Вечеринка. В плену боли

— Они просто пройдут через это и будут жить дальше.

— А ты смогла? Жить дальше?

Пауза. Слишком длинная. Карина молчит, а потом касается моей щеки и почти улыбается.

— Тим помогает, — тихо говорит она. — Он, как и ты, никогда меня не осуждает. Даёт свободу и не пытается контролировать. За это я его и люблю. Тем более он прямой наследник Каневского. Тот ему доверяет. Тим ему почти как сын.

Какой кошмар.

Она целует меня в висок и уходит. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно, и от этого становится только страшнее.

Проходит почти полчаса. Я мечусь по комнате от окна к двери и обратно. В голове крутится всё сразу: Турция, «яхты», лицо Карины, когда она говорила «никого». Наконец я не выдерживаю и иду в душ. Мне кажется, если я постою под горячей водой, станет хоть немного легче. Хоть немного похоже на обычный вечер обычной жизни.

Вода шумит, стекло кабины запотевает. Поэтому я не сразу слышу, как открывается дверь.

Тим стоит на пороге ванной. Просто стоит и смотрит. Я дёргаю дверцу кабины, чтобы закрыть её, но он перехватывает её рукой и не даёт.

— Чего тебе? — Голос предательски дрожит. — Ты Карину не видел?

— Видел. Она у Каневского. Пыталась тебя вытащить, но всё бесполезно. Она глупая, ляпнула, что ты целка. — Он чуть склоняет голову. — Значит, ты мне врала.

Я молчу. Вода стекает по лицу, и хорошо, что по нему не видно слёз.

— Так что выходи. Он ждёт тебя. Не придёшь — он просто её грохнет.

— А тебе плевать? Ты ничего не будешь делать?

— Я не герой. Я просто курьер. Собирайся.

— Выйди. — Я обхватываю себя руками.

— С чего бы. Я хочу смотреть.

— Выйди, пожалуйста! — кричу я сквозь слёзы. Он не поможет. Никто не поможет. — Дай мне хоть несколько минут почувствовать себя нормальной.

— Нормальность. Кто бы мне сказал, что это такое. — Он хмыкает, но отпускает дверцу и отворачивается.

Нормальность. Я была нормальной до этой ночи. У меня был друг, была сестра, её парень. Я думала только о том, чтобы сестра не узнала о моих чувствах. Как бы сдать экзамены. И точно никогда не думала о том, что нужно сделать, чтобы выжить. Кем нужно стать, чтобы выжить. А моя сестра задаётся этим вопросом уже год, а может, и гораздо дольше. Она спасала меня не раз. Она скрывала от меня правду, чтобы уберечь, а я всё равно в это влезла, пусть и не по своей воле. И всё, что я могу сделать сейчас, — это попытаться вывернуть ситуацию. Сыграть на том, чего хочет каждый маньяк. А в том, что Хантер маньяк, я почему-то не сомневаюсь.

Он уже почти выходит, когда я бью ладонью по крану.

Вода резко стихает, и в тишине мой голос звучит громче, чем я рассчитывала:

— А ты не устал быть курьером?

— Меня устраивает.

— Не верю, что тебе не хочется получить власть. Власть решать, кому жить, а кому умирать.

Он останавливается.

— Не пресмыкаться перед извращенцем, а самому стать главой этого вертепа.

Это может не сработать. Он может просто послать меня куда подальше. Но я должна попытаться. Сделать хоть что-то.

Тим медленно поворачивается.

— Если ты думаешь, что ради тебя я убью своего наставника…

— Не ради меня. Ради того, чтобы самому решать, что и когда делать. С кем спать. Кого убить.

— Я ему обязан.

— Он спас тебя не потому, что он хороший. А потому, что решил сделать из тебя марионетку. — Слова сыплются сами, я уже не могу их остановить. — Сколько ещё людей должно пострадать, чтобы ты с ним расплатился? И где гарантия, что твоя жизнь не сложилась бы лучше, если бы ты его вообще не встретил?

— Я бы уже сидел. По малолетке.

— Но ты и так в тюрьме! Просто она другая. И пожизненная. А если ты хоть раз его ослушаешься, то просто сдохнешь или станешь такой же шлюхой, как все мы.

Его челюсть напрягается.

— Что ты от меня хочешь? К чему эта тирада?

— Ты можешь всё изменить. Не Карина, не эти богатые уроды внизу. Ты.

— Хрень собачья. Я ничего не могу.

— Можешь. — Зачем-то я делаю шаг из кабины, ближе к нему. Кафель холодный, но я этого почти не чувствую. — Только ты и можешь. Сотни девушек сами мечтают о карьере в эскорте. На этом можно зарабатывать, не потакая больным желаниям одного ублюдка. Ты можешь стать главным. — Я не знаю, что ещё сказать. — Ты можешь получить не объедки с его стола, а всё.

— Например?

Я сглатываю. Во рту пересохло, хотя с волос до сих пор капает вода.

— Например, мою девственность. — Голос срывается на последнем слове, и я ненавижу себя за это. — Ты же думал об этом?

Тишина.

Тим не двигается. Совсем. Даже не моргает. Только смотрит, медленно, тяжело, так, будто видит меня впервые. Не голую девчонку в чужой ванной, не сестру своей девушки, не очередной товар для Каневского. А что-то другое. Что-то, что он не может сразу разложить по полочкам.

Взгляд опускается к моим губам. Задерживается на секунду дольше, чем должен.

Я вижу, как дёргается кадык. Как он втягивает воздух через нос, коротко, резко, словно сдерживает то ли смех, то ли что-то совсем другое. На скулах проступают желваки.

И мне вдруг становится страшно по-настоящему. Не от того, что он может сделать. А от того, что я, кажется, попала.

Он отрывается от косяка. Делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается так близко, что я чувствую тепло его тела и запах сигарет. Наклоняется. Я перестаю дышать.

А потом он усмехается. Криво, зло, одним уголком рта, и что-то в его глазах захлопывается, как дверь.

— Предать названого отца ради кусочка плевы? — Он произносит это тихо, почти ласково, и от этой интонации у меня леденеет спина. — Не смеши.

Он выпрямляется. Окидывает меня взглядом с головы до ног, медленно и нарочито оценивающе, как вещь на витрине.

— Ты этого не стоишь.

Слова бьют наотмашь. Я знала, что он может так сказать. Но почему-то всё равно не была готова.

Тим отворачивается первым. Слишком быстро для человека, которому действительно всё равно.

— Одевайся давай. — Он трёт лицо ладонью и бросает через плечо: — Я уже насмотрелся на твои сиськи.

— Значит, я ошиблась.

— В чём ты, нахуй, ошиблась?

— Я влюбилась во властного мужчину, который что - то решает в своей жизни, а ты оказался просто трусливым мальчишкой, который до сих пор по ночам плачет о мамочке, которая его бросила.

Он срывается и хватает меня за щёки.

— Тебе мало досталось в прошлый раз? Хватит меня анализировать! Ты нихрена про меня не знаешь. Либо ты оденешься, и я отведу тебя. Либо поведу так и заставлю сосать каждому встречному охраннику.

Дёргаю головой и иду мимо него. Натягиваю первое, что попадается: платье почти в пол, но с таким вырезом на спине, что я чувствую, как холодит ягодицы.

— Волосы высуши.

— Не хочу.

— Марика, я не спрашиваю, чего ты, блять, хочешь. Просто сделай и пойдем уже, если не хочешь найти свою сестру в той же клетке.

Глава 20

Коридор кажется бесконечным, вытянутым, как кишка. Липкие, тяжёлые от пота и холодной воды пряди мокрых волос мерзко прилипают к голой спине, а каждый шаг отзывается в висках дикой, тупой пульсацией, будто внутри черепа кто-то бьёт молотком по ржавому железу. Хантер идёт чуть позади. Я не вижу его — зрение сузилось до тошнотворного туннеля, — но физически, кожей ощущаю этот взгляд между лопаток. Он тяжёлый, свинцовый, как чужая ладонь, лежащая на затылке перед плахой.

Перед массивной дубовой дверью он останавливается. Стучит дважды — коротко, без стука в дверь, а как хозяйский хозяин.

— Входи, — доносится изнутри, глуховато, но уверенно.

Комната оказывается огромной, душной и неестественно тёплой. В нос сразу ударяет густой, тошнотворный микс из дорогого, терпкого табака, дешёвого потного возбуждения и выдержанного коньяка. Горящий камин бросает на стены зловещие алые блики, выхватывая из полумрака тяжёлые бархатные шторы и массивные кожаные кресла. Точь-в-точь дешёвая эротическая драма из телевизора. Только я отчаянно ищу глазами сестру — Карину, цепляюсь взглядом за каждый угол, за каждую тень.

Её здесь нет. Пусто.

— Где моя сестра? — голос звучит жалко, срывается на сиплый писк.

Каневский сидит в глубоком кресле прямо у огня, лениво вытянув длинные ноги в дорогих брюках. Он даже не спешит отвечать. Медленно, с показной грацией покачивает бокал, наблюдая, как янтарная жидкость омывает стенки, и смотрит на огонь.

— Отдыхает, — наконец роняет он, не поворачивая головы. — Она сегодня очень старалась. За тебя просила. Трогательно… почти до слёз.

Он поднимает на меня тяжёлые, тусклые глаза. Я впервые вижу его так близко, без сценического лоска и масок. Обычное, потрёпанное жизнью лицо. Седина аккуратными перьями на висках, безупречная щетина, сеть мелких, глубоких морщинок у глаз — такие бывают у людей, которые привыкли много и фальшиво смеяться. Если бы я столкнулась с ним на заправке или в магазине, ни за что бы не поверила, что перед мясник.

— Подойди.

Ноги наливаются свинцом, отказываются слушаться. Я стою, вжавшись пятками в паркет. Сзади раздаётся глухой, влажный щелчок — дверь закрылась. Хантер остался у стены. Руки в карманах, плечом подпирает косяк. Не уходит.

— Я сказал, подойди.

Тело предаёт меня раньше, чем мозг успевает отдать приказ. Три шага. Четыре. Я останавливаюсь в шаге от его кресла, чувствуя, как от каминного жара плавится кожа на лице. Он медленно, с омерзительным предвкушением ставит бокал на низкий столик.

— Красивая, — он встает, возвышаясь надо мной мощной, оплывшей жиром тушей. Обходит меня по кругу, медленно, шарик за шариком, как педантичный покупатель осматривает битую машину на рынке перед тем, как сбить цену. — Совсем не похожа на сестру. Та сразу просекла фишку, поняла, как этот мир устроен. А ты всё дёргаешься, брыкаешься. Глупая. Хотя… в этом даже есть свой извращённый кайф.

Его влажные, пахнущие табаком пальцы касаются моего плеча. Брезгливость подкатывает к горлу липким комком. Одним резким движением он подцепляет тонкую бретельку платья.

— Не надо, — срывается с губ жалкий, сорванный шёпот.

— Надо, девочка, надо, — в его голосе слышится сытое, плотоядное умиротворение. Бретелька со щелчком скользит вниз, открывая плечо. Следом падает вторая. — Ты ведь именно за этим сюда и пришла. Сама пришла.

Ткань платья с глухим, сухим шелестом оседает к моим ногам, оставляя меня совершенно беззащитной, голой в этом чужом, оранжевом от пламени аду. Я инстинктивно скрещиваю руки на груди, пытаясь прикрыть живот, и тупо пялюсь в пол. На полированный паркет, на его начищенные до зеркального блеска туфли, на пылинки в воздухе — на что угодно, лишь бы не видеть его лицо. И особенно — не смотреть в тот угол, где неподвижной тенью застыл Хантер.

— Нет-нет, глаза на меня поднимай. — Его шершавая ладонь грубо хватает меня за подбородок, с силой вминая пальцы в кожу, задирает лицо вверх. — Или на него. Ты же на него таращишься весь этот долбаный вечер, а? Думала, старый дурак ничего не заметит?

Внутри всё обрывается, проваливаясь в ледяную пропасть. А чего ты ждала, Марика? Что придет герой и спасет тебя? Никто, никто не придет. И тебе придется отсосать этому старому уроду, чтобы выжить, чтобы спасти сестру.

— Я всё вижу, девочка. Как ты на него зыркаешь. Нравится он тебе. Ну конечно нравится. Он всем нравится. Я его таким и вылепил.

Он с силой поворачивает моё лицо в сторону Хантера, фиксируя голову намертво, не давая отвернуться или зажмуриться.

— Смотри, сынок. Любуйся. Она по тебе сохнет, дурочка.

Хантер не шевелится. Стоит, прислонившись лопатками к стене, глубоко засунув руки в карманы тёмных брюк. Лицо — застывшая гипсовая маска. Ни тени эмоции. Ни злости, ни презрения, ни капли жалости. Абсолютная, пугающая пустота, будто перед ним не живой человек, а элемент интерьера.

— Не переживай, малышка, — Каневский влажно наклоняется к самому моему уху, обдавая щеку перегаром и жёлчным теплом. — Когда я с тобой наиграюсь, и ему перепадёт. Если он хорошо попросит. Правда, сынок?

Меня начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Она идёт не от холода — из самого живота, из желудка, который сжимается в тугой, колючий узел. Тошнота подступает к горлу горячей, кислющей жижей.

Он отпускает мой подбородок, но тут же перехватывает за плечо. Тяжёлая, давящая лаدонь опускается на тело, вминая меня в пол. Колени подламываются от резкой боли, суставы хрустят, и я падаю прямо на ворсистый, дорогой ковёр.

Сквозь звон в ушах отчётливо, чудовищно громко раздаётся металлический звень — лязг пряжки ремня.

Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Пожалуйста.

Я судорожно отшатываюсь назад, пытаясь оттолкнуться пятками, но его пальцы уже впиваются в волосы на затылке, накручивая пряди на кулак, натягивая кожу до искр из глаз. Держит намертво, как трофей. Второй рукой, широкой и тяжёлой, он резко зажимает мне нос, перекрывая кислород.

Воздух исчезает мгновенно. Слишком быстро. В груди вспыхивает огненный пожар, в глазах начинают бегать назойливые чёрные мушки, а в ушах нарастает удушливый гул.

Я бешено дёргаюсь, цепляюсь ногтями за его дорогие брюки, царапаю кожу, корябаю материю, пытаюсь бить ногами, но он лишь утробно смеется где-то надо мной, уверенный в своей абсолютной власти.

— Ну же. Хватит ломать комедию. Рано или поздно тебе всё равно придётся открыть ротик и понять кто теперь твой хозяин.

Я терплю. Держусь из последних сил, сжигая последние молекулы кислорода в крови. Секунду. Ещё секунду. Мир вокруг сужается до одной точки боли.

А потом паника побеждает. Губы размыкаются.

И в тот же миг я сжимаю зубы. Из всех оставшихся сил, с дикой, животной яростью загнанного зверя, так, как никогда в жизни ничего не сжимала — вкладывая в этот укус всю боль, весь страх, всю мерзость этого вечера.

Во рту мгновенно становится горячо, густо и омерзительно солоно. Металлический вкус крови заливает язык.

Над ухом разрывается дикий, нечеловеческий вопль — высокий, срывающийся на визг, совершенно не похожий на голос того уверенного хозяина жизни, который только что сидел в кресле. Каневский мгновенно шарахается назад, отдирая меня от себя с такой силой, будто я раскалённый уголь. Меня отшвыривает в сторону, я падаю на бок, ударяясь плечом о ножку кресла, и захлёбываюсь кашлем.

Горло дерет. Я давлюсь собственной и чужой кровью, брызгая слюной, и исторгаю её наружу, сплёвывая прямо на ворс роскошного ковра. Кровь везде. На моих дрожащих пальцах, на подбородке, тонкими струйками стекает по голой груди, капает на паркет.

Каневский катается по полу в нескольких шагах от меня, скрючившись в три погибели, зажав пах обеими руками. Его белоснежная рубашка в районе живота и паха мгновенно пропитывается тёмным, расползающимся пятном. Дорогой ковёр вокруг него становится багровым.

— Сука!.. — он воет, захлёбываясь собственной слюной и булькающей болью, лица почти не видно за волосами. — Тварь конченая!.. Хантер! Убей её! Убей эту грёбаную суку, застрели!

Я судорожно, на четвереньках отползаю назад, пока спина с размаху не упирается в ножку тяжёлого кресла. Поднимаю затуманенный, липкий от слёз взгляд.

Хантер стоит ровно там же, где стоял. Не сдвинулся ни на миллиметр. Руки по-прежнему в карманах. Смотрит.

Только не на меня. На корчившегося в луже крови босса.

Каневский из последних сил цепляется окровавленными пальцами за ворс ковра, подтягивая своё обмякшее тело к туфлям Хантера, оставляя за собой жирный алый след. Тянет дрожащую руку вверх.

— Ты… оглох?.. — хрипит он, выплёвывая сгустки крови. — Убей её, я приказываю! Сынок… Кончи её!

В этот момент в массивную д