Вечеринка. В плену боли

Спустя вечность всё было кончено.

Девчонка тихо, прерывисто хныкала, лежа в грязи, вся испачканная мутной семенной жидкостью и плевками, бессильно прикрывая лицо дрожащими руками.

А наши с девочками ладони до крови впивались в собственные губы, сдерживая рвущийся наружу крик ужаса.

Когда все кончилось, мужики застегнули ширинки и выпрямились.

- Меня отпустят домой? Я хочу домой, - хнычет девчонка и я бы многое отдала, чтобы найти в себе смелость спасти ее.

— Тащи её в дом, — вытирая руки платочком, бросил главный.

— Сам тащи, — раздался неожиданно знакомый голос. — Я к ней не притронусь.

— Ты сделаешь всё, как велят, музыкантишка, — ядовито перебил его старший. — Иначе сам прямо сейчас окажешься на её месте. А что? Таких игр у нас с парнями ещё не было.

Мы с Машей переглянулись. Сердце в моей груди пропустило мощный удар.

Кого из группы он имеет ввиду?

Глава 15

Вдалеке снова истошно, раздирая ночную тьму, закричала девчонка.

Я дёрнулась вперёд, готовая сорваться с места и бежать на этот крик, броситься туда вслепую, лишь бы вытащить её, перекрыть этот ад. Но пальцы Маши и Ульяны намертво вцепились в мои рукава, затягивая обратно в колючие ветви.

— Марика, стой! Ты с ума сошла?! — в панике зашептала Маша, с силой вжимая меня в сырую траву. — Ей уже не помочь! Слышишь? Не помочь!

— Пусти… — хрипела я, задыхаясь от рвущегося наружу крика. — Мы не можем просто сидеть…

— Можем! Если высунешься — нас прямо здесь положат! — зашипела Ульяна, сжимая мои плечи до синяков. – Маричка, пожалуйста, не оставляй нас. Я без тебя умру.

Бессилие накатило такой удушливой, свинцовой волной, что перед глазами всё поплыло.

Я уткнулась носом в мокрое плечо Маши, маши блин, с которой еще несколько часов назад даже за стол бы обедать не села.

— Это сон, это просто ужасный сон, — впервые за всю эту проклятую ночь беззвучно, горько разрыдалась.

Меня колотило крупной, неуправляемой дрожью. Вся моя напускная храбрость, вся пацанская дерзость рассыпались в прах перед этим звериным, ледяным ужасом.

Холод пробирался под кожу, превращая мышцы в деревянные культяпки. Одежда липла к телу мерзкой ледяной коркой. Пальцы окончательно онемели.

— Всё, хватит сидеть, — я оторвала лицо от Машиного плеча, судорожно утирая слёзы грязным рукавом. Вокруг стояла подозрительная, звенящая тишина. — Надо уходить. Идём к заливу.

— К воде? Зачем? — испуганно захныкала Ульяна. – Давай останемся тут? До утра. Может быть нас не найдут?

— Тут мы умрем от холода, нужно двигаться. Тем более там могут быть лодки или старые причалы. Пересидим у кромки или уплывём отсюда к чёртовой матери, — бросила я, поднимаясь на четвереньки. — Ну давайте, нельзя тут больше оставаться.

Я буквально волокла их за собой сквозь бурелом.

Девчонки еле переставляли ватные ноги, спотыкались о корни и тихо скулили от каждого шороха. Воздух становился всё более влажным и солёным, сквозь густые кроны потянуло сырым ветром с залива. Я не могла отделаться от мысли, что среди ублюдков, терзавших ту девчонку был и наш… А если бы это был Костя? Это ведь мог быть и Тим… Господи… Да кто угодно. Они все моментально превратились в животных, которые сожрали совесть вместе с моральным кодексом.

Пройдя еще немного на полусогнутых, двигаясь от дерева к дереву, мы наконец выбрались к редколесью у самой береговой линии и замерли, спрятавшись за массивным стволом вековой сосны.

Прямо перед водой, метрах в пятнадцати от нас, на песке сидел парень.

Спиной к лесу.

Он неторопливо подбрасывал сухие ветки в небольшой, едва тлеющий костерок и тихо, себе под нос, что-то напевал.

— Это Костя… — выдохнула Маша, и её глаза ошарашенно округлились. — Марика, это точно Костя!

Она уже сделала шаг вперёд, готовая выскочить на открытый берег, но я намертво перехватила её за запястье:

— Стой! Не смей.

— Ты чего?! Это же Кос!

— Каневский сказал ясно: либо ты жертва, либо охотник. Костя остался в доме! Он согласился на их правила, Маш. Ты не знаешь, что у него на уме!

— Он не такой! Он никогда бы не стал нас сдавать. Кого угодно, но только не нас. — Маша с силой вырвала руку и, наплевав на всю осторожность, бросилась к костру и зашептала: — Костя!

Парень резко подскочил, оборачиваясь.

На его лице мелькнул дикий шок, но уже через секунду Маша врезалась в него, и Костя крепко, до хруста сжал её в объятиях, зарываясь лицом в её грязные растрёпанные волосы.

Они о чём-то быстро и нервно заговорили шепотом.

В этот момент далеко в глубине леса гулко грохнул очередной выстрел. Я закрыла глаза, чувствуя вину перед той, кого не смогла спасти, даже если застрелили не ее.

Костя мгновенно среагировал на звук — дёрнул Машу себе за спину, закрывая телом, и вытянул руку в сторону залива.

Маша обернулась и отчаянно замахала нам руками, призывая выйти.

Я сжала зубы, но все — таки медленно вышла из-за дерева, прикрывая собой Ульяну.

— Ну вы и измазались, девчонки, — Костя нервно, слегка виновато усмехнулся, оглядывая наш дикий вид.

Заметив мой колючий, напряжённый взгляд, он поднял свободную ладонь:

— Да не смотри ты так, Марик. Я помогу вам выбраться.

— Почему? — холодно спросила я, не подходя близко.

— Ну и вопросы у тебя в такой момент, — он покачал головой. — Так мы идём до лодки? Или ты так и будешь эту дубину на меня наставлять? Она всё равно не выстрелит.

Я опустила глаза и только сейчас осознала, что до белых костяшек сжимаю в руках ту самую увесистую сучковатую палку. Пальцы разжиматься отказывались.

— Показывай свою лодку, — медленно кивнула я, не опуская оружия.

Костя повёл нас по узкой песчаной косе вдоль тёмной кромки воды, постоянно озираясь по сторонам.

Только сейчас в тусклом лунном свете я заметила, что в его правой руке тускло поблёскивает вороненый металл пистолета.

— Да не трясись ты, — бросил он мне через плечо. — Если кто полезет — прикрою.

— Я не трясусь. Я просто хочу убраться из этого ада.

— И я, поверь, — мрачно отозвался парень.

— Ты правда не знал, куда нас везёшь? — не выдержала я. — Что здесь устроят бойню?

— Шутишь?! — Костя резко обернулся, и в его глазах блеснула неподдельная обида. — Да разве я привёл бы сюда Машу? Группу? Тебя? Я думал, это обычный закрытая пати для богатых спонсоров!

— Ладно, верю… — я шумно выдохнула, пытаясь унять стук в висках. — Просто в голове не укладывается. Если они устраивают это дерьмо каждый год… как их до сих пор не накрыли?

— Так они телефоны забирают. Потом свидетелей убирают, — предположила Маша.

— И как они вообще заманивают сюда столько девчонок?

— Так это всё Хантер, — внезапно подала голос Ульяна, зябко кутаясь в грязь собственной куртки. — Он у них скаут. Агент.

Земля под ногами словно накренилась.

— Тим?.. — мой голос сорвался на сиплый фальцет.

— Ну да, — кивнула она. — Он вышел на меня в клубе недели три назад. Сказал, что работает на крупного продюсера, который ищет новые типажи для европейских каталогов.

— И ты просто так поверила?

— А почему нет? Он показал реальный сайт, возил по бутикам, шмотки покупал, салон оплатил… Нормально так бабла в меня влил. Выглядел солидно, уверенно.

В груди всё перевернулось и сжалось в омерзительный ком.

— Ты… спала с ним? — вопрос вылетел изо рта прежде, чем я успела себя остановить. Господи, какая же я идиотка, зачем я вообще об этом спрашиваю в разгар смертельной охоты?!

— Я думала, он захочет, — девчонка пожала плечами. — Сама к нему клеилась, Тим ведь нереально горячий парень. Наверное, это меня окончательно и подкупило. Он не стал пользоваться ситуацией. Сказал, что между нами только бизнес.

— Какое поразительное благородство, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает яд.

— А с твоей сестрой он спал? — тихо спросила молчавшая до этого Маша.

Я лишь молча кивнула, отводя взгляд. Всё сходилось. Схема была абсолютно одинаковой. За одним лишь исключением: с Кариной Тим сначала закрутил роман, а уже потом начал вливать в уши сказки про Каневского, Париж и миланские подиумы. Он методично готовил её на убой.

А я…

Я ведь чуть не поверила, что под его броней есть хоть капля человеческого.

Мы обогнули скалистый выступ, и среди прибрежного камыша на тёмной глади залива показался силуэт небольшой лодки на веслах.

Громадная, обжигающая волна облегчения буквально заполнила лёгкие, выбивая весь страх.

Не обманул. Костя не соврал, лодка действительно была здесь.

Ещё пара минут — и мы вырвемся из этой кровавой ловушки. Доплывём до материка, вызовем полицию, спецназ, поднимем на уши весь город и спасём остальных. Кошмар наконец-то закончится.

***

Глава 16

Лодка ткнулась носом в мокрый песок с глухим, деревянным стуком, и в груди у меня на секунду распустилось что-то тёплое, почти забытое — надежда.

— Ну всё, — выдохнул Костя, хватаясь за борт. — Быстро внутрь, я столкну.

Ульяна первая рванула вперёд, спотыкаясь на нетвёрдых ногах, я — следом, держа палку наперевес, будто она вообще могла бы нас теперь спасти. И только Маша осталась стоять у кромки воды, не двигаясь.

— Маш, ну чего ты? — я обернулась, протягивая ей руку. — Давай, залезай.

Она смотрела не на меня. Она смотрела куда-то за моё плечо, в темноту леса, и на её лице вдруг проступило странное, совершенно чужое спокойствие. Такого спокойствия на этом лице не было даже в самые страшные часы этой ночи.

— Прости, Марик, — тихо сказала она. — Правда прости.

И включила фонарик на своих часах.

Три коротких вспышки. Пауза. Ещё одна.

Я не сразу поняла, что это — сигнал, слишком мой мозг был вымотан, слишком хотелось верить, что она просто в панике не понимает, что делает. Но потом из чащи, оттуда, где несколько минут назад мы прятались за той самой вековой сосной, вышли люди.

Не с фонарями — с чем-то похуже, с той уверенной, неторопливой походкой, с которой давеча выходил из особняка «хозяин вечера».

— Беги! — заорал Костя, разворачиваясь спиной к воде, заслоняя нас с Ульяной корпусом, и в его руке блеснул металл.

— Некуда бежать, музыкантишка, — раздался знакомый, вкрадчивый голос. — Ты ведь помнишь, что я сказал про игры, которых у нас ещё не было?

— Маша, ты что творишь?! — крикнула я, чувствуя, как земля под ногами превращается в кисель. — Ты же с нами всю ночь…

— А ты всю жизнь думала, что тебе одной положено быть особенной, — её голос дрогнул, но не сорвался. — Пока ты в школе на скейте каталась и парней динамила, я петь училась у чужих педагогов за долги родителей. Мне давно предложили выбор: или я работаю на них, или мою мать выселяют из квартиры. Так что не смотри на меня, как на чудовище. Я просто выжила. И сегодня выживу снова.

Костя не успел договорить то, что хотел, — тень метнулась сбоку, кто-то из мужчин ударил его в висок чем-то тяжёлым, и пистолет вылетел у него из руки, зарываясь в песок.

Костя пошатнулся, но устоял, попытался ударить в ответ — и тогда их было уже двое, и они просто взяли его за руки и за шиворот куртки, и потащили к воде.

— Нет! — заорала я, бросаясь вперёд, но чья-то рука сгребла меня за волосы, вздёргивая назад, вышибая воздух из лёгких. — Костя!

Его швырнули с маленького деревянного мостка в чёрную, ледяную воду залива — без замаха, без раздумий, как швыряют мешок с мусором. Всплеск, короткий, тяжёлый. Пузыри. Тишина.

Он не вынырнул сразу.

— Утонет — туда ему и дорога, свидетелей меньше, — равнодушно бросил один из мужчин, отряхивая ладони.

— Костя! — я рвалась изо всех сил, но хватка на моих волосах только сильнее вжимала голову назад, к чужому плечу, и я видела уже не воду, а низкое, затянутое тучами небо.

Ульяну оттащили в сторону, не тронув, — её, кажется, здесь вообще никто всерьёз не считал добычей, только разменной монетой. А Маша стояла у самой кромки воды, обхватив себя руками, и на её лице было что-то, отдалённо похожее на сожаление. Но она не сдвинулась с места. Не закричала. Не бросилась спасать никого из нас — ни Костю, ни меня.

— Молодец, деточка, — «хозяин вечера» подошёл ближе, вытирая руки уже знакомым мне белым платком, будто вокруг не было ни грязи, ни крови, ни только что утонувшего мальчишки. Он остановился напротив меня, склонил голову набок, разглядывая, как разглядывают товар. — А ты хороша. Прямо на удивление хороша для случайной гостьи.

— Отпустите меня, — прохрипела я, хотя голос звучал жалко даже для собственных ушей.

— Отпустить? — он усмехнулся, коротко, почти по-доброму, отчего сделалось только страшнее.

Взял меня за подбородок двумя пальцами, приподнимая лицо к свету дальнего фонаря на пирсе, разглядывал, будто оценивал породистую лошадь.

— Марика, верно? Знаешь, как давно у меня не было такой, как ты? Нетронутой. Настоящей. Все вокруг только притворяются невинными, а в тебе это по-настоящему — я вижу.

У меня внутри всё оборвалось и заледенело разом.

— Ну что, Марика, — он выпрямился, кивнул куда-то в сторону воды, туда, где всё ещё расходились по чёрной глади мелкие круги. — Здесь начнём, под последний вздох твоего дружка, или всё же в дом пойдём? Мне, честно говоря, без разницы.

И тогда, чуть левее, у самой кромки деревьев, я увидела его.

Тим стоял в тени, засунув руки в карманы, будто здесь, на этом кровавом берегу, для него не было ничего особенного, ровным счётом ничего нового.

Его силуэт я узнала бы из тысячи — эти плечи, эта поза, эта неподвижность камня. И что-то внутри меня оборвалось окончательно, лопнуло, как перетянутая струна.

Я не помню, как вырвалась. Помню только, что чьи-то пальцы разжались от неожиданности, и я уже летела вперёд, к нему, с диким, звериным криком, и мои короткие ногти впивались в его лицо, раздирая кожу до крови.

— Ублюдок! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Каневский за спиной захохотал, громко, с удовольствием, будто ему только что показали лучший номер вечера.

Тим не пытался меня остановить руками — просто дёрнул плечом, коротко и грубо, и от этого толчка я отлетела назад, прямо в те же самые чужие руки, которые тут же сомкнулись на мне мёртвой хваткой. На его щеке, там, где я разодрала кожу, уже темнели красные полосы, но он даже не поднёс к ним ладонь.

— Возьми подружку, — коротко бросил Каневский, даже не глядя в мою сторону.

Один из мужчин рывком запрокинул Ульяне голову, и холодное лезвие легло ей на горло. Девчонка захрипела, замерла, боясь даже сглотнуть.

— Ну давай, Марик, — Каневский снова повернулся ко мне, и в его голосе появилась почти ласковая, снисходительная нотка. — Ничего сложного. Идёшь со мной, становишься моей игрушкой на ночь — а я не трону ни твою новую подружку, ни твою сестру.

— Где Карина?! — закричала я, забыв обо всём остальном.

— Совсем скоро сможешь её увидеть, — он улыбнулся. — Ну что?

— Что мешает вам просто изнасиловать меня прямо тут, как ту, другую? — выплюнула я сквозь зубы, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.

— Не люблю крики, — он поморщился, будто я сказала что-то вульгарное. — Люблю, когда девочки сами, добровольно раздвигают свои стройные ножки. Так гораздо приятнее.

Вы отвратительны.

Каневский коротко кивнул — и в ту же секунду одного из бандитов ударил Ульяну кулаком прямо в живот. Она согнулась пополам с сдавленным, задушенным хрипом:

— Помоги...

— хватит! — заорала я. — Ладно, ладно! Я пойду! Сделаю всё, что вы хотите, только отпустите её!

— Утром, — равнодушно бросил Каневский.

— Сейчас!

— Условия здесь ставлю я, — он навис надо мной, и голос его вдруг сделался жёстким, как металл. — Либо вы обе уходите отсюда вместе, утром, целые. Либо она остаётся тут навсегда. Выбирай.

— Марик… пожалуйста… — прошептала Ульяна, и в её глазах, мокрых от слёз и ужаса, была одна только надежда, обращённая ко мне. — Спаси меня.

Я закрыла глаза на секунду. Одну-единственную секунду — чтобы собрать по кусочкам то немногое, что ещё оставалось от моей гордости.

А потом сама, без чужих рук, шагнула вперёд.

— Я сама, — выдавила я, дёргая плечом, стряхивая с себя хватку державшего меня мужчины. — Сама пойду.

Глава 17

Я шла, спотыкаясь о корни. Падала, но Хантер снова поднимал меня, держа за предплечье.

— Я предупреждал, чтобы ты свалила.

— Какой благородный. Я сейчас расплачусь.

— Дура добродушная. Эта девчонка не стоит спасения.

— А кто стоит? Наверное, в твоём извращённом понимании мы все — куски мяса.

— Так и есть.

— Да отпусти ты! Я сама пойду.

— Не рыпайся.

— Где Карина?

— В доме.

— Что вы с ней сделали?

— Совершенно ничего.

— Тимурка, хватит болтать, а то ещё влюбишься, — смеётся Каневский, проезжая рядом на квадроцикле. На меня смотрит плотоядно. — Хочешь со мной, м-м? Идти не придется.

— Я лучше пешком.

— Оттягиваешь десерт — похвально. Отмоешь её и приведёшь ко мне.

— Понял, — отвечает Тимур и тащит меня быстрее, словно хочет избавиться от навязанной обязанности.

Катю тоже ведут впереди, она хнычет, снова и снова спотыкаясь. Но никто не предлагает ей ехать на квадроцикле — её просто продолжают тащить, даже когда она падает.

— Ей же больно! — рвусь к ней, но Тимур оттаскивает меня обратно.

В итоге девчонку просто берут на руки и несут вперёд, а я снова оглядываюсь на водную гладь, на лодку, которая могла бы увезти нас на свободу, в мир, где такие истории читаешь только в криминальных хрониках и смотришь в документальных фильмах.

— У вас бы всё равно не получилось уплыть. У нас там везде патрули.

— Мы бы хотя бы попытались. А ты даже не пытаешься — работаешь на этого урода, как щенок, ждущий одобрения.

Секунда — и боль пронзает щёку.

Я валюсь прямо на сырую землю, а Тимур стоит надо мной.

Чувствую во рту привкус крови и сплёвываю.

— Ты бы поаккуратнее с товаром, а то потом придётся перед хозяином отвечать.

— Заткнись. Не строй из себя святую. Это ты сейчас ерепенишься. А стоит получить бабки легко и просто, как тоже станешь такой же продажной сукой, как твоя сестра.

— Заткнись! Ты ничем ты лучше? Или ты тут не ради денег, а ради благой цели — осчастливить своего кумира, долбанутого богача?

— А я и не притворяюсь хорошим. Мне это не нужно.

— А что нужно? Мучить людей? Издеваться? Давать шанс, а потом смотреть, как как люди умирают?

— Пошли, хватит болтать, — поднимает он меня и тащит, только вот моя нога застревает между корнями, а когда он сильнее дёргает, я чувствую адскую боль в ноге, словно её порезали. Ору в голос, опускаю глаза и понимаю, что поцарапала до крови ногу.

— Идиотка! специально это сделала?

— У меня недостаточно больная фантазия, чтобы специально себе вредить, — дёргаю ногой, которую он пытается осмотреть.

— Тут всё равно ничего не видно, — наклоняется он, осматривая меня и подсвечивая фонариком.

Он держит мою лодыжку так, будто ему и правда важно, что там, под коркой засохшей крови и грязи — не поза, не игра на публику, просто механическое внимание к «товару». Голова его опущена, взгляд прикован к ране. Затылок — рядом, совсем близко, беззащитный.

Мысли обрушиваются разом, без очереди. Вот он, момент. Может, единственный за всю ночь. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах громче, чем шум ветра в кронах. Рядом лежит сучковатая палка, толстая, тяжёлая.

Если я сейчас не сделаю этого — не сделаю никогда. Второго шанса не будет. Он свяжет ногу, потащит дальше, и через десять минут я окажусь перед Каневским, а потом перед тем, кого называют хозяином. И тогда всё, что случится дальше, будет случаться уже без меня — просто с моим телом.

Наклоняюсь максимально медленно. Пальцы сами стискиваются на ветке. Ладонь потная, скользкая, но хватка мёртвая.

Секунда тянется, как смола. Успею ли. Услышит ли он раньше, чем я замахнусь. Что если удар выйдет слабым, и он просто обернётся с этой своей кривой усмешкой…

Не думать. Просто бить.

Я поднимаю ветку — не размашисто, чтобы не спугнуть раньше времени, а резко, из локтя — и со всей злости, какая только скопилась во мне за эту ночь, обрушиваю её на затылок.

Звук получается глухим, тупым, каким-то ватным — не как в фильмах, без эффектного хруста, просто короткий влажный удар дерева о кость. Тимур издаёт короткий, сдавленный звук — не крик, скорее хриплый выдох, — и заваливается вбок, одной рукой инстинктивно хватаясь за голову, а другой — уже безуспешно — за землю, пытаясь удержать равновесие.

Он не теряет сознание. Это я понимаю почти сразу, боковым зрением увидев, как его пальцы разъезжаются по грязи, как он рычит что-то невнятное, полу-стон, полу-ругательство, и приподнимается на локте.

Но мне хватает и этого.

Я не оборачиваюсь, чтобы проверить, достаточно ли он оглушён — на это нет времени, на это нет вообще ничего, кроме ног, которые уже несут меня к воде. Нога горит огнём при каждом шаге, ветки хлещут по лицу, но я не чувствую ни того, ни другого — тело будто отключило всё, кроме одной команды: беги.

Позади — тяжёлый треск, его голос, хриплый, злой, что-то похожее на моё имя, разорванное пополам. Я не оглядываюсь. Оглянуться — значит замедлиться на долю секунды, а у меня нет и её.

Залезаю в лодку и хватаю весло.

Нога болит адски, но это ничего против той надежды, что возникает в голове.

Сейчас я доплыву до другого берега, позову полицию — и всех спасу.

В подробностях опишу, какой ад тут устроили богачи.

А потом обязательно найду журналиста и назову все имена ублюдков, которые устроили эту вечеринку.

Я всё плыву и плыву, чуть пригнувшись, чтобы меня не заметили патрули. Но никого не видно. Наверное, тоже в доме развлекаются с бедными девочками.

Гребу одним веслом, как могу, как вдруг вижу на берегу фигуру.

Хантер. Точно он.

Он быстро заходит в воду, а потом начинает плыть. Не просто плыть, а грести так, словно в его теле работает какой-то механизм. Я стараюсь грести всё быстрее, но это кажется бесполезным, потому что в следующую секунду в лодку что-то бьётся.

Я встаю на ноги, хватаю весло, готовая ударить этого урода, убить его, если потребуется.

Но вдруг лодку качнуло, и я с визгом полетела в воду.

Холод буквально пронзил тело, ноги онемели, а я стала барахтаться, словно впервые попала в воду.

Захлёбываюсь, кричу.

И вдруг чужая рука хватает меня за ворот рубашки и тянет наверх.

Я вижу перед собой лицо Тимура, пытаюсь оттолкнуть его, но он легко вытягивает меня в лодку, разворачивает лицом вниз и связывает руки за спиной.

— Вот и помылась.

Он хватает мою ногу.

— Да не дёргайся ты, рану посмотрю. Надо обработать чем-то, пока ты не стала фетишом для совсем другого маньяка.

Я бы и могла сказать что-то острое, но зубы стучат так, что не могу произнести ни слова. В какой-то момент просто отключаюсь, лишь чувствую, что сначала мы плывём, а потом я словно лечу по воздуху.

Плевать, на всё плевать. Пусть сделают своё грязное дело — я буду жить дальше.

Если, конечно, буду жить…

Сознание возвращалось рывками. Сначала — тряска, ровные, тяжёлые шаги. Потом — резкая боль в животе от того, что меня несли, перекинув через плечо, как мешок. Кровь стучала в висках, каждый шаг отдавался тупым ударом под рёбрами.

Я разлепила глаза.

Перед лицом покачивалась его спина — мокрая футболка, к которой прилипла ткань, и чуть ниже, на бедре, в подсумке — кобура. Рукоять пистолета тускло блеснула в свете, пробивавшемся через кроны.

Руки всё ещё были связаны, но теперь они свешиваются вниз. Он ничего не подозревал. С чего ему подозревать — я же захлёбывалась в озере, обмякшая, как тряпка.

Сердце колотилось так, что я боялась — он почувствует через плечо.

Одна попытка. Если он почувствует — всё, конец. Я схватила пистолет, а потом рванулась вбок, соскальзывая с его плеча.

Я рухнула на землю, откатилась и вскочила, наставляя пистолет на него обеими руками — как когда-то видела в фильмах, хотя пальцы тряслись так, что мушка ходила ходуном.

Тимур замер.

Он не рванулся ко мне, не потянулся к поясу — просто медленно, очень медленно поднял раскрытые ладони на уровень груди. В темноте леса его лицо было почти неразличимо, только глаза — светлые, внимательные, без тени паники.

— Спокойно, — сказал он тихо, как будто говорил с раненым зверем, а не с человеком, который целится ему в грудь.

— Заткнись, — голос сорвался на хрип. Руки болели после верёвки, каждая мышца дрожала от холода и адреналина, но я держала пистолет крепко. — Ещё шаг — и я стреляю.

— Ты даже не знаешь, снят ли он с предохранителя, — он не двигался, но в голосе прорезалось что-то похожее на любопытство.