к пленнице, которую нужно остановить и вернуть на место. Как к добыче, которая сама, по счастливой случайности, вывалилась прямо к нему в руки посреди ночи.

— Так-так, — тянет он, и я слышу это даже с расстояния, каждое слово отчётливо разрезает пустой коридор. — Куда это мы разбежались, кошечка? Ты почему не в клетке?

Марика вздрагивает, пытается отшатнуться, но нога подводит — она оступается, и этого хватает, чтобы он в два шага оказался рядом.

Хватает её за плечо — грубо, разворачивает к себе, будто вещь, а не человека. Вторая рука тянется ниже спины, по бедру, уверенно, по-хозяйски, как будто ему уже всё разрешено.

— Пусти! — она дёргается, шипит сквозь зубы, замахивается, но он только руку ей заламывает и разворачивает спиной, звонко шлёпнув по бедру. — Отпусти!

Он смеётся — низко, довольно, — прижимает её спиной к стене всем своим весом, вжимая, не давая вывернуться. Она успевает засадить локтем ему в рёбра — резко, от души, — но с тем же успехом можно бить кулаком в мешок с песком. Гвоздь только крякает и смеётся ещё громче, перехватывает её запястья одной рукой над головой.

— Сейчас поиграем с тобой и пойдёшь на цепь.

Что-то во мне обрывается.

Не помню, как преодолеваю оставшееся расстояние — коридор просто схлопывается в одно смазанное движение. Помню только тяжёлый, горячий выброс злости — не той расчётливой, привычной злости, с которой я живу годами, а какой-то совсем другой, слепой, звериной, — она заливает всё сразу, вытесняя и азарт погони, и голос разума, который ещё секунду назад подсказывал: не лезь, это не твоё дело, добыча твоя, а не эта.

Хватаю Гвоздя за шиворот и рву на себя с такой силой, что он отлетает от Марики, будто она вообще ничего не весит для меня в этот момент.

Впечатываю его в противоположную стену — глухой удар, из лёгких с шумом выходит воздух.

— Ты чего… — успевает выдавить он, ошалело моргая.

Не даю договорить.

Бью в челюсть — голова у него мотается назад, с губы летят брызги.

Он ещё пытается выставить руки, что-то промычать про «свои же, Тим, ты чего», но я уже не слышу слов, только тупой, тягучий гул в ушах и собственное дыхание, рваное, злое.

Второй удар — в скулу. Третий — в корпус, туда, где рёбра.

Он оседает, хватается за стену, а я уже не считаю, бью снова и снова, пока костяшки не начинает жечь, пока он не сползает вниз, оставляя на кирпичной кладке смазанный кровавый след.

Где-то рядом — звонкий, испуганный вскрик.

— Хватит, ты его убьёшь!

Кажется, это Марика. Кажется, это она кричит мне в спину, но в голове до сих пор гудит, и звук долетает будто сквозь толщу воды.

Останавливаюсь. Стою над обмякшим Гвоздём, тяжело дыша, чувствуя, как костяшки на правой руке пульсируют горячей болью, а по венам всё ещё разгоняется недорастраченная ярость.

Поворачиваю голову.

Марики уже нет.

Пустой коридор. Только распахнутая дверь чуть дальше покачивается на петлях, и с потолка мерно, противно моргает лампа дневного света.

— Твою мать, — выдыхаю, отпихиваю ногой обмякшее тело Гвоздя — тот глухо стонет, но не двигается, — и снова срываюсь с места.

Бегу на звук — короткий, испуганный писк где-то впереди, в сторону лестницы в подвал. Успеваю увидеть, как она оступается на верхней ступеньке и катится вниз, до самого низа, с глухим, страшным звуком.

Слетаю следом, перепрыгивая через две ступени.

Она лежит внизу, скрючившись, и по тёмному пятну, расползающемуся на бинте, сразу понимаю: шов разошёлся. Кровь снова идёт — быстро, слишком быстро для такой мелкой раны.

— Ты совсем, что ли, идиотка?! — рычу, падая рядом на колени, ощупывая ногу. — Куда ты вообще…

— Марика?

Голос — тонкий, надтреснутый, доносится откуда-то сбоку.

Поднимаю голову.

В неровном свете единственной лампы под потолком — огромные клетки с девушками. Блин, я даже не знал, что это выглядит так жутко.

Кто-то забился в угол, кто-то смотрит сквозь прутья пустыми, потухшими глазами.

— Господи… — шепчет Марика, приподнимаясь на локте, не обращая внимания на кровь. — Почему они тут?

Не отвечаю. Хватаю её подмышки, поднимаю рывком, тащу к лестнице — она слишком слаба, чтобы всерьёз сопротивляться, но у самой двери наверху вырывается из рук с неожиданной для её состояния силой.

— Почему они там?! — кричит, разворачиваясь ко мне лицом. — Что с ними будет? Тимур! Ну скажи мне хоть раз правду! Они умрут? Вы убьёте их? В той операционной, да? Ты лично этим занимаешься? Разрезаешь тела и выкидываешь в залив?

— Ты ужастиков пересмотрела? — говорю ровно, хотя внутри всё ещё колотится не до конца остывшая злость. — С утра их отпустят, отмоют, накормят. Они станут сотрудницами агентства Каневского. Оно работает по всему миру. Их ждёт большой успех.

— Ты мне врёшь.

— Зачем мне тебе врать? — усмехаюсь, устало. — Особенно сейчас, когда в твоей руке нет ни пистолета, ни скальпеля.

Она молчит, тяжело дыша, вглядываясь в моё лицо, будто пытается найти трещину во лжи.

— Они будут эскортницами, — добавляю. — Как и мечтали. Просто после небольшого приключения.

— Приключение? Ты это так называешь? — голос у неё срывается, — Зачем проводить их через такой ад, если они и так хотят быть экскортницами?

— Посвящение.

— Посвящение? — смотрит на меня так, будто я признался в чём-то невероятном. — Ты не шутишь сейчас? Вы больные, вы просто уроды, господи.

— Ничего нового ты не сказала.

Она замирает на мгновение, и я вижу, как в её глазах что-то щёлкает, встаёт на место.

— Карина, — выдыхает. — Она там? Я хочу к ней.

— Что?

— Моя сестра! — почти кричит. — Если она в клетке, я тоже хочу к ней! Ну что стоишь? Отведи меня туда!

— Ты целка, — напоминаю жёстко. — Тебя ждёт Каневский.

— Я не девственница.

— Что за бред. Карина говорила…

— Она не знает. У меня был парень. Мы переспали, он потом уехал, — говорит быстро, зло, глядя мне прямо в глаза.

— Враньё.

— Ну так осмотри меня. Проверь, если тебе так надо! Я не целка. Я хочу к сестре!

Что-то внутри меня медленно сворачивается — от обиды, от разочарования, такого нелепого, такого неуместного, что я сам не очень понимаю, что это. Будто кукла, которую мне показали красивой и целой, вдруг оказалась с трещиной внутри, о которой я не должен был знать — и уж тем более не должен был из-за этого что-то чувствовать.

Тем более я просто курьер, не более, я просто должен доставить очередную куклу.

— Ладно, отведу тебя к сестре. Там тебя и осмотрят.

Подхожу вплотную, стягиваю пальцами её предплечье — не грубо, но и не церемонясь, — и тащу за собой, пока она хромает рядом, стараясь не отставать.

Идём медленно. Нога у неё почти не гнётся, каждый шаг отдаётся у неё в лице короткой гримасой, которую она старательно прячет, вздёргивая подбородок. Костяшки на моей правой руке уже начинают затекать, распухать — сгибаю пальцы в кулак и тут же разжимаю, отгоняя тупую пульсирующую боль.

Лестница наверх — длинная, три пролёта, с широкими ступенями, устланными когда-то дорогим, а теперь вытертым в проплешины ковром. Поднимаемся медленно. Она держится за перила одной рукой, другой вцепилась в мой локоть — не потому, что доверяет, а потому, что иначе просто не удержит равновесие. Дыхание у неё сбивается на каждом пролёте, но она упрямо молчит, не жалуется, только раз или два зло шипит сквозь зубы, когда раненая нога подворачивается на очередной ступеньке.

Гул в ушах у меня понемногу стихает. Возвращается привычная тяжесть в теле — усталость после драки, тянущая боль в костяшках, будто издалека доносящийся стук сердца, постепенно выравнивающийся с каждым пролётом.

— Ты его убил? Того, внизу?

— А какое тебе дело?

— Не знаю. Пытаюсь спасти твою душу, но всё время забываю, что у тебя её нет.

— Наверное, ты чувствуешь себя очень виноватой.

— Почему?

— Быть влюблённой в человека без души очень тяжело.

— Я не влюблена в тебя! Может быть, была, но всё рассеялось, как только я поняла, кто ты и что тут делаешь. Куда мы идём?!

— К Карине, куда ещё. Осталось немного.

Она поджимает губы, но подчиняется, снова наваливаясь на мою руку. Последний пролёт даётся ей тяжелее всего — дыхание с присвистом, лицо белеет ещё сильнее, и на середине лестницы она едва не оступается, повисая на мне всем весом на секунду дольше, чем нужно.

Придерживаю её крепче, не давая упасть, и на этот раз она не вырывается — то ли выдохлась настолько, что нет сил сопротивляться, то ли впервые за всю ночь позволяет себе на кого-то опереться.

Наконец добираемся до третьего этажа. Здесь тише, спокойнее. Оазис в аду этого дома.

Мы проходим коридор молча. Марика больше не смотрит по сторонам, будто силы кончились не только в ноге, но и в упрямстве, с которым она держалась всю дорогу.

Останавливаюсь у двери, стучу.

Она открывается, и выглядывает Карина, глаза которой становятся как два блюдца, а рот открывается в немом крике.

— Марика?! Марика?! — втягивает она девчонку, осматривает, ощупывает. — Тим, что она тут делает?

— Карина, ты в порядке? — сёстры обнимаются, а Карина смотрит на меня в непонятках.

— Она случайно тут оказалась, но обратного пути нет. Каневский её приметил.

— Что?

— Карина, ты хорошо выглядишь, — бормочет Марика, осматривая комнату, в которой всё как в лучшем отеле. Тоже клетка, но своеобразная. — Тебя не мучали?

— Как ты тут оказалась, Марика? Как?

— Костя… Они убили Костю. Он хотел нам помочь, а Катя… Она знала, что это за место, — бормочет Марика.

— Приведи её в порядок и объясни всё. И ещё, Каневский ждёт целку, а твоя сестра утверждает, что не целка. Короче — проблема.

— Выйди, — после паузы говорит Карина. — Я сама разберусь.

— Она видела клетки, — говорю, смотря как Марика оглядывается в полном недоумении. Осматривает комнату, шагает к окну.

— Блин… — Карина усаживает её на диван, садится перед ней на колени, а потом поворачивается ко мне. — Ну иди уже!

Глава 19

Марика

Дверь закрывается, и я наконец перестаю держаться. Слёзы текут сами, горячие, злые, и я не могу их остановить. Сползаю по стене прямо на пол, закрываю лицо руками.

Карина опускается рядом. Обнимает, прижимает мою голову к своему плечу и гладит по волосам. Совсем как в детстве, когда мне снились кошмары и я прибегала к ней в комнату.

— Тише, Марик. Тише. Я здесь.

— Карин… — Я поднимаю лицо, мокрое, с размазанной тушью. — Они там в клетках, Карин. В клетках, как животные. А в доме… — Меня передёргивает. — Там оргия. Все со всеми. Это просто ужас.

— Я знаю.

— Надо сообщить в полицию. — Я хватаю её за руки, сжимаю изо всех сил. — Прямо сейчас. Надо спасти тех, кто хочет, чтобы их спасли.

Карина смотрит на меня с какой-то усталой жалостью.

— Полиция в курсе.

— Что?

— Полиция в курсе, Марик.

— Быть не может. — Я мотаю головой. — Нет. Так не бывает.

— Бывает. Каневский всех купил. — Она горько усмехается. — Ты что, не видела, какие люди тут бывают? Чьи лица ты видишь по телевизору? Они приезжают сюда, чтобы потакать своим грязным наклонностям. И никто им не помешает, потому что те, кто должен мешать, сидят за соседним столом.

— Но мы должны хоть что-то сделать!

— Мы ничего не можем! — Она впервые повышает голос, и я вздрагиваю. Карина тут же выдыхает, сжимает переносицу пальцами. — Если мы дёрнемся, нас просто убьют. Закопают вместе со всеми, кто когда-то хотел пойти против Каневского. И никто даже не будет нас искать.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю, что она говорит не как человек, который это где-то услышал. Она говорит как человек, который это знает.

— Откуда… — Голос садится. — Откуда ты столько знаешь?

Карина долго молчит. Крутит браслет на запястье, будто он ей мал.

— В прошлом году я была на такой же вечеринке. Сидела в тех самых клетках.

— Что? Как? Когда? То есть… Почему ты мне ничего не рассказала?

— Потому что наутро мне предложили много денег и жизнь, о которой я и не мечтала. Помнишь, я говорила, что работаю в Турции администратором в отеле? — Она усмехается. — Не было никакого отеля, Марик. Был эскорт. Сначала казалось, что это просто деньги. Красивые ужины, яхты, подарки. А потом выясняется, что у компании есть огромная комиссия на весь доход. И в итоге я еще и оказалась им должна.

Я не могу выдавить ни слова. Пытаюсь совместить её с той Кариной, которая присылала мне фотографии моря и смешные голосовые.

— Когда я вернулась, всё было как будто чужое. Люди, разговоры, даже ты. Я улыбалась, а внутри было пусто. А потом появился Тим. — Её голос становится мягче. — Он единственный, кто знает, каково это. Ему не надо ничего объяснять.

— И поэтому ты с ним?

— Не только. Мне нужно подобраться к Каневскому. Ближе, чем кто-либо. Это единственный способ изменить мою жизнь. Нашу жизнь.

— Ты же сама сказала, что он…

— Чудовище. Да. — Она поднимает на меня глаза. — У него связи везде, и он никого не щадит. Никого. Поэтому я сейчас пойду к нему и попробую вытащить тебя отсюда.

Она встаёт, поправляет платье. Я ловлю её за руку.

— А как же другие? Те девчонки в клетках?

Карина на секунду отводит взгляд.

— Они пришли сюда сами.

— Не похоже, что они были рады ночным погоням, групповым изнасилованиям и клеткам.