Тьма любит меня

– Выходи, – прозвучал его голос. Он не кричал, но эти два слова прозвучали как стальной приказ, не терпящий возражений.

Прежде чем я успела что-либо сообразить, он схватил меня за руку выше локтя и буквально выдернул из салона. Его пальцы впились в плоть с такой силой, что я вскрикнула от боли. Следом, с диким рёвом, выскочил из машины Кирилл.

На земле, в пятне света от фар, без сознания лежал Артём. Его лицо уже было залито кровью из носа. Но Ваня, не выпуская моей руки, сделал шаг вперёд. В другой его руке я с ужасом разглядела увесистую палку с обломанным, острым концом. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, он занёс руку и с коротким, страшным свистом нанёс удар. Острый конец вонзился в лицо Артёма с отвратительным хрустом. Ещё удар. И ещё. Это было не избиение – это была методичная, безжалостная расправа. Я начала кричать, но крик застрял где-то внутри, сдавило горло, воздуха не хватало, мир поплыл перед глазами в кроваво-красных пятнах.

– Что ты делаешь, больной?! Ты его убиваешь!! – заорал Кирилл, бледный от ярости и ужаса.

– Я вас предупреждал!! – рявкнул Ваня в ответ, и его голос уже не был человеческим. В нём звучал низкий, металлический гул, будто говорила сама ночь, сама тьма, что пряталась в лесах этого края. Он ненадолго остановился, повернув к Кириллу своё лицо, и в его глазах, освещённых фарами, не было ничего – ни злобы, ни ярости, лишь пустота, холоднее зимнего неба.

– Да пошёл ты! – выплюнул Кирилл, пытаясь выдать храбрость, которой не было. – Она моя, она уже моя!

– Это правда?! Правда?! – проревел Ваня, и его взгляд, полный этой леденящей пустоты, впился в меня.

Я не могла дышать, просто качала головой, пытаясь отрицать, вырваться, что-то сказать.

И в тот же миг сдавленность в груди исчезла, воздух скопом ворвался в лёгкие, заставив меня судорожно кашлять. Я взглянула на Артёма – он лежал неподвижно, лишь конечности ещё слабо дёргались в предсмертной агонии. По моей спине побежали ледяные мурашки, и мир сузился до этой поляны, до этого кошмара.

– Это правда? – уже тише, но с той же неумолимой силой спросил Ваня, глядя только на меня.

– О какой правде речь?! – закричала я, истерика прорывалась наружу. – Ты убил Артёма!! Ты убил его!

– Если нужно, я убью ещё, – спокойно, как будто обсуждая погоду, произнёс он и указал пальцем на Кирилла. – Может, даже тебя. Или твою семью. Так будет проще.

– Ты больной дебил!! – с рёвом бросился на него Кирилл, забыв обо всём на свете, кроме ярости.

Ваня даже не шелохнулся. Он просто разжал пальцы, и окровавленная палка с глухим стуком упала на землю. Затем он, всё так же держа меня одной рукой, другой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, откинул Кирилла в сторону. Тот отлетел на несколько шагов и тяжело рухнул на землю, сбив дыхание. Я смотрела на Ваню, не в силах понять, что происходит. Кто этот человек? Что за существо скрывается за его лицом? Умру ли я сейчас? Или мне чудом повезёт?

Кирилл, хрипя и кряхтя, поднялся и снова, уже с безумной решимостью обречённого, кинулся в атаку. И снова получил отпор – на этот раз Ваня даже не стал его отталкивать, а просто принял удар кулаком в грудь, будто не почувствовав его, и резким движением запястья снова отправил Кирилла в прах. Тот застонал, катаясь по земле.

Иван всё ещё держал меня. Его хватка была железной, неумолимой. И тогда, поддавшись инстинкту, инстинкту дикого животного, пытающегося умилостивить хищника, я сделала то, чего сама от себя не ожидала. Я повернулась к нему и крепко, изо всех сил обняла, прижалась к его груди, ощущая под щекой холодную ткань его куртки и странное, едва уловимое тепло, исходящее от самого тела.

– Вань, отпусти его, пусть он уезжает. Пожалуйста. Мне страшно, – зашептала я, и мои пальцы сами потянулись к его затылку. Я начала гладить его волосы, мягкие и густые, запустила пальцы в его шевелюру. Он запрокинул голову, и из его горла вырвался низкий, стонущий звук – звук удовольствия, странного и пугающего.

Кирилл, тем временем, поднимался, пошатываясь, с земли. Его взгляд упал на неподвижное, изуродованное тело Артёма, лежащее в тёмной, почти чёрной луже. Ужас, чистейший, животный ужас отразился на его лице.

Ваня резко опустил голову, его губы почти коснулись моего уха.

– Уходи. Пока не поздно.

Больше не нужно было повторять. Кирилл, хромая и спотыкаясь, рванулся к машине, впрыгнул внутрь, и через секунду двигатель взревел. Машина с визгом шин развернулась на узкой поляне, осветив на мгновение фаро́ми жуткую сцену: тело Артёма, уже не похожее на человека, просто бесформенную массу в кровавой грязи. Я чуть не потеряла сознание, мой желудок сжался в тугой узел.

Машина Кирилла исчезла в темноте, и наступила тишина, ещё более страшная, чем предыдущий шум. Иван медленно повернулся ко мне, всё ещё не отпуская руку.

– Тебе его жалко? – спросил он. Его голос снова был почти обычным, лишь с лёгкой хрипотцой, но глаза… глаза были по-прежнему пустыми и тёмными, как два бездонных колодца.

Я не могла произнести ни слова. Казалось, язык прилип к нёбу. Он повернулся и повёл меня прочь, вглубь леса, в направлении, противоположном дому. Под ногами хрустели ветки, в лицо бились мокрые от ночной сырости папоротники. Я шла, ничего не соображая, в состоянии шока, механически переставляя ноги. События последних минут крутились в голове бессвязным, ужасным кадром.

– Вань, ты куда меня ведёшь? Отведи меня домой… – наконец выдавила я, голос мой был тихим и прерывистым. – Нужно… нужно скорую вызвать Артёму. Может, он ещё…

– Ему уже не поможет скорая, – перебил он меня, и в его тоне не было ни сожаления, ни сомнения. Лишь констатация факта. Ужасного, окончательного факта.

– Вань, ты… ты меня хочешь убить? Я ничего не… я никому не скажу, я…

– Пришли, – снова перебил он, и на этот раз в его голосе прозвучала странная, почти торжественная нота.

Мы вышли на край обширного, топкого болота. Влажный, тяжёлый воздух пах тиной, гниющими растениями и чем-то ещё, древним и затхлым. Луна, выглянувшая из-за туч, серебрила жутковатую гладь чёрной воды и чахлые, кривые деревца. Это место было воплощением забытья и смерти.

И тут во мне что-то надломилось. Вся накопившаяся за вечер, за все эти недели, смесь ужаса, отчаяния и парадоксального чувства, что только он, это чудовище в облике парня, может сейчас быть моей защитой, вырвалась наружу.

– Прости меня, Вань, – прошептала я, и слёзы, наконец, хлынули из глаз. Я прижалась к нему со всей силы, вцепившись в его куртку, как утопающий хватается за соломинку.

Не помню, что было дальше. Сознание поплыло, мир завертелся, и я, кажется, потеряла его, погрузившись в чёрную, беззвёздную пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни этих жутких глаз.

Глава 15: Ложь во спасение и тень у порога

Сон. Я спала в своей комнате на кровати и открыла глаза, а на меня с потолка падают зеркала. Десятки тяжелых, толстых стекол, сверкающих в лунном свете, обрушиваются вниз с глухим грохотом. Я лежу и не шевелюсь, парализованная ужасом, боясь пошевелиться и быть порезанной острыми осколками, которые разлетаются во все стороны, вонзаясь в матрас вокруг меня. Одно из них падает прямо на грудь, и я чувствую, как холодное стекло впивается в кожу, но боли нет – лишь леденящее прикосновение и осознание неминуемой гибели. И от этого укола, от этого ощущения нереальной, но такой яркой угрозы, я проснулась, вздрогнув всем телом.

Сердце колотилось, как бешеное, одеяло было сброшено на пол. Открыла глаза – я действительно находилась в своей комнате. Утро уже вступило в свои права, и косые лучи солнца пробивались сквозь щели в шторах, освещая знакомые стены, потолок без зеркал и беспорядок на столе. Как я попала домой? В памяти был лишь обрывок: болото, запах тины, его руки и затем – чёрная, бездонная пустота. Ничего не помнила о пути назад. Может, это и правда был лишь кошмар? Весь тот ужас с Артёмом и Кириллом… Может, моё воображение, подогретое страхом перед Ваней и рассказами о доме, разыграло такую жуткую сцену?

Я быстро переоделась, даже не захотела расчесывать спутанные после беспокойного сна волосы, и, движимая необъяснимым импульсом, побежала на улицу, к тому месту в лесу, где вчера… где, по моему «сну», должно было лежать тело. Мне нужно было убедиться.

Выбежав из дома, я с ходу наткнулась на неожиданное зрелище: у нашего крыльца стояла полицейская машина, серая и неуклюжая, резко контрастирующая с деревенским пейзажем. Сердце ёкнуло, но я, не останавливаясь, промчалась мимо, в сторону леса. Прибежав на поляну, где всё должно было быть, я обнаружила… ничего. Ни крови, ни следов борьбы, ни обломанной палки. Трава была немного примята в одном месте, но это могло быть от чего угодно – от кабанов, от гулявших здесь же людей. Лишь запах хвои, влажной земли и утренней свежести витал в воздухе. Ничего, абсолютно ничего не напоминало о ночном кошмаре. Облегчение, смешанное с новой, ещё более странной тревогой, накатило на меня. Я стояла, переводя дыхание, и не знала, чему верить – своей памяти или этой пустой, безмятежной поляне.

Направилась обратно домой, уже медленнее, пытаясь привести в порядок мысли. На крыльце дома Вани теперь, помимо полицейской машины, стояла кучка людей: Ваня, его родители – Ирина Витальевна и Павел Сергеевич, – и двое мужчин в форме – участковый и его помощник. Мои родители, судя по всему, были где-то внутри. Ваня, заметив меня, помахал рукой, жестом приглашая подойти. Его лицо было спокойным, даже слегка утомлённым, как у человека, которого зря оторвали от дел. Я, чувствуя себя абсолютно потерянной, покорно пошла к ним.

Ваня, как только я приблизилась, чуть приобнял меня за плечи, и его прикосновение было одновременно и успокаивающим, и заставляющим внутренне содрогнуться.

– Любочка, – дрогнувшим голосом начала мама Ивана, выглянувшая из-за двери. Её лицо было бледным, глаза красными от слёз или бессонницы. – Скажи… ты была с Ваней этой ночью?

Из гостиной доносился взволнованный голос отца: «Да как они могли?! Такого просто не может быть! На моего сына хотят повесить то, чего он не совершал!» Он ходил взад-вперёд за входной дверью, его тень мелькала в проёме.

Иван прижал меня к себе чуть сильнее, будто защищая, и на мгновение повернулся ко мне. На его губах промелькнула быстрая, едва уловимая, загадочная улыбка – не радостная, а скорее… торжествующая? Знающая? И тогда я, не думая, повинуясь какому-то древнему инстинкту самосохранения или под гипнозом этой улыбки, ляпнула:

– Да, он был со мной.

Родители Ванины – с шумным облегчением выдохнули. Мама его даже рукой провела по лицу, смахивая непрошеные слёзы и перекрестилась.

Но расслабляться было рано. Участковый, мужчина лет пятидесяти с усталым, недоверчивым лицом, шагнул вперёд.

– Вы были вдвоём? – спросил он грубо, вглядываясь в меня так, будто пытался обнаружить ложь прямо на моей коже.

– Да. Только я и он, – ответила я, стараясь смотреть прямо.

– И прямо всю ночь были вдвоём? И он никуда не уходил? – продолжал допрос участковый, записывая что-то в блокнот.

– Нет. Не уходил, – произнесла я резко, почти отрывисто, и сама удивилась, как уверенно прозвучали слова.

Участковый посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, затем перевёл его на Ваню, на его родителей.

– Вы, – он ткнул пальцем в сторону Ивана и его семьи, – не покидаете село, пока идёт следствие. Понятно?

Павел Сергеевич кивнул, хмуро сжав губы.

– А что случилось-то? – спросила я, делая вид, что ничего не знаю. Внутри всё сжалось в комок.

– Человек пропал. И есть свидетель, – отрывисто пояснил помощник участкового, молодой парень, который всё время старался выглядеть суровее, чем был.

Как только полицейские, кивнув на прощание, уселись в свою машину и скрылись в облаке пыли, атмосфера сразу изменилась. Напряжение спало, сменившись растерянностью и тихим ужасом перед тем, что только что произошло.

Иван, всё ещё стоя рядом, наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и прошептал так тихо, что услышала только я:

– Зря я его отпустил. Надо было тоже…

Я вздрогнула и резко повернулась к нему. И столкнулась с его глазами. Они были заполнены той самой непроглядной тьмой, которую я видела в лесу. Не полностью – зрачки были просто неестественно широкими, чёрными, поглощающими свет. Я дрогнула и отступила на шаг.

Но тут раздался голос Ирины Витальевны, вернувшей нас к бытовой реальности:

– Заходи, Люба, пообедай с нами. Твои все уехали в город, будить тебя не стали, а нас попросили приглядеть за тобой. Не переживай, они завтра вернутся. Кстати… мама тебе где-то там записку оставила. Забыла… где…

– Можешь даже переночевать, если тебе страшно одной, – тут же предложил Ваня, и его голос снова стал обычным, заботливым, а в глазах не осталось и намёка на черноту.

– Да, да, конечно, и ночуй у нас, – подхватила Ирина Витальевна, улыбаясь, но в её улыбке читалась тревога.

Павел Сергеевич, всё ещё негодующий, качал головой:

– Как они могли подумать на тебя, Иван?! Это точно недоразумение, и полиция во всём разберётся!

– Конечно, разберётся! Ваня и мухи не обидит, – с непоколебимой верой в сына произнесла Ирина Витальевна.

А на лице Вани в этот миг вновь появилась та самая загадочная, едва уловимая улыбка, от которой по спине пробежали мурашки. Мы, как по команде, направились за Ириной Витальевной на кухню. Обед прошёл в странной, натянутой атмосфере. Я ела автоматически, почти не чувствуя вкуса, мыслями возвращаясь к пустой поляне и тёмным глазам Ивана.

– Спасибо. Было очень вкусно. Я пойду домой, – сказала я, вставая.

– Я с тобой, провожу тебя, – тут же предложил Ваня.

– Идите… – кивнула Ирина Витальевна, но провожала нас взглядом, полным непонятной тревоги. И когда мы вышли за порог, я успела уловить обрывок её шёпота Павлу Сергеевичу: «Ты думаешь, что?..» И его сдавленный ответ: «Помолчи… а то услышит.»

Зайдя в пустой, непривычно тихий дом, мы остались наедине.

– Спасибо, что проводил. Можешь идти, – сказала я, стараясь говорить твёрдо, но голос подвёл.

– Я хочу остаться, – просто заявил Ваня, и в его тоне не было просьбы.

Я, не отвечая, направилась на кухню, будто ища спасения в бытовых мелочах. На столе действительно обнаружила записку, написанную маминым почерком:

«Люба, мы поехали в город к тёте Оле, её положили в больницу, проведаем её и завтра вернёмся. Решили тебя не будить, ты поздно пришла. Если что, обращайся к Ирине Витальевне. Я её предупредила уже. Целуем, мама.»

Я стояла, сжимая в руках этот клочок бумаги, ощущая, как одиночество и страх накатывают новой волной. И тут его голос прозвучал прямо за спиной, заставив вздрогнуть:

– Сегодня вся ночь наша.

Я обернулась.

– Не наша, Вань. Не наша, – прошептала я, глядя в пол. – Ты убил человека.

– А что тогда участковому не сказала? – спросил он тихо, беззлобно, как будто спрашивал о погоде.

– Не знаю… – честно ответила я, потому что и правда не знала. Почему я покрыла его? Из страха? Из какой-то искривлённой благодарности, что он не тронул меня? Или потому, что в этой истории уже не было правых и виноватых, а была лишь тёмная, вязкая пучина, в которую мы все проваливались?

– А я знаю… – протяжно произнёс Ваня, и в его голосе вновь зазвучали странные, чужие обертоны. – Ты моя-я, и это уже знаешь сама. Просто смирись с этим, и всё будет хо-ро-шо.

Его слова повисли в воздухе тяжёлым, сладковатым обещанием, от которого становилось не по себе. В этот момент раздался резкий стук в дверь, заставивший нас обоих вздрогнуть. Я, почти побежала открывать, как на пороге увидела Полину. Она держала на руках пушистую серую кошку, которая мурлыкала, довольно прикрыв глаза.

– Привет! – начала Полина, но не успела закончить.

Кошка, едва завидев Ивана, стоящего в глубине гостиной, внезапно выгнула спину, зашипела, вырвалась из её рук, царапнув Полину по руке в прыжке, и шмыгнула в гостиную.

– Ой! Что с ней? Всю дорогу была такая спокойная! – удивилась Полина, осматривая царапины.

– Иди, обработай в ванной, промой с мылом под проточной водой, – автоматически сказала я, глядя вслед убежавшему животному. Звери чувствуют, пронеслось в голове. Они чувствуют то, чего не видят люди.

Полина зашла в ванную, и через минуту вернулась, промокая руку краем футболки. Её взгляд сразу же стал напряжённым, вопрошающим. Она посмотрела на Ивана, потом на меня.

– Что произошло ночью, после того как меня отвезли домой? – спросила она прямо, прикусив нижнюю губу. В её голосе не было обычной весёлости, лишь тревога и подозрение.

– Ничего не произошло, – тут же, ровным голосом ответил Ваня.

– А тогда почему полиция спрашивает про тебя? – не отступала Полина.

– Ошибка какая-то, – пожал он плечами.

Наступило тягостное молчание. Я, чтобы его разрядить, предложила:

– Может, чаю?

– А может, правду?! – вдруг взорвалась Полина. – Какой нахрен чай в такие моменты!!

– Какую правду, Полин? – спросила я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.

– Ну, например, как меня отвезли, а ты как-то оказалась с Ваней! – выпалила она.

– А кто тебе такое сказал? – захлопала я глазами, делая вид, что удивлена.

– Да уже не первый человек говорил! А изначально участковый сказал!

Ваня, не дожидаясь моей реакции, спокойно вступил:

– Да, мы были вместе. Мне не спалось, я вышел во двор и увидел, как Люба идёт домой. Окрикнул её, и мы до позна были вместе. – Он говорил так убедительно, так просто, что даже я на миг поверила в эту версию.

Полина смягчилась в лице, смотря на Ивана. Но недоверие не ушло полностью.

– Что делали? – спросила она, уже тише.

– Просто болтали, – ответил Ваня и посмотрел в мою сторону, будто предлагая подтвердить.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Лгать подруге было невыносимо горько.

– А куда твои родители уехали в выходной день? – перевела тему Полина, всё ещё изучая наши лица.

– К тёте Оле в город, завтра приедут.

– О, как хорошо! – в её голосе вновь пробилась искорка обычной жизнерадостности. – Значит, сегодня всю ночь гуляем?!

– Нет, – снова вступил Ваня. – Сегодня она ночует у меня.

– Как у тебя?! – заикаясь от неожиданности, пробормотала Полина.

– Мама попросила Ирину Витальевну за мной приглядеть. Что я могу сделать? – сказала я, опустив глаза. Грусть от собственной лжи сдавила горло.

Полина смотрела на нас, и на её лице отразилась целая гамма чувств: ревность, обида, беспокойство, растерянность. Всё переплелось в один тяжёлый клубок.

– Я… я хочу сейчас заняться уборкой, чтобы к приезду родителей всё блестело, – сказала я, пытаясь закончить этот невыносимый разговор.

– Ладно, я тогда пойду, – сдалась наконец Полина, но в её покорности чувствовалась обида. – Если надумаете, звоните.

Она ушла, не оглядываясь. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В доме снова воцарилась тишина, теперь уже отягощённая нашим молчанием. Я принялась за уборку с каким-то исступлённым рвением, пытаясь физическим трудом смыть с себя и грязь лжи, и ужас прошлой ночи, и всё нарастающее чувство ловушки. Я мыла, протирала, складывала, не обращая внимания на Ваню, который сидел в гостиной, молча наблюдая за мной. Его присутствие чувствовалось каждой клеточкой кожи – тяжёлое, неотвратимое.

Мне оставалось доделать ещё немного, когда я обнаружила, что Вани нет в гостиной. «Ушёл», – с облегчением подумала я и продолжила уборку, стараясь не думать ни о чём. После того как всё было закончено и я наконец оценила свой труд – чистый, сияющий в лучах заходящего солнца дом, – я почувствовала смертельную усталость. Пошла принять душ, смывая с себя и пот, и пыль, и часть этого тяжкого дня. Обернувшись большим махровым полотенцем, я поднялась в свою комнату, мечтая только об одном – рухнуть на кровать и забыться в сне, в котором не будет ни зеркал, ни тёмных глаз, ни лжи.

Глава 16: Прикосновения тьмы и ночной гость

Распахнув дверь в свою комнату после душа, я замерла на пороге. На моей кровати, вполоборота ко входу, лежал Ваня. Он не спал, а просто лежал, уставившись в потолок, будто ждал. Увидев меня, он медленно, с кошачьей грацией поднялся и направился ко мне. Я, всё ещё обернутая в большое полотенце, с мокрыми волосами, инстинктивно отступила к шкафу, судорожно начиная рыться в нём в поисках одежды, чтобы хоть как-то восстановить границы своего личного пространства.

Но он уже был рядом. Его руки поднялись и легли мне на плечи, скользнули по мокрой от воды коже к спине, и пальцы коснулись неровных, шершавых рубцов – вечных свидетельств прошлого, которые я так тщательно скрывала.

– Не трогай меня, – вырвалось у меня, голос прозвучал резко, но с ноткой непроизвольного страха.

Он не просто не послушался – он действовал молниеносно. Резко развернул меня к себе лицом. От неожиданности и его силы пальцы разжались, и вещи, которые я пыталась удержать, вместе с полотенцем, удерживавшимся на мне лишь чудом, соскользнули на пол с тихим шуршанием. Я оказалась обнажённой перед ним, беззащитной и абсолютно униженной.

– Вань… – успела я прошептать, но дальше слов не было.

Он окинул меня быстрым, всепоглощающим взглядом, и этот взгляд пригвоздил меня к месту. Затем его глаза впились в мои губы, и он поцеловал меня. Жёстко, властно, без тени вопроса. Я стала скулить, как загнанная собачонка, и отчаянно пытаться оттолкнуть его, бить ладонями по его груди и плечам. Но это было как биться о каменную стену – его тело казалось монолитным, непробиваемым. Он не обращал внимания на моё сопротивление, будто его вообще не существовало. «Я голая, блин, хуже не придумаешь», – металась мысль в панике, пока он, легко подхватив меня на руки, отнес к кровати.

Мы оказались на простынях, и он лёг на меня, всем своим весом прижимая к матрасу. Его поцелуи сместились с губ на шею, затем на грудь. Они были жадными, исследующими, полными какого-то дикого, первобытного влечения. И странное дело – сквозь страх, сквозь унижение и гнев во мне вдруг зашевелилось что-то ещё. Какая-то тёмная, запретная искра, какое-то признание его силы, его одержимости. Я ощущала эмоции, которых у меня никогда не было – смесь животного страха и столь же животного, почти мистического возбуждения. Это было ужасно и порочно, и я ненавидела себя за эту слабость, но не могла заставить своё тело перестать отзываться на его прикосновения дрожью.

И вдруг он резко прервался. Замер. Поднял голову и уставился куда-то за мою спину, в сторону стены. Его тело напряглось. Я, всё ещё пытаясь отдышаться, с трудом задрала голову, чтобы посмотреть, куда он так пристально смотрит. Там висело одно из немногих оставшихся зеркал, большое, в резной раме, отражавшее в полумраке комнаты нашу с ним переплетённую фигуру на кровати.

Он начал медленно качать головой из стороны в сторону, будто отрицая что-то, будто споря с кем-то невидимым. Я в ужасе смотрела на него, не смея пошевелиться, не смея издать звук. И тогда его глаза – те самые голубые, человеческие глаза – начали меняться. Их заволокло, будто тучей, тёмной, непроницаемой дымкой. Зрачки расширились, поглотив радужку, и в них не осталось ничего, кроме пустоты и ночи. Он смотрел не на меня, а в зеркало, в наше с ним отражение, и в его взгляде была какая-то нечеловеческая ярость, ревность или… узнавание?