Вечеринка. В плену боли

Мне нужно поговорить с ней. Просто сказать, что есть другие пути.

Должны быть другие пути. И мы должны поскорее убраться отсюда. И я уже хочу пойти обратно, когда слышу, что ребята настроили звук и начали играть.

Глава 12

Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь и возвращаюсь обратно в душное, ревущее басами жерло особняка. Горячий, спертый воздух с ароматами дорогого парфюма, алкоголя и сигаретного дыма мгновенно ударяет в лицо после свежего морского бриза.

Бежать из этого капкана без сестры я всё равно не смогу. Плевать на угрозы Тимура, плевать на страх — нужно дождаться Карину.

Я пробираюсь сквозь забитый людьми зал, намертво вцепившись пальцами в шершавую деку своего скейтборда. Все вокруг танцуют, слившись в единую, пульсирующую массу.

Девчонки отчаянно, призывно крутят задницами, выгибают спины, кидая жадные взгляды по сторонам. Каждая из них словно находится в каком-то сладком, гипнотическом трансе, искренне ожидая, что вот-вот из полумрака выйдет их сказочный принц на крутой тачке и откроет перед ними совершенно новый мир — мир без границ, бедноты и запретов. Каждая здесь сходит с ума от жажды стать кем-то большим, чем просто студенткой из общаги.

И Карина тоже мечтает. Точно так же ослеплена этой блестящей шелухой.

Я встаю чуть в стороне, у тёмной мраморной колонны, и не свожу глаз с широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Жду. Всеми фибрами души жду, что Карина вот-вот выйдет из той проклятой комнаты, победно улыбаясь. И тогда я обязательно подбегу к ней, схвачу за руки и найду те самые слова. Уговорю, умолю ее уйти отсюда прямо сейчас.

Но она никак не появляется. Проходит пять минут, десять, а народ в зале словно окончательно сходит с ума.

Градус дикости возрастает с каждой минутой. Девчонки на импровизированном танцполе отрываются и зажигают под плотный, ритмичный рок, который на сцене нарезает группа Кости.

Подчиняясь тяжелым басам, некоторые из них прямо на ходу начинают сбрасывать с себя одежду: сначала летит на пол легкое платье, девицы остаются в одних кружевных лифчиках, а потом, под подбадривающие крики пьяной толпы, скидывают и их, оголяясь по пояс и бесстыдно двигаясь в неоновых лучах.

И странно здесь совсем не это. К подобным диким, разнузданным дискотекам я в целом давно привыкла — в клубах, где крутилась Карина, и не такое происходило.

Странно было другое. То, от чего по моей спине пробегает липкий, сшибающий дыхание холодок.

Мужчины — все эти холеные, взрослые папики в безупречно скроенных костюмах — вовсе не танцуют с ними. Они не смешиваются с пьяной толпой, не ухаживают и не пытаются никого подцепить.

Они стоят по периметру зала, вдоль бара и на вип-балконах, вальяжно потягивая из бокалов дорогой алкоголь. Они смотрят на этих извивающихся, полуголых девчонок с абсолютно ледяным, молчаливым спокойствием.

Группа Кости выстраивается на небольшой, подсвеченной ядовито-розовым неоном сцене в углу огромного зала.

Воробьёва Маша с вызовом перехватывает стойку с микрофоном, встаёт в картинную позу и начинает петь.

И выглядит это… просто ужасно.

Она безбожно мажет мимо ритма, а её голос, и без того дешёвый и плоский, от волнения срывается на пронзительный, режущий уши скрип.

Мажоры у барной стойки начинают недовольно переглядываться, кто-то откровенно смеётся, кто-то свистит.

Я вижу, как Костя моментально бледнеет.

Его пальцы на грифе отцовской гитары ложатся неловко, соскальзывают, он изо всех сил пытается спасти положение динамичной партией, но Маша окончательно тонет, таща за собой всю группу.

И тут во мне словно что-то щёлкает изнутри.

Словно срывает глухую заглушку, которая всю жизнь заставляла меня прятаться в тени сестры и бояться чужих взглядов. Я уйду отсюда и никого из них никогда не увижу. Возможно Хантер открыл во мне ту злость, что скрывалась за попытками угодить окружающим.

Я не дам им опозориться перед этой зажравшейся оравой.

Решительным шагом я подхожу к краю сцены, хватаю со стойки свободный дублирующий микрофон и выхожу прямо к ребятам. Маша испуганно косится на меня, заминаясь, но я не даю ей опомниться — вступаю точно на припеве, подхватывая её хрип и помогая ей вытянуть и взять нужную высокую ноту.

У меня вроде бы даже получается перекрыть фальшь.

Гудение в зале затихает. Маша словно феникс оживает, начиная петь лучше. Под одобрительный гул толпы поём ещё два трека подряд.

Я поймала настоящий кураж. Закрывала глаза, отсекая от себя этот проклятый дом, и просто летела вперёд — ровно так же, как лечу на скейте с самой крутой и опасной горки, ни о чём не думая.

В какой-то момент, переводя дыхание между куплетами, я открываю глаза и бросаю взгляд в зал. И тут же мгновенно спотыкаюсь. На мне скрестились сразу несколько тяжёлых, липких взглядов.

С мягкого дивана в вип-зоне на меня во все глаза смотрит Ульянов Глеб Викторович, мой босс, начисто забыв про свою полуголую девицу. Чуть в стороне, у бара, замер ещё один мужчина в дорогом костюме, чьё лицо кажется смутно знакомым по криминальной хронике. И там же, опершись на стойку, стоит тот самый бледный мужчина со светлыми волосами, с которым только что в комнате была Карина — Каневский.

Он рассматривает меня медленно, хищно, с какой-то извращённой, сытой улыбочкой, что – то шепнув Хантеру, который стоял рядом. И буквально сверлит меня своим потемневшим, бешеным взглядом. В его чёрных омутах горит такая ярость, что у меня под кожей всё покрывается льдом. Только вот я все еще не могу понять, что ему от меня надо?

Едва стихают последние аккорды и зал взрывается ошарашенными аплодисментами, Каневский начинает громко, лениво хлопать в ладоши.

Он плавной, хозяйской походкой выходит в самый центр зала. Музыка моментально притихает, подчиняясь его жесту.

— Браво, девочки, браво! — его тихий, но пронизывающий до самых костей голос буквально разрезает шум и заставляет толпу окончательно замолчать.

Он вальяжно выходит прямо на сцену, с которой я отчаянно пытаюсь сойти, нащупывая носком кроссовка край подиума. Но Каневский умудряется ловко перехватить меня и обомлевшую Машу за талии. Его пальцы скользят по моей блузке с кожаными вставками, липко и хозяйски прижимая к себе, пока он как ни в чём не бывало продолжает говорить в микрофон.

— Рад всех приветствовать на моей скромной вечеринке. Надеюсь, вы оценили наше гостеприимство, наш музыкальный перформанс… Но самое интересное ещё впереди.

Он делает паузу, смакуя момент, и его светлые глаза мельком сканируют зал.

— Нас ждёт наш ежегодный секс-марафон, в конце которого победительница получит десять миллионов рублей.

Глава 13

Зал ахает, а потом оглушительно притихает. Девушки внизу замирают, словно наткнувшись на невидимую стену. Мы с Машей и Костей тоже испуганно переглядываемся.

По телу мгновенно прокатывается душный, липкий жар, а желудок внутри делает болезненный кульбит, сжимаясь в плотный узел.

— Вы, наверное, задаетесь вопросом: что же за марафон такой и как в нём победить? — Каневский слегка усмехается, мягко поглаживая меня по боку. — Да всё очень просто. Эти многоуважаемые мужчины заплатили очень много денег, чтобы сюда попасть. У вас будет фора в целых десять минут, чтобы спрятаться в нашем густом лесу, а потом они побегут за вами. И будут делать всё, что хотят. Когда я говорю «всё», я имею в виду действительно всё. Ваша задача — выжить, мои дорогие. Если вы причините вред нашим спонсорам — вас убьют. Если вы попытаетесь выйти за пределы территории — вас убьёт ток, по периметру стоит высокая ограда под напряжением. К утру выживет лишь одна из вас. Она-то и заберёт десять миллионов рублей.

— Это какая-то шутка? — Верник, наш барабанщик, нервно смеётся, шаря диким взглядом по сторонам, пока до всех остальных медленно и со скрипом доходит, в какое беспросветное дерьмо мы вляпались. — Тут явно где-то скрытая камера!

Он отчаянно машет ручкой в сторону потолка, где под лепниной ритмично мигают красными огоньками объективы наблюдений.

— Всё очень серьёзно, молодой человек, — Каневский слегка поворачивает голову в его сторону, и его голос становится сухим и плоским, как лезвие ножа. — Вы либо участвуете наравне со всеми мужчинами в качестве охотника, либо уходите.

— Да это бред! — выкрикивает Верник, нервно и отчаянно хохоча. В его голосе звенькает чистая, ещё не до конца осознанная паника. — Конечно, я пойду отсюда! Ребят, погнали, тут полный дом психов!

Он с тяжёлым грохотом спрыгивает со сцены прямо на лакированный паркет. Звук удара его подошв глухо и звонко отдаётся под высокими сводами зала, разрывая липкий туман, в который погрузились все остальные. Никто не двигается. Ни Костя с онемевшими пальцами, застывшими на грифе отцовской гитары, ни я, ни одна из десятков замерших внизу девчонок. Мы все словно вмёрзли в полированный дерево, скованные тяжелым, парализующим оцепенением.

— Ну и оставайтесь! — оглядывается Верник на нас через плечо и зло машет рукой.

Он разворачивается и размашисто, размахивая руками, уверенно шагает к выходу. В конце огромного зала полумрак разрывают распахнутые тяжёлые двустворчатые двери. Оттуда, с террасы, тянет прохладным вечерним воздухом, свежестью залива и спасением. Эта открытая дверь манит к себе как единственный реальный шанс вырваться из этого безумия.

И тут я словно нутром, каждым обнажённым, натянутым до предела нервом чувствую чужое, едва заметное движение.

Я поворачиваю голову и успеваю уловить быстрый взгляд Каневского. Хозяин особняка даже не меняется в лице — его бледные губы сжаты, лишь подбородок едва ощутимо вздрагивает вверх, посылая молчаливый, ледяной сигнал.

И я, ещё сама не осознавая, что делаю, не успев даже понять причин, на пределе лёгких, разрывая горло, кричу:

— Нет!

В то же мгновение у самого выхода резко, с сухощелкающим движением поднимается ствол автомата в руках одного из бесстрастных амбалов-охранников.

Воздух в зале буквально взрывается. Раздаётся короткая, оглушительная автоматная очередь. Звук выстрелов наотмашь бьёт по барабанным перепонкам, заставляя зазвенеть хрусталь на люстрах.

Верник со сдавленным, глухим стоном подкашивается и с размаху валится набок прямо там, где только что стоял.

И вместо ожидаемой взрывной паники, вместо истошных женских визгов на зал обрушивается абсолютная, мёртвая, гробовая тишина. Такая плотная и давящая, что слышно, как в воздухе зависает едкий, кислый запах сгоревшего пороха.

Сотни глаз, ошарашенных и ослеплённых страхом, устремляются на парня на полу.

Верник не лежит мёртвым в луже крови. Он скукожился на изрезанном пулями, дымящемся паркете в беспомощную эмбриональную позу, судорожно прикрыв голову руками, и тонюсенько, жалобно скулит от первобытного ужаса, мелко дрожа всем телом.

— Это первое и последнее предупреждение, — буднично, ровным тоном произносит Каневский в микрофон, разжимая пальцы на моей талии. — Следующие пули уже не будут холостыми. Отсюда одна дорога: либо стать охотником, либо жертвой. Выбор за тобой, мой мальчик. А вы, девчата, что стоим? Прошло уже три минуты от десяти, а наши мужчины очень голодны. Они ждали целый год, чтобы удовлетворить все свои пороки. Ах да, забыл сказать самое главное участники. Среди наших антилоп, есть целочка. Тому, кто угадает ее номер и сорвет вишенку вход в будущем году бесплатный.

Девчонки, только что стоявшие как истуканы, резко, в полном хаосе срываются на бег. Они давятся в узких проходах, визжат, сбивают с ног друг друга, устремляясь сквозь распашные двери террасы прочь, в тёмную стену леса.

Я стою как вкопанная, голова идёт кругом, и я не сразу понимаю, что Маша изо всех сил дёргает меня за рукав блузки.

— Пойдём, Марика, пойдём! — панически вскрикивает она, заглядывая мне в глаза.

— Это сон… Это просто плохой сон… — бессвязно шепчу я.

Мой взгляд метается по паническому залу в отчаянных поисках хотя бы одного знакомого лица. Поисках Хантера. Но его нигде нет. Его нигде нет среди стоящих вдоль стен мужчин, его нет у бара, его нет на вип-балконе.

— Марика! — Маша с дикой силой дёргает меня за руку вниз со сцены, и я, словно сомнабула, потерявшая волю, бегу со всех ног за ней — прочь из ревущего особняка, прямиком в чёрную, непроглядную тьму Кронштадтского леса.

Мы рванули вглубь леса, прочь от слепящего неонового света особняка и от хохота, который разносился за спиной диким, злобным эхом.

Я бежала, наматывая метры по скользкой грязи, но разум отчаянно отказывался принимать происходящее. Это же чертов Питер. Двадцать первый век, современный мир… Ну не могут же люди средь бела дня устраивать реальную охоту на других людей! На живых девчонок! Может, Верник был прав? Может, всё это — просто какой-то запредельно жестокий розыгрыш, иммерсивный квест или мажорское шоу, в которое мы попали по глупой случайности?

— Марика, стой… стой, я больше не могу! — задыхалась бегущая рядом Маша.

Она спотыкалась буквально о каждое бервно, на коленях её штанов уже зияли рваные дыры, из которых сочилась кровь. Нам жизненно необходимо было найти хоть какое-то укрытие, забиться в нору. Десять минут форы давно истекли.

— Они ведь нас убьют, да? — скулила Маша, хватаясь за выпирающие рёбра. — Сначала изнасилуют, а потом просто пристрелят и сбросят в залив?

— А может… может, это все-таки розыгрыш? — сипло выдохнула я, но собственная фальшь резанула по ушам.

Я не успела договорить — совсем близко, буквально в десятке метров, лесную тишину порвал истошный, разрывающий душу женский визг.

От неожиданности мы с Машей синхронно рухнули на колени в сырой мох и на брюхе поползли к ближайшему густому кустарнику.

— Марика… — хныкала подруга, но я мгновенно навалилась на неё всем телом и Сквозь колючие, впивающиеся в лицо ветви я увидела, как на небольшую поляну выскочила незнакомая девчонка.

По пятам за ней гнался крупный, массивный мужчина. В два широких шага он сократил дистанцию и с размаху сбил её с ног. Девчонка кубарем покатилась по мокрой траве, втирая лицом жидкую грязь.

— Попалась, дорогуша, — хрипло заржал он, нависая сверху.

— Отпустите… пожалуйста! — молила она, задыхаясь от слез и размазывая по лицу грязь. — Помогите мне отсюда выбраться, я всё для вас сделаю… Всё, что захотите!

Вместо ответа он с садистским наслаждением сгреб её волосы в кулак, с силой запрокинул ей голову назад и прошипел прямо в губы:

— Ты и так всё сделаешь. Иначе просто сдохнешь прямо здесь. Поняла?

Его пальцы со всей дури сжались на её горле, грубо перекрывая воздух. Девчонка судорожно дернулась, захлебываясь слюной и грязью, её глаза дико округлились от подступающей асфиксии. Мужик рывком поставил её на колени перед собой в сырое месиво и, не ослабляя удушающего захвата на шее, другой рукой с треском расстегнул ширинку на брюках, нагибая её голову к своему паху и заставляя взять в рот его мерзкую сосиску.

Я не могла больше на это смотреть.

Внутри меня словно какой-то шнур замкнуло. Я сбросила руку с губ Маши и пальцами нащупала в темноте увесистую, сухую сучковатую палку.

— Марика, нет! — панически зашипела Маша мне вслед, но я уже не контролировала себя.

Разум отключился, оставив лишь чистый, слепой инстинкт. Я не смогу стоять в стороне и смотреть, как на моих глазах ломают и насилуют другую. Просто физически не смогу.

Мужик уже сжал скулы жертвы толстыми, грубыми пальцами, заставляя её оставаться на коленях, и второй рукой расстёгивал ширинку на брюках, пока девчонка тихо всхлипывала. Выскочив из тени деревьев, я замахнулась изо всех сил и с глухим стуком опустила палку прямо ему по затылку.

Мужик дико взревел, хватаясь за голову, а я подскочила, судорожно вцепилась в куртку рыдающей девчонки, дернула её на себя, схватила Машу, и мы со всех ног рванули дальше, в самую глухую чащебу.

Мы буквально ввалились внутрь густых колючих кустов. Спасённую девчонку колотила крупная, неуправляемая дрожь, зубы выбивали чечётку.

— Боже… Я думала, всё. Мне конец…

— Ты дура, Марика! — зашипела на меня Маша, тяжело дыша. — Теперь нас точно прикончат! Нашла кого спасать — какую-то шлюшку!

— Сама ты шлюшка, безголосая тварь! — моментально огрызнулась спасенная, утирая слёзы.

— Заткнитесь обе! — цедила я сквозь зубы, дико оглядываясь по сторонам. — Вообще молчите, ни единого звука больше!

Где-то вдалеке снова раздался раскатистый мужской хохот, следом — короткий женский крик и сухой, хлопающий звук выстрела. Эхо пронеслось над кронами деревьев и затихло.

Если девчонки и собирались продолжить перепалку, то мгновенно передумали, сжавшись возле меня.

Они порывались снова бежать, но я замотала головой, удерживая их за плечи. Место тут было тихое, глухое, окруженное плотным буреломом. Если забиться под куст и не отсвечивать, в принципе можно попробовать переждать тут до самого утра.

Мы лежали на холодной земле, тесно прижавшись друг к другу, отдавая остатки тепла. Но даже в этой леденящей тишине я не могла выгнать из головы отравляющие мысли.

Какую роль во всем этом кошмаре играет Тимур?

И где сейчас Карина?

Нашла ли она безопасное укрытие или прямо сейчас использует всю свою порочную сексуальность, чтобы просто выжить?

Вседозволенность. Именно её сегодня купили за огромные деньги эти богатые ублюдки. Здесь, в этом проклятом лесу, нет сутенеров, отцов, братьев — никого, кто мог бы встать на защиту девушек. Только темные деревья, глухой шум залива и их испорченные души, которые они окончательно спустили с цепи.

Глава 14

Мы лежали неподвижно, уткнувшись лицами в сырую землю.

Вокруг творился настоящий ад: дикие женские крики, глухие удары, раскатистый хохот и сухие, хлесткие щелчки выстрелов.

Весь лес превратился в кровавый аттракцион. Есть ли хоть один шанс, что нам повезет в нем не участвовать?

— Я Ульяна, — вдруг шепнула девчонка справа. – А вас как зовут.

— нашла время поговорить. Нужно молчать.

— Ну рядом же никого нет. Просто если я умру, мне хочется, чтобы хоть кто – то знал мое имя.

— Ты не умрешь, — отрезала я. – Зря я что ли тебя спасала.

— Зря конечно.

— Заткнись.

— Сама заткнись.

— Обе рты закройте или я сейчас вас одних оставлю.

Глупая угроза, да и что я собственно могу сделать, когда рядом три десятка возбужденных агрессивных мужчин.

— А ты круто поёшь, Марик… — вдруг сказала Маша. — Правда, очень круто. Всегда тебе завидовала.

— Если ты думаешь, что я сохраню это в тайне, то ты глубоко заблуждаешься.

Маша только хн7ыет, уткнувшись мне в плечо.

— Мне тоже пон7равилось, — закговорила Ульяна. – даже Каневский оцйенил.

Я только крепче зажмурилась, не веря в абсурдность происходящего. Вокруг люди борются за жизнь, а они решили обсудить мой вокал.

— Ты где-то занималась? — не унималась Ульяна.

— Когда-то… совсем маленькой, — сипло отозвалась я, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь колючие ветки.

— Ты же детдомовская.

— Ну я туда не сразу попала. У меня был дом. Родители.

Примерно такой же огромный, как тот, где я работаю няней.

— Почему нигде не выступаешь? — продолжает тараторить Ульяна. — Ты бы могла стать известной. С таким-то голосом.

— Ха! — ядовито прошипела Маша, вытирая со лба грязный пот. — Для этого надо ещё и пиздой торговать, а Марика у нас гордая! Принца ждёт.

— Замолчи, Маш, — цедила я сквозь зубы.

— Так вот они, принцы! — язвительно шептала подруга, махая рукой в сторону темного леса, откуда доносились звуки гонки. — Все тут, бери — не хочу!

Не хочу я таких принцев.

Перед глазами тут же вспыхнуло каменное лицо Тимура. Его тёмные, бешеные омуты. Я ведь знала, что он опасен, но я даже на мгновение не могла осознать – насколько. Я только надеюсь, что Карине сейчас теплее, чем мне.

— Чёрт… Если выберемся отсюда живыми, я точно запишусь на вокал, — с трудом переведя дыхание, прошептала Маша. Её голос в темноте звучал нервно, с истеричной смешинкой. — Ты наверное скажешь, что давно пора было?

— Ты и сама всё знаешь… — тихо отозвалась я, до боли в пальцах сжимая холодную, влажную землю. Лежатиь тут без движения ставновится все тяжелее.

— А я… я бы хотела завести собаку, — тихо шмыгнула носом Ульяна. — Маленького корги. Только у меня квартиры своей нет, а у хозяйки съёмной — дикая аллергия… Мечтала, вот накопила бы…

— Неннавижу собак. Особенно корги. Они дико агрессивные.

— Просто чуят суку, — огрызнулась Ульяна, а я пихнула ее в бок.

— Тихо. Слышите?

Совсем рядом, разрывая ночную тишину леса, раздался глухой, злой собачий лай.

— Господи… Они пустили собак! — сдавленно захныкала Маша.

— Всё, приехали, — я жестко дернула её за плечо, заставляя подняться. — Придётся бежать. Здесь нас найдут за пару минут.

Мы выскочили из кустов, не разбирая дороги.

Ветви хлестали по лицам, оставляли глубокие кровавые царапины на щеках, ломали ногти.

Ноги скользили по мокрой хвое, а сзади — всё ближе и ближе — доносился хриплый, тяжёлый собачий гвалт и топот берцев.

Мы неслись прочь, задыхаясь от жгучего, ледяного воздуха. Внезапно бежавшая первой девчонка споткнулась, с брызгами влетев по щиколотку в глубокую, зловонную лесную лужу.

— Ой, фу-у-у… как грязно! — заорала она, останавливаясь и судорожно тряся испачканной ногой.

В моей голове словно щелкнул выключатель.

Собаки! Они ищут по запаху!

— Вниз! Быстро! — я резко, не церемонясь, толкнула Машу прямо плашмя в эту чавкающую жижу и сама со с размаху рухнула рядом.

— Ты что, совсем ебанулась?! — заорала Маша, захлёбываясь грязью.

— Перебей запах! Мы грязные — сможем спрятаться! Ульяна, не стой! Принимай грязные ванны, если жить хочешь!

Я стала судорожно, с остервенением черпать руками холодную, пахнущую прелью и гнилью массу, растирая её по лицу, шее, волосам, втирая в ткань одежды. Девчонки, поняв замысел, с отчаянием начали повторить за мной, измазывая руки и грудь.

Мы притихли, когда совсем близко раздался лай.

В пяти метрах от нас раздался треск, и какая - то незнакомая мне девушка визгливо, оглушительно закричала.

— Попалась, сучка! — заржал грубый мужской голос.

Мы с Машей и Ульяной мгновенно вжались в грязевую жижу, замерев и почти перестав дышать. Сквозь редкие стебли папоротника всё просматривалось до тошноты отчётливо.

Девчонку сбили с ног.

К ней тут же подоспели ещё трое мужчин, держа на коротком поводке изошедшую пеной овчарку. Пёс ткнулся носом в сторону нашей лужи, оскалился, но жирный заслон из перегноя и болотной вони сбил его с толку.

Пёс отвернулся и глухо зарычал на лежащую на земле жертву.

— Не нашли больше никого, — бросил один из мужиков, делая шаг вперед.

Он без тени сомнения наступил тяжелым ботинком на подол тонкого платья девчонки и с треском рванул его вверх.

Ткань лопнула по шву до самой талии.

Ещё никогда в жизни я не ощущала такой всепоглощающей, выжигающей изнутри ненависти ко всему мужскому роду.

Больные, скотские ублюдки, которые ради всплеска адреналина полностью забыли о человечности.

Девчонка орала так дико и оглушительно, что мне хотелось зажмуриться, зажать уши и провалиться сквозь землю. Но я не могла.

Я была словно прикована к этой сцене, в ужасе наблюдая, как эти твари обступают её плотным кольцом, как грубо ставят её на колени на острые коряги.

Один из них — тот самый «великодушный» хозяин вечера в дорогой куртке — опустился перед ней на корточки и почти ласково, кончиками пальцев погладил её по перемазанной слезами щеке.

— Жить хочешь, Золушка? — тихо, с глумливой нежностью спросил он.

Она отчаянно, судорожно закивала головой, пока пёс надрывно лаял прямо у её лица. В её глазах читался абсолютный, животный страх.

Ледяная грязь пробирала до самых костей, мокрая одежда липла к телу смертельным панцирем, но я чувствовала лишь дикую, скручивающую желудок тошноту. Тошноту от того, как легко эти мрази пользуются своим безнаказанным положением. И от того, как они прямо сейчас пустили эту несчастную девушку «по кругу» — на троих.

Она даже не сопротивлялась.

Она была ослеплена фальшивой надеждой выжить, а может — в её сломанном паникой мозгу проскользнула мысль — даже уйти отсюда к утру с деньгами.

И тогда она, конечно, всё забудет. Забудет, как её толкали и бросали от одного к другому, как грязные пальцы впивались в бедра.

Забудет даже то, как один из них со смехом прижал к её голым рёбрам кончик дымящейся сигареты, выжигая на коже алое, обугленное клеймо.

Девчонка лишь глухо завыла от адской боли, но не вырвалась.

Я на миг зажмурилась, мысленно пытаясь оказаться где угодно — на другой планете, в детстве, в аду — но только не здесь.