Агнесса. Тайна сердца. Книга первая

Вошла Агнесса в капоте и домашних туфлях, пока еще небрежно причесанная, со слегка припухшими губами и веками.

— О, мама! Доброе утро!

Мальчик выглядел до крайности возбужденным, и женщина подумала, что у него слишком мало впечатлений. Не надо, чтобы он замыкался в своем мире, иначе когда-то ему покажется, будто жизненное пространство чересчур велико, а то, что люди вокруг слишком разные, окажется неприятным открытием. Присев на корточки, Агнесса поправила одежду сына.

— Я отпускаю тебя, но буду волноваться. И еще я должна предупредить тебя, Джек. Пожалуйста, не спрашивай у своего, — она запнулась, — друга, есть ли у него дети.

— Почему?

— Потому что не надо лезть в чужую жизнь.

Агнесса не хотела видеться с Рэндаллом Эвансом, и корзину взялась донести Терри. Черная юбка, серая в белую крапинку блузка, собранные в тугой узел волосы с сильной проседью, не запоминающееся, невыразительное лицо — она выглядела бедной жительницей предместий. Идущий рядом с ней мальчик, который нес на руках щенка, то и дело поднимал голову и смотрел на небо.

— Терри, сегодня хорошая погода?

— Я считаю, дождя не будет.

Джек облегченно вздохнул.

— Рэн сказал, что пикник под зонтиком — это смешно.

— Вижу, твой Рэн большой шутник, — проворчала Терри.

Она вспоминала разговор с Агнессой, которая сказала:

— Я понимаю, что моему сыну не хватает мужского внимания, и хорошо, если этот Эванс порядочный человек. Ведь на его месте мог оказаться кто-то совсем другой.

— Он не вашего круга, барышня, — заметила Терри, и Агнесса невесело рассмеялась.

— Какой такой «мой» круг!

Терри было известно, что после печально известного бегства из дома барышне довелось познать суровые, даже жестокие обычаи золотых приисков, жить среди закаленных лишениями людей, которые привыкли рисковать, как своими, так и чужими судьбами, чьи действия зачастую было невозможно предугадать. Неутомимые и стойкие, они оценивали человека не по происхождению и наличию связей, а по характеру и поступкам. Терри сама в грош не ставила всю эту светскую мишуру, и единственным человеком из пресловутого «круга», которого она уважала, был Орвил Лемб. В ее глазах он олицетворял тот немыслимо ценный приз, который Агнесса Митчелл попросту потеряла. А ведь этот человек умел даже неблаговидный с точки зрения общества поступок обращать во благо себе и другим.

Берег выглядел пустынным, но ребенок ни капли не волновался, он будто знал, что так надо, и был уверен, что его друг придет. Мужчина появился из кустов, словно из укрытия, и Терри посетило неприятное чувство. Агнесса не желала проникаться его трагедией, и Терри вполне разделяла мнение своей барышни. Агнесса рассказывала, что этот человек очень беден. Однако, на взгляд Терри, бедность бывает всякой. Между бродягой, оборванцем, ничтожным опустившимся человеком и тем, кто все же пытается сохранить достоинство, есть разница. Еще барышня упоминала о том, что видела в его жилище книги и что он грамотно пишет. И все же Рэндалл Эванс напрасно вторгался в их жизнь.

— Вот. — Терри поставила корзину на землю. — И знайте, что я не одобряю ваших затей.

— Разве вы не поняли, что я не причиню этому ребенку никакого вреда?

— Телесного может быть. Но я говорю о другом. Вы думаете о себе, а не о Джеке.

— О нем я тоже думаю.

Сегодня Рэндалл Эванс, по крайней мере, был общительнее. Сейчас он не выглядел человеком, смысл и содержание жизни которого навсегда утрачены.

— Мы с вами не встречались раньше? — спросила Терри, не в силах избавиться от навязчивого ощущения, которое граничило с предчувствием беды.

— Я вас никогда не видел.

— Я вас вроде бы тоже, но… Впрочем, ладно. Я приду через полтора часа, и, Джек, не сиди на сырой земле.

Мальчик нетерпеливо кивнул. Он явно желал, чтобы Терри поскорее ушла. Женщина расстелила скатерть и вытащила припасы. Ей хотелось подольше понаблюдать за Рэндаллом Эвансом, но тот не двигался и не проявлял никаких эмоций. Когда она ушла, мальчик и мужчина, наконец, вздохнули свободно. Джек уплетал вкусные вещи, которые были в корзине, угощал щенка и оживленно болтал, не замечая, что его взрослый приятель ничего не ест.

— Вы приведете лошадей, как обещали? Моя сестра Джессика умеет ездить верхом.

— Наверняка в дамском седле.

— Она хорошо держится. У нее есть кобыла Лейла. И у другогомальчика тоже, наверное, есть конь.

— А кто это, другоймальчик?

Джек с досадой махнул рукой. Находясь рядом с этим человеком, он испытывал необычное и приятное чувство: они были на равных. Ему захотелось поделиться с ним тем, о чем он ни с кем не говорил.

— Когда он появляется, мне не разрешают спускаться вниз. Зато в последний раз яне позволил ему взглянуть на Дина!

Рэндалл слегка усмехнулся, и эту усмешку нельзя было назвать доброй.

— Тебя что, запирают?

— Нет. Просто мама говорит, чтобы я не выходил из своей комнаты, пока они не уедут.

— Они?

— Мальчик и… тот господин. Джессика тоже приезжает с ними. А иногда одна. Тогда мы с ней гуляем и играем.

— Ты когда-нибудь разговаривал с этим мальчиком?

— Никогда.

— А… с господином?

— Нет, — ответил ребенок и добавил с какой-то недетской иронией: — Мне же нельзя!

— Ты думаешь, этот мальчик плохой?

— Я не знаю. Только не надо ему приезжать. Терри не дает мне попробовать пирог, пока он не поест. У него все появляется в первую очередь, а у меня только потом. Даже собака!

Мужчина задумался. По его лицу пробегали тени противоречивых чувств.

— Тебе не стоит думать о нем плохо, — наконец сказал он. — И этому мальчику не лучше, чем тебе. Ты постоянно живешь со своей мамой, а он только навещает ее. И даже если у него уже есть лошадь, он наверняка ездит лишь по дорожкам своего сада.

— А где буду ездить я?

— Где захочешь. Для кого-то верховая езда — развлечение, другие могут понять, что значит, когда твоя жизнь зависит от лошади.

— Трудно научиться? — с надеждой спросил Джек.

— Для кого как. Это сложно объяснить. Просто надо попробовать и почувствовать.

— Я не испугаюсь?

— Посмотрим. В любом случае я тебе помогу.

Ребенок смотрел на мужчину с благоговением и восторгом, так, будто тот обещал ему нечто невиданное. В том мире, где он обитал до сих пор, время текло медленно, сейчас же оно будто неслось вскачь, каждую минуту возникало что-то новое и неожиданное. Доверие Джека к Рэндаллу Эвансу непрерывно росло, и он решил попытаться узнать то, что не давало ему покоя.

— Мама говорила, чтобы… чтобы я не спрашивал, есть ли у вас дети.

Вглядевшись в лицо ребенка, мужчина прочитал в его глазах тайную надежду и ответил:

— Теперь у меня есть ты.

Глава пятнадцатая

После того как прошли последние мероприятия осеннего сезона, Орвил Лемб, Джессика и Джерри отбыли в Европу. Они путешествовали со всем доступным им комфортом, а потому увидели немало необычного и нового.

Спектакль состоялся, и Дженнифер Хейфорд в роли Джульетты подтвердила титул самой красивой девушки в городе, хотя, по мнению Алисон Кавер, Мерилин Коупер и Джессики Лемб, она играла не героиню трагедии Шекспира, а саму себя. При этом Алисон и Мерилин негодовали, а Джессика оставалась спокойной.

— Каждой позой, движением, словом она говорила только одно: «Я неотразима!» Что значит «подтвердила титул»? Нахлобучила его, как шляпу, и носит! Это называется самопровозглашением.

— Перестаньте, девочки. Играла она неважно, но звание первой красавицы заслужила.

— Чем? Деньгами своего папочки?

— Когда говорят о папочкиных деньгах, чаще всего имеют в виду меня, — заметила Джессика.

Ей не терпелось хотя бы на время избавиться от всего этого, поэтому она охотно и быстро собрала вещи, при этом упаковала и то, что не было предназначено для чужих глаз. На прощание Агнесса обняла дочь и пожелала ей счастливой поездки. Она улыбалась, а вот с Джерри простилась со слезами, которые не смогла сдержать.

Джессика с первого взгляда полюбила прибежище женских чар, легкого кокетства, изящного щегольства, обитель художников, музыкантов, поэтов. Вместе с тем она чувствовала, что Париж не дастся ей просто так, что предстоит выдержать какое-то испытание, своеобразный экзамен.

В первое же утро, когда она, проснувшись, увидела, что потолок озарился теплым светом, Джессика с нетерпением раздвинула шторы и распахнула окна. Веселый отблеск стекол, тусклое серебро облаков, туманная вода — все это радовало глаз. Нараставший гул площадей, утренний шорох улиц, одиночные голоса и звонки сливались в единую песню. Вскоре она обожала этот город, его ночи с сокрытыми в них тайнами, неумолчным гулом, загадочным светом фонарей. С нежно розовеющим заревом, непроницаемыми маслянистыми водами Сены, мощеными улочками, прелестными кафе, от которых веяло легкомыслием, всевозможными зданиями, то классически строгими, то с причудливым смешением стилей.

Джессика гуляла и разъезжала по городу вместе с Орвилом и Джерри, а потом они втроем отправились по музеям. Знаменитые на весь мир полотна ошеломили девушку. На их фоне она со своим дерзким творчеством самозванки показалась себе ничтожной маленькой мушкой. Если бы Джессика плохо знала Орвила, она бы подумала, что он привез ее сюда, чтобы она разочаровалась в своих способностях. Озадаченная, притихшая девушка исподволь изучала великие творения, сознавая, что ей никогда не достичь ничего подобного. Тем более она была всего лишь женщиной.

Неделю спустя, немного освоившись, она отпросилась у Орвила прогуляться и отправилась на Монмартр, в квартал Батиньоль, боковые улочки которого облюбовали молодые неизвестные художники, жаждущие завоевать мир. Отсюда же начиналось Сент-Антуанское предместье, где проживала парижская беднота. В тени начавших осыпаться акаций Джессика увидела небольшой пруд, по глади которого скользили лебеди. По влажной земле рассыпались солнечные блики, но в тени было по-осеннему прохладно. В укромных уголках Джессика ощущала себя в своей стихии, она отдыхала от показной роскоши и блеска.

В этот час здесь было мало людей, художники только начали расставлять полотна. Джессика переживала за свой французский, ей не хотелось выглядеть глупой иностранкой, которая забрела сюда неизвестно зачем. Какие-то картины казались ей неинтересными, о других она не могла составить собственное мнение. Решив опираться на первое впечатление и ориентироваться не на познания, а на чувства, она остановилась возле пейзажей молодого художника. На вид ему было лет двадцать, и Джессика подумала, что ей будет проще общаться с тем, кто ближе по возрасту. Ей понравились его этюды, да и сам он выглядел симпатичным: темноволосый и темноглазый, с бледным лицом и красиво очерченным профилем. Она молча стояла и словно чего-то ждала. Видя ее нерешительность, юноша мягко произнес:

— Вы что-то хотели, мадмуазель? Я могу вам помочь?

— Я хотела бы вас спросить… Извините, я неплохо знаю французскую грамматику, но с произношением у меня не так хорошо.

Он склонил голову набок.

— Откуда вы?

— Я американка.

— О, Америка! Страна поисков, путешествий и золотого тельца!

Джессика улыбнулась.

— Я знаю, что Франция лучше.

— Она просто другая. И нас, парижан, редко тянет в другие края. — В этой фразе прозвучала привычная французская гордость.

Молодой человек, не отрываясь, смотрел на девушку. Ее струящиеся из-под синей шляпки блестящие волосы на черной ткани накидки выглядели светлым золотом. Длинные черные перчатки, темно-синяя бархатная юбка, высокие ботинки из тонкой кожи — все указывало на обеспеченное положение. Однако взгляд казался искренним, а лицо — открытым. Юноша недаром был, пусть еще и неопытным, но художником: он заметил не только красоту юной американки, но и ее простоту.

— Ваш акцент прелестен, а вы…

Слегка запрокинув голову, Джессика рассмеялась.

— Не продолжайте, я без того знаю, что вы хотите сказать.

— Как ваше имя? — спросил он, удивленный тем, как быстро она освоилась.

— Джессика Лемб.

— Мадмуазель Лемб, — почтительно произнес молодой художник, — так что вы желали узнать?

— А как зовут вас?

— Поль. Поль Леру.

— Это ваши этюды?

— Да.

Чуть прищурив глаза от солнца, девушка рассматривала пейзажи. Они казались скромными, но в них был неприметный на первый взгляд размах и удивительная неподдельность. Автор этих картин обладал очень точным внутренним зрением, ни одна деталь не была случайной, в этих полотнах все дополняло друг друга.

— Их хорошо покупают?

— Не очень.

— Если позволите, я возьму вот эту и эту картину. Когда я вернусь на родину, они будут напоминать мне о Франции.

Поль прислушался. В ее голосе не было ни нотки фальши. И она не спросила о цене. Молодая богатая американка… Что она здесь делает?

— Благодарю вас. Куда их прислать?

Джессика назвала адрес отеля, где они остановились, и Поль сразу понял, какая пропасть их разделяет. Его квартирка, она же мастерская, была маленькой и бедной. Мутное стекло единственного окошка, старая расшатанная мебель, жестяная ванна в крохотном закутке за дощатой перегородкой. Часто он не успевал вовремя платить за жилье, разрывался между желанием досыта поесть или купить новые кисти и краски.

— У меня есть рисунки, — вдруг сказала Джессика, — и мне бы хотелось, чтобы вы их оценили. В смысле, понравятся они вам или нет.

— Спасибо за доверие, но я не знаток.

— Это неважно. Я вижу, как вы рисуете, и хочу узнать именно ваше мнение.

Она опять не спросила, кто он и учился ли где-то. Вероятно, все это не имело для нее большого значения.

— А кто художник? — поинтересовался Поль.

— Он никому не известен.

— И как я смогу увидеть его картины?

— Давайте где-нибудь встретимся, и я их покажу.

Молодой человек удивился, с какой легкостью эта девушка назначает пусть даже и деловое свидание незнакомому человеку. Она была то ли чересчур наивна, то ли, напротив, слишком уверена в себе. И наверняка привыкла получать все, что ей только захочется, и не знала отказа. Поль не имел обыкновения подчиняться любой просьбе, даже если она исходила от столь очаровательной особы. И все же сказал:

— Хорошо. Люксембургский сад подойдет?

— Да. Сакральное место.

«Вероятно она всюду чувствует себя как дома. И ее нельзя назвать очаровательной, она скорее смущает и ставит в тупик своей прямотой и естественностью», — подумал Поль. Он внимательно присмотрелся к ней. Лет шестнадцать-семнадцать, но выглядит старше. Неопытна, но вдумчива, смелая, но не лишенная застенчивости. Взгляд не пронзительный, но настойчивый и пытливый. Ей было присуще обаяние незаурядности. Молодой художник еще не встречал таких девушек. Поль обратил внимание на ее хотя и тонкие, но гибкие и сильные пальцы. Он мало что знал об Америке, однако слышал, что тамошние люди обладают силой воли, бесшабашностью и бесстрашием. «Доморощенная аристократка», — решил он, но то, что девушка не пытается это скрыть, вызвало в нем уважение и любопытство. Благодаря ее покупке и искренним интересом к его работам день начался хорошо. Джессика… Поль никогда не слышал такого имени.

Когда она удалилась, к молодому художнику подошел его приятель, молодой поэт, который наблюдал за ними издали, но не слышал разговора.

— Что это за птичка, Леру?

— Американка.

— Янки в Париже? Это означает, что у них полно денег!

— Она купила у меня две картины. И даже не спросила, сколько они стоят.

— Если так, можешь взять с нее подороже.

Поль пожал плечами.

— Зачем?

Приятель, которого звали Николя Боннар, немедленно заключил:

— Я всегда говорил, что у человека, которому не нужны деньги, никогда их не будет!

— Мне нужны деньги, но я не хочу никого обманывать.

— Зря. А может, эта американка с толстым кошельком хотела купить не картины, а тебя?

Поль сжал губы и так сверкнул глазами, что Николя попятился.

— Ладно, ладно. Я пошутил. Не желаешь пропустить вечерком по стаканчику красного?

Поль замялся.

— Да я…

— На мели? Ничего, в следующий раз угостишь ты, — сказал приятель и хлопнул его по плечу.

Вечер выдался ненастный, и Орвил с Джессикой и Джерри сидели в номере. Резкий ветер трепал листву, по небу разметались космы пепельных облаков, в окна время от времени били капли дождя, а мостовые и тротуары были усыпаны мокрой осенней листвой.

— Надеюсь, завтра погода не помешает нашим планам, — сказал Орвил.

— А что завтра? — спросил Джерри.

— Думал прокатить вас по Сене. А с тобой,— он посмотрел на Джессику, — пройтись по Рю-де-ля-Пэ.

— Зачем?

— Разве ты не хочешь похвастаться перед подругами парижскими нарядами? — улыбнулся Орвил.

— Да, это было бы интересно, — рассеянно проговорила Джессика и вдруг спросила: — А французы, они какие?

— Разве ты не читала книг, Джесси?

— Читала, но… Папа, я купила две картины, их принесут завтра.

— Какие картины?

— Я была на Монмартре, — призналась девушка. — Мне хотелось посмотреть, как рисуют неизвестные незнаменитые художники, и мне понравились пейзажи одного из них. Правда, я даже не спросила, сколько они стоят.

— Не думаю, что дорого, но ведь ты рисуешь портреты.

— У меня не было цели сравнивать. Просто это будет лучшая память о Париже.

— Лучше нарядов? В этом вся ты, Джесс.

— Я рада, что ты меня понимаешь, — сказала девушка, но сейчас ее волновало другое: поймет ли ее молодой художник по имени Поль Леру?

Глава шестнадцатая

Поскольку погода не собиралась налаживаться, прогулка по Сене была отложена, как и посещение магазинов, но Джессика отправилась в Люксембургский сад, пожаловавшись на то, что ей надоело сидеть в отеле. Она не сказала Орвилу, что собирается встретиться с молодым художником: отец бы встревожился. Он удивился, что ей хочется прогуляться в ненастье, однако не стал препятствовать.

Бронзовые и каменные изваяния, великолепные фонтаны, тишина и покой среди вечной суеты — даже в плохую погоду сад был полон волшебного обаяния, к которому разве что примешивалась нотка обнаженности и светлой грусти. Глядя на статуи королев, Джессика думала о том, насколько печально превратиться в безмолвное изваяние со слепым взором, напоминающее надгробный памятник, мимо которого равнодушно проходит толпа.

Поль Леру ждал ее на уединенной скамейке возле кованой ограды. Было сыро, и он намеревался пригласить девушку в кафе. Ему заплатили даже больше назначенной суммы, что избавило молодого человека от долгов за жилье и позволяло продержаться как минимум до конца месяца. Вчера Джессика не вышла, картины забрал лакей, и он же передал плату, но Поль счел это вполне естественным. Хотя он старался сохранять достоинство пусть бедного, но независимого человека, для нее он был никем, лишь мимолетной прихотью богатой девчонки. Он ожидал, что девушка может не согласиться на его предложение, но она кивнула, и они направились в маленькое кафе. Две чашечки кофе бархатистого темно-шоколадного цвета и тающие во рту пирожные — вот все, за что Поль мог заплатить. Джессика призналась, что уже пробовала улиток, которых прежде никогда не ела, и что ей понравился суп из спаржи. Зная, сколько стоят эти блюда, молодой человек только вздохнул. Они немного поболтали о том о сем, а после Джессика раскрыла альбом и взволнованно произнесла:

— Вот то, о чем я вам говорила.

Поль опасался увидеть нечто бездарное и не знал, как повести себя в этом случае, потому что альбом, скорее всего, принадлежал знакомому девушки. Молодой человек просмотрел рисунки, медленно переворачивая страницу за страницей и ничего не говоря. Он то хмурился, то удивленно приподнимал брови, то слегка прикусывал губу. Поль ни разу не взглянул на Джессику, и она не понимала его реакции. Наконец он спросил, указывая на подпись на женском портрете:

— Что здесь написано? Название рисунка?

— Да. «Неприкаянная».

— Вы можете перевести?

— Мне сложно, но я попробую.

— Беспокойная?

— Не совсем так.

Полуоткрытые губы, взгляд, устремленный мимо зрителя, невидящий, обращенный внутрь, и в то же время пронзительный. Разметавшиеся по плечам волосы…

— Мятущаяся душа?

— Возможно, так лучше, — промолвила Джессика и, не выдержав спросила: — Как вам все это?

— Хорошо. Очень хорошо. Все эти люди не выдуманные, живые. И даже если их породило воображение, художник вдохнул в них душу. Он сопереживает им, понимает их, но оставляет в покое и не стремится вмешаться в их жизнь.

— Почему вы так думаете? — Джессика затаила дыхание.

— У них своя судьба и свой путь. А автор стоит на обочине.

— Должно быть по-другому?

— Думаю, только так. Они сами справятся. Главное, он их заметил. Он творец, но не Господь Бог, и он это знает. — И, посмотрев ей в глаза, спросил: — Чьи это работы?

— Ну, — Джессика замялась, — одного знакомого мне человека.

— Он здесь, в Париже?

— Нет. Он там… дома.

— А с кем вы приехали?

— С отцом и младшим братом.

— Простите, я не желал быть чересчур любопытным. Вы хотели узнать мое мнение, и я вам сказал. Сам я не рисую портреты, но я видел много чужих работ, и они… не такие.

Пытаясь скрыть радость и смущение, Джессика попыталась обратить внимание молодого человека на него самого.

— Почему вы не взялись за портреты? О красоте и своеобразии француженок ходят легенды.

— Но среди них много бедных, несчастных, заблудших…

Голос Поля прозвучал печально, и Джессика подумала, что у него, наверное, есть подруга. Девушка слышала, что многие французские женщины отличаются свободными нравами.

— В литературе то же самое, — увлекшись, продолжал Поль, — кто-то сочиняет стихи, другие пишут прозу, и только некоторым одинаково удается и то, и другое.

— Об этом я не подумала. Я пробовала рисовать пейзажи, но у меня не получилось.

— То есть… вы пробовали?

Джессика поняла, что проговорилась. Она молчала в замешательстве, и молодой человек произнес:

— Вы не просто из Америки, вы откуда-то… Кто вы?

— Я уже говорила. Джессика Лемб.

Забывшись, он схватил ее за руку.

— И это ваши рисунки?!

— Да, — ответила Джессика с таким чувством, словно прыгнула с высокого обрыва. Только так, как бывает во сне, когда прыгаешь, но не разбиваешься, успевая проснуться за мгновенье до смерти. Она осталась жива, и в ней горела надежда.

Поль выпустил ее пальцы, отстранился, откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Я видел, что в этих рисунках есть что-то непонятное для меня, и теперь ясно: это женская рука.

— К сожалению, — вздохнула Джессика, и он возразил:

— Вовсе нет. Женщина чувствует тоньше и видит глубже.

— И все-таки мне не дано стать художницей, — печально промолвила она.

Поль смотрел непонимающе.

— Вы уже художница.

— Никто так не считает. Много ли женщин-художниц вы видели на Монмартре!

— А что вам нужно? Признание, известность? Чтобы ваши работы покупали? Зарабатывать этим деньги?

— Нет.

— Тогда что?

— Я не знаю, — ответила Джессика и вдруг вспомнила слова Орвила: «Ты не хочешь взять то, что лежит у твоих ног. Тебе нужно то, что ты сможешь достать, устремившись наверх. Но желания бывают иллюзорны, как и то, что ты получаешь, если они исполняются».

— Почему вы обратили внимание именно на этот портрет? — спросила она.

— Мне показалось, эта женщина по-особому вам дорога. Вы переживаете за нее, и вам больно.

Джессика поймала себя на мысли, что ощущает присутствие Поля Леру не просто всеми своими нервами и всей кожей, а воспринимает, как нечто угрожающее. Хотя они говорили на разных языках, он прорвался сквозь ее заслоны, обнажил правду ее души. До сей поры это не удавалось никому.

— Да, это так.

— Кто она?

— Моя мама.

— Она… жива?

— Да. Она… осталась в Америке.

— То есть, — осторожно начал Поль, словно ступив на незнакомую тропинку, — у вас есть отец, мать и, как вы сказали, младший брат. Вы приехали в Париж, многое можете себе позволить. Пусть кто-то говорит, что у вас иное предназначение, вы вольны творить и совершенствоваться в этом. Ездить, смотреть, в конце концов, брать уроки живописи.

Джессике стало стыдно.

— Наверное, вы правы… — И наконец спросила: — А у вас есть родные? Вы где-то учились или учитесь? Зарабатываете на жизнь продажей картин?

Поль смутился, а после признался, что это самая большая его мечта. Писать картины, и чтобы это не перекликалось с ремесленничеством. Рассказал, что ему двадцать один год, после школы он занимался самообразованием, проводя время в библиотеке. Что касается живописи, в основном наблюдал, как рисуют другие, запоминал и старался повторить, но так, чтобы это было что-то свое. Посещал классы мастеров, но не часто, потому как за это надо платить. В семье его считают паршивой овцой: отец был мелким лавочником, дед тоже, а Поль стал рисовать, и тогда отец отказался ему помогать и отпустил на вольные хлеба. Сейчас он снимает крохотную комнату, подрабатывает, чем может, но старается делать то, что имеет хоть какое-то отношение к творчеству. Расписывает обои, рисует вензеля. Его клиенты небогаты, поэтому мало платят, порой не вовремя, а то и вовсе обманывают. Он никому не известен и беден, но не теряет надежды. А если и приходится голодать, так это закаляет волю.