Агнесса. Тайна сердца. Книга первая

Глава первая

Большинство людей, которым известна моя история, говорили, что я совершила большую глупость, сама разрушила свою жизнь и жизнь своих близких. Узнать, изменилась я или нет, они смогут, прочитав эту книгу.

Агнесса Митчелл

Дорогие новые читатели! Пожалуйста, обязательно прочитайте краткую (!) предысторию романа https://litnet.com/shrt/PFnX

С некоторых пор Агнессе стало трудно вставать по утрам. Она поджимала колени к груди и лежала, как лежала когда-то в материнской утробе. В настоящем мать оставалась для нее чужой, но тогда, соединенные пуповиной, они составляли единое целое. И порой она грезила о невозможном: вернуться туда, чтобы родиться заново и начать все сначала. Агнесса знала, что когда она поднимется, повседневные дела постепенно вернут ее в привычную колею. Но первый шаг, отрывавший ее от спасительного забвения, был мучителен. Она ощущала боль в районе солнечного сплетения, скорее не физическую, а душевную, которая бывает страшнее телесных терзаний.

В другой комнате почти в то же время каждое утро просыпался ребенок, вылезал из постели и подходил к окну. Кроме ненастных дней, там, за озером, на горизонте словно загорались сотни свечей. Мальчик понимал, что в эти минуты в мире происходит что-то очень важное. Окрестности заливал магический свет, его стрелы пронзали облака, и было трудно не ощутить волшебное и великое единение со всем, что существует на свете, почувствовать, что видишь таинственные врата, вход туда, где ты никогда не бывал и, возможно, не побываешь.

Ребенок коснулся рукой стекла и тут же отдернул пальцы: в это время года рассветы уже были холодными. Тогда он решил спуститься вниз, туда, где топилась печь и было тепло. На плите в кастрюле булькала овсянка. Терри вынимала из печи пирог.

— Проснулся? — не оборачиваясь, произнесла она. — Иди умойся и садись, сейчас позавтракаешь.

Терри редко улыбалась, чаще была строга, но мальчик знал, что она добрая.

Раскрасневшийся от холодной воды, он неловко присел к столу, на который минутой позже женщина водрузила пирог и приготовилась украшать его цукатами. Когда она поставила перед ребенком тарелку с овсянкой, он сказал:

— Я хочу пирога.

Терри подняла глаза.

— Нет, Джек. Не сейчас. Вечером.

— Почему?

В последнее время мальчик все чаще задавал этот вопрос и далеко не всегда вслух. Он знал, что получит пирог, дело было не в этом: он хотел попробовать его первым. Но так никогда не бывало. Ему давали кусок или два-три — сколько захочет, но только после того, как пирог попробует другоймальчик, тот, с кем ему не разрешалось ни видеться, ни разговаривать.

— Потому что нельзя есть прежде, чем не поедят гости.

Гости. Это всегда были мужчина, тот самый мальчик и Джессика. Когда Джессика приезжала одна, она не была гостьей, она становилась его сестрой: читала ему книжки, гуляла с ним в саду, шутила и смеялась, учила его рисовать. Но в эти дни, хотя она и поднималась в комнату, где он терпеливо сидел один, она тоже принадлежала другому миру. И мама, прижимавшая его к себе после того, как они уедут, думала не о нем, а о томмальчике. Чувствуя это, Джек поневоле ощущал себя покинутым и ущербным. В эти дни его мама, Агнесса, всегда была возбужденной и нервной, тогда как в иное время он видел ее другой — задумчивой, грустновато-спокойной. И Джек твердо решил, что сегодня уйдет, куда угодно, но уйдет, не останется в своей комнате в компании игрушек, которые в те минуты казались ему неживыми.

Он покорно и молча съел овсянку. Никто не знал, о чем он думает, точно так же, как никто не станет за ним следить, когда прибудут пресловутые «гости». Зашуршало платье — на кухню вошла мама. У нее был светлый взгляд и вместе с тем лицо уставшего, смирившегося с судьбой человека.

— Доброе утро, милый!

Она легко, почти невесомо коснулась рукой его головы, и то была нежная ласка. Джек был еще слишком мал, чтобы понять, что тогомальчика мама не приветствует так по утрам, а поэтому в чем-то главном обделен именно тот, другой, а не он.

Одним из жестких условий, поставленных Орвилом Лембом, было следующее: дети не должны общаться. Он отказывался принимать тот факт, что Джерри и Джек — единоутробные братья. И вот уже семь лет Агнесса терпела эту пытку. Орвил привозил их общего сына раз в неделю, но Джессика могла приезжать чаще и даже оставаться ночевать. И все-таки ее дом тоже был там, а не здесь.

Все, и мать Агнессы, Аманда Митчелл, и Терри, считали, что если бы она не родила третьего ребенка, Орвил давно бы ее простил. «Преступно рожденное дитя» — она слышала и такие слова, и это было гораздо хуже, чем «дитя, рожденное от преступника». И в глубине души Агнесса не хотела становиться «прощенным изгоем». Но все же она пошла бы на это, только ради Джерри, только ради него.

Несмотря на то, что он так и не вступил во второй брак, что в его жизни была только одна любимая женщина, Орвил не желал ни прощать Агнессу, ни видеть и тем более признавать ребенка, рожденного от соперника. И неважно, что этот соперник вот уже восемь лет как был мертв. Хотя тело так и не нашли, никто не сомневался, что он погиб. У него не было могилы, и иногда Агнесса думала о том, что Джек (отец Джека-младшего) никогда не имел настоящего дома при жизни, и ему не довелось обрести его даже после смерти. Что стало с его душой, оставалось только догадываться. «Однажды я взял в плен твою душу и уже не отпущу», — сказал он когда-то, и она запомнила эти слова. Но он не был дьяволом, он всегда оставался человеком, пусть оступившимся и в чем-то заблудшим. Агнесса никогда не молилась за него, и он ни разу не пришел к ней во сне. Возможно, как и Орвил, он тоже не мог ее за что-то простить, но вот только с ним она уже не имела возможности ничего исправить.

Иногда ей было больно смотреть на Джессику, которая многое унаследовала от внешности своего отца. Тогда как Джек-младший был похож на него разве только чуть-чуть. У мальчика были еекаштановые волосы, прозрачные зеленые глаза в темной окантовке ресниц, тонкий овал лица и… неуловимая с первого взгляда внутренняя ранимость.

Старший Джек не был столь плохим, каким его представляли окружающие, точно так же, как Орвил оказался вовсе не таким всепрощающим, как о нем думали. «Благородный мистер Лемб» — часто говорили о нем люди. Он и был благородным, только именно это возвышающее его благородство, как иногда казалось Агнессе, не давало ему снизойти до некоторых вещей. Все действия бывшего мужа были сознательными и целенаправленными. Он не наказывал ее, он делал то, что считал нужным делать, думая в основном о тех, кто жил в его доме. О ее детях.

Очнувшись от задумчивости, Агнесса взяла с блюдца кофейную чашку, но тут же поняла, что слишком взвинчена, чтобы сделать хотя бы несколько глотков. А присутствие настороженно следящего за ней сына только усугубляло ее состояние.

— Пойду к себе, надо кое-что доделать, — отрывисто произнесла она.

Мальчик тихонько вздохнул. В дни, подобные этому, мать почти не обращала на него внимания, ее мысли витали где-то далеко, и он оказывался предоставленным самому себе.

В своей спальне Агнесса села на кровать и провела руками по волосам, которые без того были гладко причесаны. Женщина знала: спустя несколько минут одиночества ей станет лучше. Этот дом был подобен кокону, защищавшему и вместе с тем ограждавшему ее от действительности. Семь лет прошли словно в застывшем времени, и только дети, которые росли и менялись (и вместе с этим ширилась трагедия, становились непредсказуемыми ее последствия), давали ощутить и понять, что жизнь никогда не стоит на месте.

Менялась мода — она не обращала на это внимания и редко покупала новые платья. Агнесса ни с кем не общалась, она жила в замкнутом мире, жила с младшим сыном и Терри и — от одного до следующего посещения ее дома Орвилом, Джерри и Джессикой.

Однажды Терри, бывшая служанка ее матери, прежде, как и другие, осуждавшая Агнессу, снова приехала к своей барышне, как всегда ее называла, да так и осталась. Она была немолода и одинока, она помогала Агнессе растить Джека, и та больше не услышала от нее ни слова осуждения и видела только поддержку и помощь. Все эти годы в доме обитали две женщины, мальчик, да еще был приходящий ночной сторож, а при необходимости появлялся садовник.

Агнесса знала, что когда за оградой раздастся шорох колес и стук конских копыт, черты ее лица оживут, в глазах вспыхнет свет, а в груди разольется тепло, но ей всегда было трудно пережить несколько часов между утром и полуднем, когда обычно приезжали дети и ее бывший муж.

Около шести лет назад Орвил привез ей документы о разводе, и она подписала их, почти не читая. Хотя их церковный брак оставался в силе, к священникам Орвил не обращался. Бывший муж назначил Агнессе весьма приличное содержание и сделал ее дочь Джессику своей полноправной наследницей. Но ее младшего сына не желал даже видеть и никогда не заговаривал о нем. Агнесса старалась соблюдать правила и, пожалуй, привыкла бы, приспособилась, если бы не Джерри, сын, рожденный ею от Орвила. Ему исполнилось одиннадцать лет, и она не хотела иметь от него секретов. Она желала, чтобы он принимал и любил ее такой, какова она есть, но едва ли это было возможно. Агнесса не знала, что говорил о ней детям Орвил. Даже если и ничего плохого, до них, безусловно, долетали какие-то слухи, неосторожно произнесенные окружающими слова. Да и слуги в доме Орвила наверняка судачили о ней на кухне. Единственной, с кем Агнесса могла поговорить начистоту (кроме Терри), была шестнадцатилетняя Джессика, но дочь вступила в пору сложного возраста, прихода взросления, возможно, первой любви, и женщине не хотелось нагружать ее своими проблемами.

Пока она в сотый раз думала одну и ту же думу и переживала одни и те же чувства, Джек уныло слонялся по кухне, бесцельно трогая, а то и роняя предметы, пока Терри не промолвила, хотя и досадливо, но с долей ласки:

— Погулял бы ты во дворе!

Мальчик послушно вышел за дверь. Он редко возражал взрослым, а со сверстниками ему и вовсе не доводилось общаться. Словно оберегая от чего-то, мать почти никуда его не брала, а может, ей было стыдно показывать его людям. К счастью, в силу возраста он пока не задумывался ни о том, ни о другом.

Внезапно Джека посетила мысль, а вернее сказать, навязчивое желание пойти к озеру. В то время как другоймальчик станет называть егомаму мамой, он, наконец, попадет в то волшебное место, где еще никогда не бывал. Он пойдет на озеро, туда, где каждое утро некто невидимый медленно зажигает небесные огни, а вечером столь же неспешно их гасит. Возможно, этим кем-то был тот, кто дает ответы на все вопросы.

Глава вторая

Выйдя за калитку, которая была открыта, вероятно, в ожидании гостей, Джек побежал. Потом быстро пошел по тропинке мимо пожухлой травы, кустов с уныло облетавшими листьями, но при этом тревожно яркими ягодами. На берегу озера его охватило не то чтобы разочарование, а скорее недоумение. Краски оказались тусклыми, над водой стелилось скрывавшее горизонт марево, песок был усеян торчащими неприглядными и пугающе странными корягами. Воздух пах сыростью и чем-то неприятным. Кажется, водорослями. Джек стоял, сжавшись от ветра, задувавшего под его легкую курточку, однако не хотел уходить. Он словно бросал кому-то вызов, тогда как облака текли и текли в одну сторону, заслоняя пространство и поневоле увлекая его взгляд за собой. Он казался очень маленьким и очень одиноким на этом огромном пустынном берегу.

Джек не знал, сколько прошло времени, когда вдруг услышал за спиной голоса:

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

Он повернулся. На него смотрели мальчишки, их было шестеро, все старше и выше него. Почти каждый держал в руках палку, на лицах застыли усмешки, а их одежда была далеко не такой чистой и аккуратной, как на нем.

— Я сейчас уйду, — прошептал он.

Мальчишки захохотали.

— А кто даст тебе уйти просто так? У тебя мелочь есть?

— Что?

— Ну деньги?

— Нет…

— Тогда мы бросим тебя в воду. Плавать-то ты наверняка не умеешь!

Джек ощутил себя опустошенным, растерянным и очень слабым. Он понимал, что бесполезно кричать и плакать. Кроме него и этих мальчиков здесь никого нет. Между тем страх поднимался откуда-то изнутри, разливался по телу, заставляя его предательски дрожать. Он не представлял, что значит драться, давать отпор. Дома его не наказывали и не ругали, лишь иногда слегка журили, а с другими людьми он не общался. И теперь чья-то грубая воля, как нечто чужеродное, вторгалась в его душу, оставляя там черные следы. Один из мальчишек схватил Джека за рукав и резко дернул.

— Давай, лезь в воду!

Ребенок ощутил себя на краю гибели. Он впервые почувствовал, что означает впасть в безысходность.

— Для начала сами попробуйте эту водичку! Если не хотите, я вам помогу.

Этого никто возгласа не ждал. Из-за кустов вышел человек, мужчина, и направился к ним. Выражение его лица было жестким. В руках он ничего не держал, но едва ли что-то могло понадобиться, чтобы разогнать стайку мальчишек. Их в самом деле как ветром сдуло. Только Джек продолжал стоять, не двигаясь, так, будто его ноги вросли в песок.

— Не бойся, — сказал мужчина и спросил: — Ты заблудился?

Мальчик покачал головой.

— Ты пришел сюда один? — нервно оглядываясь, поинтересовался мужчина.

— Да.

— А твои родные знают, где ты?

— Нет, — наивно признался мальчик.

Человек подошел ближе. Он постарался улыбнуться.

— Как тебя зовут?

— Джек.

Мужчина вздрогнул, на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— А меня Рэндалл. Рэн. Давай я тебя провожу, а то вдруг те шалопаи поджидают тебя где-нибудь по дороге. Ты говоришь, что знаешь, куда идти?

Ребенок кивнул, а потом сказал:

— Это недалеко.

Мужчина не сделал попытки взять мальчика за руку, а просто пошел рядом.

— С чего тебе вздумалось пойти на озеро?

— Потому что я никогда здесь не был.

— Не был на озере, хотя твой дом стоит рядом? — удивился незнакомец, и Джек подумал о том, что иногда то, что находится близко, невозможно достать. Он ответил уклончиво:

— Обычно я гуляю в саду.

— А с кем ты живешь?

— С мамой и с Терри.

— Кем тебе приходится Терри?

— Не знаю, — растерянно ответил Джек, потому что никогда не задавался таким вопросом.

— А братья и сестры у тебя есть?

— Есть сестра, ее зовут Джессика.

— Ты не сказал, что она живет с вами.

— Я не знаю, где она живет, я там не бывал, — промолвил мальчик и на всякий случай добавил: — Но она приезжает к нам.

— Ты с кем-нибудь дружишь?

— Нет.

— Почему?

Джек пожал плечами. Мужчина остановился, потом присел перед ребенком на корточки и заглянул в его глаза, в коих застыло непонимание и какая-то странная печаль.

— Тогда надо завести собаку.

Мальчик сжал губы. Это было его желанием, его давней мечтой. Ему понравилось, что незнакомец так хорошо угадал его мысли, и он проникся к нему невольным доверием.

— Мама против.

— Почему?

— Она говорит, у нее была любимая собака, и ей не хочется заводить другую.

— Та собака умерла?

— Да.

По лицу незнакомца скользнула тень.

— Давно?

— Когда я был маленьким. Я ее не помню. Мне мама рассказывала.

— Тогда все понятно. И все-таки это был пес твоей мамы, а ты вправе завести своего. На лесопилке, где я работаю, есть собаки: месяца два назад у одной из них родилось пять щенков. Ты можешь выбрать любого.

Джек замер. Он представил маленькое теплое бархатистое тельце, шелковистые уши, блестящие глаза. И даже не только представил — он почувствовал это и едва не задохнулся от восторга. Сила притяжения между ребенком и взрослым мгновенно выросла.

— А если мама не позволит?

— Когда ты принесешь щенка домой, она не сможет его выбросить. А если такое все же случится, я заберу его обратно. Только заранее ничего ей не говори.

— А так можно?

Человек, назвавший себя Рэндаллом, вновь улыбнулся, хотя не улыбался уже давно. С каждой фразой он становился все более раскованным.

— А ты попробуй! Приходи завтра к озеру. Или в любой другой день, когда сумеешь незаметно уйти из дома. Я буду тебя ждать. Я смогу приходить, потому что работаю по ночам. Придешь?

Джек не знал, что ответить, поэтому промолчал. Ему было нужно подумать.

— Что вы делаете на лесопилке?

— Слежу, чтобы ничего не украли.

— И у вас есть оружие?

— Конечно.

Поднявшись на ноги, Рэндалл вынул револьвер и показал мальчику. У того загорелись глаза, он прикусил губу и протянул руку.

— Не сейчас, — мягко произнес мужчина. — Он заряжен.

— А вы из него стреляли?

По лицу Рэндалла вновь пробежала тень.

— Нет, — сказал он и добавил: — То есть иногда я просто упражняюсь, чтобы не утратить меткость.

Скрытый смысл этого ответа, по-видимому, был таков: он не стрелял в людей, чего мальчик, разумеется, не уловил. Когда они дошли до поворота, с которого был виден дом, где жил ребенок, мужчина остановился.

— Дальше я не пойду. Так ты придешь завтра, Джек? — В его голосе звучали какие-то странные интонации, особенно когда он произнес имя, но мальчик этого не заметил.

— Я… я не знаю, — растерянно ответил он.

— Я буду ждать, — тихо и в то же время настойчиво повторил мужчина.

Он долго смотрел вслед удаляющемуся ребенку, о чем-то напряженно размышляя, потом повернулся и пошел назад, чтобы вернутся другой дорогой, не проходя мимо дома, в котором обитал Джек, его мать и еще одна женщина, то ли служанка, то ли просто добрый друг этой маленькой семьи.

Глава третья

Ребенок не успел вернуться до приезда «гостей»: у ворот стоял экипаж, и с его подножки спускались мужчина и мальчик. И почему-то с ними не было Джессики. Меньше всего на свете Джек желал встретиться с ними. Он попятился, потом повернул назад и, обогнув ограду, очутился возле задней калитки. Она была заперта, но он перелез через нее и кинулся во двор, надеясь незаметно прошмыгнуть в дом. Однако везение было не на его стороне: прямо у крыльца он столкнулся с другиммальчиком, причем того обнимала мама, обнимала самозабвенно, с любовью. Мужчина просто стоял и глядел на них с непонятным выражением лица. Джека увидели все трое. И тотмальчик посмотрел на него не то чтобы враждебно, но так, как смотрят на какого-то неведомого зверька.

— Агнесса, мы договаривались, — ровным тоном произнес мужчина.

— Что ты тут делаешь? Пожалуйста, поднимись к себе, — строго сказала мама, и Джек вновь почувствовал себя потерянным и чужим. А еще — никому не нужным.

Он бросился в дом, а поэтому не увидел, как в глазах матери блеснули слезы.

— Почему Джесси не приехала? — спросила она Орвила.

— Отправилась на пикник с подругами, — непринужденно произнес тот, а потом добавил: — Она обещала навестить тебя завтра.

Агнесса ощутила укол в сердце. Дочь предпочла встречу с подругами свиданию с ней и с младшим братом. Женщина подняла голову немного выше, и в ее взоре промелькнули независимость и достоинство. Пусть Джессика делает так, как лучше для нее. Она почти взрослая, к тому же в свое время ей довелось пережить и понять не по возрасту много.

Орвил прошел в дом вслед за сыном и бывшей женой. После развода он так никого и не встретил, не полюбил. Выстраивая жизнь словно по какой-то схеме, он понимал, что поступает не совсем правильно, но человек не всегда волен над своими чувствами и поступками. Иногда Орвилу чудилось, будто он оградил свою душу терновником, который не защищает, а только ранит колючками, но не мог ничего поделать. Он вспомнил, как недавно Джессика как бы между прочим обмолвилась: «Все идет к тому, что Джеральд и Джек возненавидят друг друга и станут делить мою мать, как ее когда-то делили ты и он». Джесс была умной. И очень прямой. Он уважал ее за это. И безоглядно любил, как любил бы родную дочь. Просто так, ни за что. Потому что она — это она.

— Ты будешь кофе, Орвил? — спросила Агнесса.

— Да, пожалуй.

— Сейчас Терри подаст.

Коротко поклонившись, та вышла из комнаты. Несмотря на уговоры Агнессы, она никогда не садилась с ними за стол и предпочитала скрываться на кухне.

— Терри испекла твой любимый пирог, — сообщила женщина сыну.

— О, здорово! А представляешь, мама, папа купил мне щенка! — возбужденно произнес Джерри.

Он на время позабыл о другоммальчике, который почти никогда не показывался ему на глаза. Сейчас тот был для Джерри просто досадной помехой на заднем плане его жизни. Агнесса улыбнулась, но, как показалось Орвилу, через силу.

— Породистого?

— Да, фоксхаунда. Джесс тоже была рада.

— Хотя она все еще тоскует по Керби, — вставил Орвил, вспомнив преданного пса, который был с Агнессой и Джессикой, пока не умер от старости.

— Некоторые потери невосполнимы.

Уголок рта Орвила дернулся.

— Я тебя понимаю.

Агнесса проигнорировала его слова. Она говорила с сыном, расспрашивала его о школьных успехах, о друзьях и детских делах. Она знала, что хотя в доме Орвила ему хватает и любви, и внимания, и заботы, не достает ее самой, то есть матери. То же самое можно было сказать и о Джессике. Но дочь понимала причины, а Джерри о них не догадывался. Сколько он ни пытался расспросить об этом отца, мать или сестру, те всякий раз уходили от ответа.

Через некоторое время Орвил выразительно посмотрел на часы.

— Я бы хотела с тобой поговорить, — сказала Агнесса, вставая из-за стола и быстро взглянув на бывшего мужа, а потом ласково обратилась к сыну: — Иди на кухню, поболтай с Терри.

Агнесса и Орвил прошли в соседнюю комнату, и женщина плотно прикрыла дверь. Мужчина молча ждал. Он выглядел таким, как и всегда. Собранным, уверенным, спокойным. Но Агнесса заметила, что в его облике сквозит усталость. Наверное, он получал от жизни куда меньше радости, чем хотел, ожидал и заслуживал.

— Не буду ходить вокруг да около: я намерена отказаться от содержания. Хватит. Пришла пора жить самостоятельно.

Если Орвил и удивился, то не подал виду.

— Не самая лучшая идея, Агнесса. Откуда ты будешь брать деньги?

— Я пойду работать.

Выражение его лица оставалось непроницаемым, но Агнесса знала, о чем думал Орвил. Из-за слухов, которые ходили о ней в городе, слухов о том, что она изменила своему благородному и порядочному мужу непонятно с кем, да еще родила ребенка от любовника, за что была навсегда изгнана из дома, ее никогда не пустят ни на один порог. Да и сам Орвил Лемб не позволит бывшей жене устроиться на какую бы то ни было работу. Потому что это ударит и по его репутации. Таким было общество, к которому он принадлежал и правилам которого был вынужден следовать.

Агнесса прошлась по комнате, потом остановилась, и ее зеленые глаза блеснули. Платье на ней тоже было зеленым, лиф украшала вышивка, наложенная на ткань более темного цвета. Орвил сразу заметил это, потому что он замечал все и всегда. Оделась ли Агнесса так именно к его приезду? Он понимал, что эти еженедельные визиты для нее, с одной стороны, мучительны, а с другой — долгожданны. Но ждала ли она его или только Джерри, он не знал.

— Говоря о работе, я имею в виду не твой круг. И даже не этот город. Я уеду отсюда и поселюсь в другом месте.

— Ты хочешь для тогосвоего сына тяжкой доли?

Агнесса пристально посмотрела ему в глаза.

— А она будет легкой здесь, где никогда и нигде не признают?

Орвил молчал. Этот ребенок всегда был для него бельмом на глазу. Агнесса вспомнила, как несколько лет назад, когда его обида была еще очень свежа и напоминала кровавую рану, он бросил ей в лицо:

— Ты назвала его так, чтобы поиздеваться надо мной? Я должен слышать это имя из твоих уст всю свою жизнь?!

— Это был просто порыв.

Она увидела, как Орвил сжал кулаки, а потом произнес, пожалуй, самые резкие в своей жизни слова:

— Не многовато ли порывов, Агнесса?! Ты же не просто спала со своим Джеком — вы кувыркались в постели! Ладно он, для которого не существовало ни капли морали. Но тебя я считал другой.

Тогда она прорыдала почти всю ночь, но сейчас, вспомнив эти, будто хлещущие по лицу фразы, лишь слегка поморщилась.

— Мне надоело ощущать себя зависимой.

Орвил пожал плечами.

— Тебе прекрасно известно, что я не бедный человек, к тому же не требую от тебя никакого отчета.

— Я не могу всю жизнь нести на себе груз вины. Я желаю отпустить все это и жить дальше.

— Я тоже этого хочу, — искренне произнес Орвил, посмотрел ей в глаза, и Агнесса вдруг ощутила волну полузабытого тепла.