Север, который помнит

Она попробовала якорь. Холод в пальцах был настоящий, свой, под ладонью лежал протёртый бархат подлокотника, и она начала считать. Якорь держал, но еле-еле, из последних сил, и Алиса подумала, что вчера в столовой он ей вообще не понадобился, а сегодня, в тёплом зале, где никому не плохо, его почти не хватает. В этом не было никакой логики, и именно это пугало.

После седьмого номера ведущий объявил восьмой, а после восьмого сразу десятый; никто не спросил про девятый, никто даже не зашептался, зал хлопал вежливо и одинаково. На сцену вышел первокурсник с гитарой, стриженный под машинку, и запел что-то собственного сочинения: про дом, про реку, про мост, который видно из окна кухни. Пел он плохо, но так старательно, что зал его пожалел и хлопал громче, чем он заслуживал. И посреди этих хлопков, на очередном рывке, с какой-то другой станции, кто-то сказал Алисе прямо в ухо, изнутри: «Мам, забери меня отсюда».

Она обернулась. Мальчик во втором ряду, из тех, что пели в хоре, сидел с идеально прямой спиной, хлопал вместе со всеми и улыбался гитаристу, и губы у него не шевелились.

В антракте она ушла; Вера вышла за ней в фойе, где у столика с чаем раздавали по случаю праздника пряники, и там наконец высказала всё, что, видимо, копила с третьего номера, высказала по пунктам, как она высказывала всё на свете:

— Во-первых, вчера в столовой ты сидела с закатанными рукавами, я видела это своими глазами, и не надо мне говорить, что у тебя такой стиль. Во-вторых, сегодня на тебе два свитера и куртка, и губы у тебя синие, а в зале двадцать шесть градусов, я спрашивала у завхоза, он хвастался. Одно с другим не сходится, Алис, вообще никак. В-третьих, если ты заболела, то в медпункт надо идти сегодня, а не в понедельник, когда будет под сорок. Я тебя знаю. Ты будешь ходить, пока не упадёшь, потому что тебе, видите ли, неудобно кого-то беспокоить.

Алиса сказала, что не заболела, и это была правда, по крайней мере насколько она сама могла судить. Она взяла с тарелки два пряника, завернула их в салфетку, пообещала Вере, что пойдёт прямо спать, и вышла на улицу.

Пряники предназначались Кириллу; пройти в мужской корпус без разрешения она не могла, но вахтёрша там была своя, Тамара Павловна, которая держала на столе банку с мёдом и всех без разбору называла «ребятками», и передать через неё что-нибудь съедобное удавалось всегда. Дорога к мужским корпусам шла через весь двор, по расчищенной тропе вдоль теплотрассы. Трасса здесь, как и в городе, тянулась над землёй на бетонных опорах, толстая, в серебристой обмотке, и лежала неподвижно, тускло поблёскивая. Зимой вдоль неё всегда было протоптано больше, чем где-либо ещё на кампусе: люди безотчётно жались к ней, хотя грела она, если разобраться, только птиц, которые сидели на ней летом.

Алиса шла и считала шаги, чтобы не думать о мальчике во втором ряду. Шагов через сто она заметила, что пальцы у неё порозовели, а ещё через сто почувствовала, что под свитером стало тепло и холодный ком под рёбрами тает. К крыльцу мужского корпуса она подошла уже в расстёгнутой куртке. «Теплотрасса», — подумала она и подняла глаза на серебристую трубу над головой: наверное, где-то тут стык или колено, откуда тянет теплом. Она даже протянула руку, но до обмотки не достала.

Тамара Павловна приняла пряники, положила их на тарелку рядом с банкой мёда и сообщила, что Соколов с обеда не выходил и спит сурком. Она к нему заглядывала: лежит в двух свитерах поверх одеяла, а она его ещё и пледом накрыла, потому что мёрзнет, бедный, хотя в комнатах у них двадцать четыре градуса, она сама мерила. Алиса поблагодарила и пошла к себе через двор, так и не застегнув куртку. По дороге она окончательно решила, что всё дело в теплотрассе, что где-то под серебристой обмоткой прохудилась изоляция и надо завтра сказать коменданту, пока трубу не прорвало.

В пятницу утром пол у колонны в столовой был вымыт до блеска. Остальной зал убирали как обычно, наскоро, серой тряпкой, после которой оставались разводы, а здесь линолеум сиял, и в нём отражались лампы. Уборщица с ведром шла вдоль столов и, дойдя до колонны, обогнула это место по дуге. Так же огибали его все остальные, с подносами и без, молча, не сговариваясь и не глядя вниз, словно там разлилась лужа, которой на самом деле не было.

Кирилл сидел за их столом, всё в тех же двух свитерах. Спал он, по его словам, четырнадцать часов кряду и проснулся только оттого, что Тамара Павловна постучала к нему с пряниками. Выглядел он бледнее, чем в среду, но шутил, что выспался на неделю вперёд и теперь может не спать до Нового года, если кому-то нужен ночной сторож. Стоило Алисе сесть напротив, как ей, точно так же, как в среду, стало жарко, и она, сама того не замечая, закатала рукава до локтей. О концерте она рассказала коротко, о девятом номере уложилась в одну фразу. Кирилл дослушал, повертел кружку, стоявшую, как и в среду, ручкой вправо, и заговорил не сразу и совсем не о концерте.

— Я её в понедельник видел, Соню, у трубы, на повороте к клиническому, — сказал он, глядя в чай. — Она стояла и смотрела в стекло, как будто там кино показывают. И у неё тогда ещё оставалась одна нитка. Одна, Алис, на всю академию, на всех, кого она тут знала за пять лет. Тонкая, серая, но живая. И шла она не в корпус и не к кому-нибудь здешнему, а прямо сквозь стекло, наружу, и дальше, так далеко, что я конца не видел. Куда-то на юг или на запад, я не разобрал. Я ещё подумал, надо бы подойти, спросить, как она, — и не подошёл, потому что у меня через пять минут была пара. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Пара, представляешь. Важное дело, нейрофизиология. Ладно, неважно.

И тут же, не переводя дыхания, спросил, что там Вера писала про комнаты в новом корпусе, потому что она прислала ему вчера три сообщения, а он не понял ни одного, там были таблицы.

Алиса смотрела на него, и ей хотелось спросить, давно ли он так видит, так далеко и так подробно. Ещё прошлой зимой Кирилл жаловался, что за пределами одной комнаты нити у него расплываются, как акварель на мокрой бумаге. Но он уже рассуждал о плитах и о блинах, а в глаза ей не смотрел.

Браслет завибрировал посреди завтрака, и на маленьком экране, где обычно светились время и пульс, побежала строка: «Воронова А. Д. — 11:30, адм. корпус, каб. 12. Основание: заявка на расширенную практику». Заявку по направлению «социальная работа и медиация» Алиса отнесла в деканат две недели назад и почти успела о ней забыть. Практика давала доступ к архиву наблюдений клинического корпуса, к живым делам, к настоящим случаям, а не к обезличенным, которые разбирали на семинарах, и Алиса хотела её так сильно, как давно ничего не хотела. Преподаватель медиации любил повторять, что его ремесло не в том, чтобы мирить людей, а в том, чтобы возвращать им слух друг к другу. И Алиса, у которой этот слух был отдельным органом, всякий раз думала, что понимает его буквально: в комнате, где двое не могут договориться, она чувствовала обоих сразу, и обида одного всегда оказывалась испугом другого, только вывернутым наизнанку.

Административный корпус стоял на отшибе, за котельной, и трубой туда было не дойти. Пришлось идти двором, по тропе, которую с утра расчистили на ширину одного человека между двумя стенками снега выше пояса. Было почти одиннадцать, и над сопками на юге только-только наметилась серая полоса, чуть светлее той черноты, что стояла над кампусом в шесть утра: здешний ноябрьский рассвет, короткий, почти оговорка. Алиса шла, и с каждым шагом ей становилось холоднее. Мороз был самый обычный, минус двадцать три, лицо щипало привычно, но холодно было по-другому, словно по дороге с неё одну за другой снимали одежды, которых на ней не было: сперва что-то тёплое с плеч, потом из-под свитера, потом из самой середины груди. У котельной она остановилась, достала свитер тёти Люды и, не снимая куртки, в два приёма натянула его поверх лонгслива, и всё равно вошла в корпус, стуча зубами.

Внутри было сухо и душно, по-чердачному: пахло старой бумагой, пылью, подгорающей на батареях, и кофе из автомата у лестницы. Автомат славился тем, что на какую кнопку ни нажми, наливал одну и ту же коричневую жидкость, и первокурсникам об этом нарочно не говорили, чтобы они открыли это сами. Лампы горели обычные, жёлтые, и после белого света учебных корпусов казалось, будто зашла в чей-то старый дом, где давно не делали ремонта. На дверях вместо имён стояли номера. Двенадцатый оказался в торце коридора на втором этаже, и на стук оттуда сказали «войдите» таким тоном, что Алиса не поняла, пригласили её или просто констатировали факт.

Кабинет был узкий и длинный, с одним окном, на котором были опущены жалюзи, хотя за окном стоял единственный за сутки час, который здесь по привычке называли днём. Верхний свет не горел, светила только настольная лампа с латунным основанием и зелёным стеклянным абажуром, такая, какие показывают в фильмах про библиотеки и про кабинеты следователей. Над дверью висели круглые часы с белым циферблатом. На столе стопки папок, выровненные по краю с какой-то нечеловеческой аккуратностью, кружка с остывшим чаем, затянутым плёнкой, а из-под крайней папки выглядывал угол блистера, в котором не хватало двух таблеток.

За столом сидел человек в чёрном. Алиса видела его и раньше, но ни разу не задумывалась, кто он такой: высокая тёмная фигура в конце коридора, человек, который на общих собраниях стоял у дальней стены, скрестив руки, и уходил раньше, чем кончались речи. Чёрный свитер с высоким горлом под самый подбородок, поверх чёрный пиджак, ни значка, ни бейджа. Лет тридцати или чуть больше; возраст угадывался с трудом, потому что лицо у него было лицом человека, который очень давно устал и свыкся со своей усталостью. Тёмные, коротко стриженные волосы и тёмные глаза, которых он так и не поднял.

И тут Алиса поняла, что не слышит его. Все эти годы, где бы она ни оказалась, от каждого человека рядом что-нибудь шло: от одних сильнее, от других слабее, от серых вроде Матвея едва-едва, как из-за двойной двери, но шло всегда, потому что аффективного выключить нельзя, этому учили с первой же недели. Приглушить можно, отгородиться можно, выключить совсем нельзя. От человека за столом не шло ничего. Ни скуки, ни раздражения, ни любопытства, ни даже усталости, хотя усталость была написана у него на лице. Между ним и ею стояло как будто толстое стекло, такое чистое, что его не заметишь, пока не упрёшься лбом. Рядом с живым человеком было тихо, и Алиса не могла вспомнить, когда с ней такое случалось в последний раз. «Значит, выключить всё-таки можно, — мелькнуло у неё, — только никто не говорил, как и чего это стоит». И вместо радости эта тишина вызвала в ней мгновенную злость: она не могла понять, о чём этот человек думает, а значит, не могла понять и того, лжёт он или нет.

Он перевернул страницу, потом ещё одну.

— Воронова Алиса Даниловна, — голос у него оказался ниже, чем ждёшь при таком сухом лице, и ровный, без единой зазубрины. — Садитесь.

Алиса села на жёсткий стул, поставила сумку на колени и сложила на ней руки. Он читал её дело, разложенное по годам в прозрачные файлы, и на одной из первых страниц задержался дольше, чем на прочих. Что там написано, Алиса могла пересказать с закрытыми глазами. Отец, электрик на буровой под Игаркой, и дата, когда ей было девять. Мать и дата, когда ей было одиннадцать. Дальше детский дом под Норильском: семь лет, уместившиеся в одну строку. Он смотрел на эту страницу и перевернул её бережно.

— Вы прекрасно выглядите, Алиса Даниловна, — сказал он, не поднимая глаз, и прозвучало это как пункт обвинения. — Для ноября, для вашего индекса и для вашей истории наблюдений в клиническом корпусе просто прекрасно. Четыре предыдущих ноября вы провели на стабилизации, в среднем по девять дней, это видно по журналу. В этом семестре ни одного визита. Сон, по данным браслета, в среднем за октябрь семь часов сорок минут, против четырёх с половиной в прошлом октябре. Индекс по итогам квартальной сессии вырос на одиннадцать пунктов. — Тут он наконец коротко поднял на неё глаза. — Расширенная практика предполагает доступ к архиву наблюдений. Для этого динамика индекса должна укладываться в коридор. Коридор для аффективного носителя вашего возраста — шесть пунктов за квартал. У вас одиннадцать. В таких случаях заявка отклоняется, а студент направляется на внеплановую оценку в клинический корпус. Это не моё решение. Это арифметика.

Алиса слушала и чувствовала, как тепло, растерянное по дороге, возвращается к ней, но изнутри, из живота, поднимаясь к щекам. Она знала за собой это тепло и не любила его.

— Вы сейчас отказываете мне за то, что мне стало лучше? — сказала она. — Вы же сами всё прочитали, вон оно у вас под рукой. Четыре ноября подряд я ходила по стенке. Меня тошнило от очереди в столовой. На теории способностей я ревела так, что преподаватель выходил из аудитории, чтобы я проревелась без свидетелей, а потом возвращался и делал вид, что ничего не было. Я спала с подушкой на голове. А в этом году я сплю нормально, первый раз с тех пор, как я здесь, по-человечески сплю, у меня не трясутся руки, я могу посидеть в столовой и не думать, что меня сейчас вывернет. И вы мне говорите, что это не укладывается в коридор. Вам для коридора нужно, чтобы я опять ревела? Так вы скажите, я могу, у меня большой опыт.

Он дослушал, не перебивая и не изменившись в лице, и спросил тем же ровным голосом, с кем она проводит больше всего времени. Алиса сказала, что не понимает, какое это имеет отношение к медиации. Он ответил, что к медиации никакого, а к её сводке самое прямое. Тогда она перечислила: друзья, соседка по комнате, повариха по утрам минуты две, серые на раздаче; и добавила, что если ему нужен полный список по часам, пусть посмотрит в браслете, там записано всё, где она была, сколько и с кем рядом. Список ему не нужен, сказал он, ему достаточно, чтобы она составила его для себя. Когда же она упрямо повторила, что ей просто стало лучше и что теперь, выходит, это нарушение регламента, он закрыл папку, положил на неё ладонь и посмотрел на Алису прямо, впервые не мельком.

— Нет, не нарушение, — сказал он. — Лучше само по себе не становится, Алиса Даниловна. Это даже не регламент, это школьная физика: если где-то прибыло, значит, где-то убыло. Вы очень хорошо спите. Поинтересуйтесь, за чей счёт.

В его тёмных глазах что-то мелькнуло, но прочесть это она не сумела: читать ей было нечем, а по одним глазам она читать никогда не умела. «Презрение», — решила она. Холодное спокойное презрение человека, который видел таких, как она, десятками.

И её накрыло. Злость у Алисы всегда начиналась одинаково: с жара в животе, который за секунду поднимался к горлу и заливал лицо, а потом руки, до самых кончиков пальцев, так что пальцы становились горячими и немели. Эту злость она знала с детдома и знала, что та почти никогда не попадает туда, куда нужно, — не на виноватого, а на того, кто подвернулся рядом, и за неё потом бывало стыдно. Но сейчас рядом оказался как раз тот, кто нужно, и злость ударила во всю силу, без всякого стыда. Этот человек в чёрном не удосужился поднять на неё глаз, читал её жизнь, разложенную по файлам, с равнодушием, с каким читают квартальный отчёт, отказывал ей в единственном, чего она хотела за четыре года, и отказывал только за то, что она перестала мучиться. И он же заявлял теперь, что её сон, её спокойствие, её первые за четыре года нормальные утра она у кого-то украла.

Алиса открыла рот, чтобы сказать ему всё это, и не успела.

Лампа на столе щёлкнула сухо и коротко, как ноготь по стеклу. По зелёному абажуру сбоку, от нижнего края к верхнему, пробежала тонкая светлая линия с одним изломом посередине и остановилась, не дойдя до латунного ободка. Свет не погас, абажур не развалился, но на гладком зелёном стекле теперь была трещина, и сквозь неё на стопку папок падала узкая полоска белого, ничем не прикрытого света.

Алиса посмотрела на трещину, потом на окно, закрытое жалюзи, будто ждала, что оттуда потянет холодом, потом на часы над дверью. Минутная стрелка как раз встала на восьмёрку: было без двадцати двенадцать.

Человек в чёрном смотрел не на неё, а на лампу. Смотрел долго, секунд пять, не шевелясь, и Алиса, не слышавшая его, увидела то, что видно и без всякого дара: он положил ладонь на край стола и прижал её так, что побелели ногти. Потом ладонь разжалась. Он перевёл взгляд на Алису, и это был уже не тот взгляд, что минуту назад, хотя чем именно он изменился, она не поняла.

— Старое стекло, — сказал он. — К ноябрю здесь многое трескается. Особенно у тех, кто хорошо спит.

Она не нашлась что ответить. Злость никуда не делась, но стояла теперь внутри, как вода в запертой комнате.

Он снова раскрыл её папку, пролистал в конец, где были подшиты сводки квартальных сессий, провёл кончиком ручки по колонке дат, остановился, пролистал назад, снял с полки за спиной толстый журнал в картонной обложке, раскрыл его на закладке и сверил, водя пальцем по строкам. Всё это он проделывал молча и неторопливо и только потом сказал, что в сводке есть ошибка. Предыдущая сессионная оценка внесена в её дело августом, а по журналу процедур проведена в мае, потому что у её группы летний сессионный блок провели досрочно, перед практикой в городском центре соцзащиты; секретариат внёс дату по общему графику, не сверившись. При правильной дате прирост в одиннадцать пунктов распределяется не на квартал, а на полгода, и это укладывается в коридор. Основания для отказа нет.

Он взял ручку, наклонился над страницей и одним коротким движением исправил цифру в графе, а ниже поставил три мелкие буквы и росчерк, похожий на след птичьей лапки: «Д. А. В.». Когда он наклонился, высокий ворот чёрного свитера съехал на сантиметр, и у основания шеи, сбоку, над ключицей, Алиса увидела тонкую белую полосу, совершенно ровную, какую оставляет туго затянутый шнурок, а рядом, параллельно, ещё одну, короче. Похожие шрамы она видела в детдоме у Генки Сорокина, который в семь лет схватился за оголённый провод на стройке за оградой, только у Генки они были на ладонях. Человек в чёрном выпрямился, ворот вернулся на место, полосы скрылись. Алиса отвела глаза и уставилась в стол.

На краю стола, под лампой, в той самой полоске белого света, что падала теперь сквозь трещину, лежала отдельная стопка бумаг: не папки, а тонкие бланки, скреплённые каждый отдельно. Верхний был повёрнут к Алисе вверх ногами. Читать вверх ногами она научилась ещё в детдоме, в кабинете старшей воспитательницы, куда её вызывали на разговоры и где на столе всегда лежал журнал, из которого о себе можно было узнать больше, чем говорилось вслух. С тех пор она читала так же быстро, как обычным образом, и никто об этом не догадывался. «НАПРАВЛЕНИЕ по программе научного обмена». В левом верхнем углу эмблема: четырёхлучевая звезда, нижний луч вдвое длиннее остальных, под ней мелко, по дуге: «Арктическое партнёрство». Ниже: «Ямщиков Г. Р., аффективная группа, третий год специализации». Ещё ниже: «Принимающая сторона: Академия Соловьёва (НИИ прикладной психофизиологии), г. Москва». Из-под верхнего бланка торчал край следующего, на имя того же студента, и в той же графе на нём читалось только окончание слова: «…овый бор».

«Г.», — подумала Алиса, и в ней что-то дёрнулось.

Она подняла глаза. Человек в чёрном смотрел туда же, куда смотрела она. Спокойно, не торопясь, он взял её закрытую папку и положил поверх стопки бланков, ровно, край к краю.

— Заявка удовлетворена, — сказал он. — Расписание практики вам сообщит куратор.

Алиса не встала.

— Подождите. Минуту назад вы мне отказывали по арифметике. Вы мне целую лекцию прочитали про коридор и про школьную физику, а теперь оказывается, что всё это время у вас в журнале лежал май, и вы его даже не искали, вы открыли журнал прямо на закладке, я видела, закладка была заранее. Значит, вы его знали с самого начала. Так зачем вы начали с отказа? Это была проверка? Или вам хотелось посмотреть, как я буду оправдываться за то, что мне хорошо? И вы меня ни о чём не спросили, ни про май, ни про что. Решили одно, потом решили другое, а я сижу и смотрю, как вы решаете, как будто меня здесь нет.

Он выслушал её так же, как прежде, и ответил не сразу. Спросил, о чём же ему было её спрашивать: хочет ли она, чтобы ей исправили ошибку в личном деле, — так этого хотят все; хочет ли она на внеплановую оценку в клинический корпус, — так этого не хочет никто. Он не видит здесь вопроса, на который ему нужен её ответ.

— А я вижу, — сказала Алиса. — Я хочу знать, что происходит. Это не одно и то же.

— Нет, — согласился он. — Не одно. — И после короткой паузы, в один вдох, добавил: — Тогда начните с вопроса, который я вам уже задал. Всего доброго.

Он снова склонился над бумагами так, будто её уже не было в кабинете, и Алиса поняла, что разговор окончен и что решила так не она, а он. Она встала, закинула сумку на плечо и вышла не попрощавшись, и только в коридоре, закрыв за собой дверь, заметила, что руки у неё до сих пор горячие до кончиков пальцев, а зубы больше не стучат. Уже на лестнице до неё дошло, что он так и не представился, а она так и не спросила. Не преподаватель, не врач, не куратор, просто человек из торцевого кабинета. Но три буквы на полях своего дела она прочитала вверх ногами так же легко, как всё остальное, а фамилию разобрала ещё раньше, пока он сверял даты: на обложке журнала, снятого с полки, была наклейка, и на ней от руки было написано «Отв. Волков Д. А.».

Веру она поймала в столовой за обедом; Кирилла с ней не было. Вера, отодвигая для Алисы стул, объяснила, что он в библиотеке, потому что она велела ему идти в медпункт, а он, разумеется, пошёл в библиотеку.

— На этике у него опять пошла кровь носом, прямо посреди семинара, на тетрадь, — сказала она, и по голосу было слышно, что она этот рассказ уже отрепетировала про себя и сейчас проверяет, не дрогнет ли. — Я как раз смотрела на часы, ждала перерыва, было без двадцати двенадцать. Он сидел-сидел, потом охнул, и хлынуло сразу, как из крана. Преподаватель выставил его умываться. Это третий раз за неделю, Алис, я считала. И это не батареи. Я батареи знаю, у меня в комнате та же батарея, и у меня ничего не течёт.

Алиса сказала, что у половины кампуса так, и Вера ответила «ага» таким тоном, каким закрывают папку с неправильно заполненным отчётом. Она посмотрела на Алису тем же взглядом, каким смотрела на распечатки, где что-нибудь не сходилось, хотела что-то добавить, но передумала и спросила только, как всё прошло в деканате. Алиса рассказала про практику, про май и август и про то, что её взяли. Про лампу она не сказала ни слова, и про Ямщикова Г. Р. тоже.

К Косач она зашла ближе к вечеру за бланком с расписанием практики. Кабинет куратора был на первом этаже учебного корпуса, маленький, заставленный цветами в горшках, которые Ирина Дмитриевна поливала по понедельникам и разговаривала с ними в полной уверенности, что никто её не слышит. Пахло мандаринами, но запах перебивался аптечным, валерьяновым: в ящике стола у Ирины Дмитриевны хранились пузырёк и сетка мандаринов, и она сама, пожалуй, не сумела бы сказать, чего уходит больше. Она усадила Алису, спросила, отчего та такая синяя и ела ли она вообще сегодня, и, не дожидаясь ответа, подвинула к ней через стол листок с расписанием и мандарин.

От неё шло давнее, чуть выцветшее тепло, тепло старого абажура в бабушкиной комнате. Косач любила своих студентов по-настоящему, помнила их дни рождения и выбивала им внеочередные вылеты, и Алиса всякий раз ощущала это тепло, едва переступив порог. Но сегодня под ним лежало что-то ещё, тяжёлое и влажное, давившее на плечи, как мокрая шерсть, и Алиса сразу узнала это чувство, хотя от Косач не испытывала его ни разу. Это была вина.

В графе «руководитель практики» стояло «Волков Д. А.» и рядом тот же мелкий росчерк, похожий на птичий след. Алиса спросила, кто он такой.

— Из деканата, — сказала Косач тем тоном, каким говорят «из области» или «оттуда», и принялась чистить себе второй мандарин, старательно, одной длинной спиралью. — Непростой человек, солнышко. Ты с ним не спорь, ни по мелочам, ни по-крупному, я тебя прошу как родную. Он, между прочим, сам вызвался. Заявку подал ещё во вторник, до всей этой… до среды. Я, признаться, удивилась: три года ни одного практиканта не брал, все отказы мне на стол клал, а тут пришёл и говорит — Воронову беру я. Значит, увидел в тебе что-то, а это хорошо, это для характеристики хорошо, ты потом спасибо скажешь.