Читать книгу Грешный мент. Барс (Лола Магнум) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Грешный мент. Барс
Грешный мент. Барс
Оценить:

3

Полная версия:

Грешный мент. Барс

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Ты слышала, — он смотрел на меня без тени улыбки. — Не влюбляйся. Потому что я не тот, в кого можно влюбляться. Я пью, я матерюсь, я сплю с кем хочу и когда хочу. Я не умею любить. Я умею только охранять. И если ты влюбишься — ты станешь проблемой. Для меня. Для себя. Для дела. Ты поняла?

— Ты… ты… — я не находила слов. — Ты самодовольный, наглый, самоуверенный…

— …и красивый, — закончил он. — Я знаю. Но это не отменяет того, что я сказал.

Я наконец разморозилась, резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в коридоре.

Глава 14

Лика

К обеду я поняла, что он не человек. Он, мать вашу, сквозняк.

Он был везде. Выхожу в сад — он курит на крыльце, иду в мастерскую — он в соседней комнате простукивает стены, как дятел с похмелья, спускаюсь на кухню — он стоит у нашего холодильника и разговаривает с Валей.

Наша Валя за двенадцать лет не улыбнулась ни разу, даже на собственный юбилей. А тут хихикала. Прикрывала рот полотенцем и хихикала.

— Он вам нравится? — спросила я в лоб, когда он ушёл.

— Мужчина, — сказала Любя многозначительно и покраснела до ушей.

Предательница. Я ей на Новый год сумку подарила.

В мастерской меня ждал сюрприз. Лампа над раскройным столом мигала с весны, электрик трижды обещал прийти и трижды не пришёл. Теперь она горела. Ровно, ярко, без единого щелчка. На столе рядом с ножницами лежала отвёртка, которой у нас в доме отродясь не было, и записка на обороте моего же эскиза, крупными печатными буквами:

«ПРОВОД ПЕРЕТЁРТ. ЕЩЁ МЕСЯЦ — И СГОРЕЛА БЫ ВМЕСТЕ С ТРЯПКАМИ».

Тряпками. Вот жешь засранец! Моя коллекция для него — тряпки!

Я скомкала записку и выбросила. Потом достала из корзины, разгладила и сунула в ящик. Зачем, не знаю. Как улику, наверное.

Вечером приехала Марго. Охрана её пропустила, а Барс встретил в холле и осмотрел с головы до ног, как машину на перекупе: пороги, подвеска, пробег.

— Сумочку открой, — сказал он.

— Ой, а обыскивать будете? — Марго выгнула бровь. — Я не против.

— Я против, — он заглянул в сумочку, вернул. — Проходи.

Мы поднялись ко мне, и Марго рухнула на кровать.

— Кто это?

— Проблема.

— Я бы с такой проблемой порешала, — мечтательно сказала Марго. — Он женат?

— Он вообще не человек, а у не человеков жён не бывает, они только с флешками контактируют, — раздражённо процедила я, отпивая из бокала глоток вина и, увидев, заинтересованный взгляд Марго, поспешила добавить: — Его в гараже собрали, из запчастей, и явно там половина китайских, половина бракованных.

— Из очень хороших запчастей, Лика, — хмыкнула она, — Из очень хороших. Ты видела, какие у него руки? М-м-м-м... — она мечтательно закатила глаза.

О, я видела. Вчера, в машине, когда эти руки поймали моё запястье не глядя. И сегодня за ужином, когда он тянулся за хлебом, на подушечке большого пальца краснел свежий ожог, ровный, как от оголённого провода.

Ни слова про лампу, ни намёка. Ел, хамил мне и прятал палец, будто нарочно, чтобы я не могла сказать «спасибо».

Он вообще ничего не делал так, чтобы его можно было поблагодарить. Только так, чтобы хотелось убить.

Мы с Марго выперлись на балкон, каждая с бокалом вина. Над соснами садилось солнце, Марго смеялась над своим бывшим, который подарил ей на день рождения абонемент в фитнес, и мне так отчаянно захотелось нормальности, хоть кусочка, хоть на минуту, что я сделала то, чего делать было нельзя.

Достала телефон и стала снимать закат, сосны, бокал, как Марго запрокидывает голову и принимает рабочие позы...

А внизу, у ворот, стояла фигура с сигаретой.

«Завела себе цепного пса. Кусается». Отправила сама себе и почувствовала себя просто прекрасно. Свободной, взрослой, хозяйкой своей жизни.

Секунд сорок я наслаждалась своей свободой и самостоятельностью, а на сорок первой секунде дверь моей комнаты открылась без стука.

Цепной пёс, как хозяин мира, прошёл через спальню, будто через дорогу, вышел на балкон и вынул телефон у меня из руки. Не вырвал, не отобрал, а взял, как ложку у ребёнка, который тянет её в розетку.

Я даже обрадовалась, где-то глубоко внутри, что он, всё же, нормальный, есть в нём что-то живое, вон, как вежливо себя ведёт.

Посмотрел на экран и... Швырнул его со всей дури в стену, я даже рот раскрыть не успела. Телефон ударился о кирпичную стену с таким звуком, будто треснула кость, и упал к ногам Марго двумя большими кусками и кучей маленьких осколочков.

Марго ахнула и подобралась вся, распахнув глаза то ли в ужасе, то ли в восхищении.

— Ты что творишь?! — я дёрнулась, бокал опрокинулся и вино растеклось по плитке. — Это мой телефон! Да ты хоть знаешь, сколько он стоит?!

— Знаю. Меньше гроба.

— Ты псих! Ты больной психованный мент, не зря тебя выгнали, ты…

— Запиши на мой счёт, — это хамло даже бровью не повело, и наступило ботинком на самый крупный обломок, и тот жалобно хрустнул. — Только счёта у меня нет. Как и денег. Зато ты, принцесса, только что рассказала облаку, что сидишь на балконе, в сосновом бору, с бокалом и подружкой. Геолокация включена. По закату любой школьник прикинет, куда смотрят твои окна.

— Я отправила самой себе!

— Ага. Себе в облако, которое привязано к почте, которая привязана к номеру, который записан в протоколе. Очень интимно, глубже некуда, — он сунул руки в карманы. — А теперь вспоминай, если есть, чем, когда ты последний раз выпускала эту штуку из рук?

— Когда надо, тогда и выпускала! — прорычала я, вне себя от гнева. — Ты ещё в трусы ко мне залезь!

— Принцесса, — он прищурился и обвёл меня взглядом, — мне, если надо будет, я и трусы с тебя сниму, не сомневайся.

Я как стояла, так и задохнулась, как будто мне воздух краником перекрыли. Марго за спиной издала звук, который я никогда раньше не слышала от человека — что-то среднее между писком и всхлипом.

— Ты… — я шагнула к нему, и вино хлюпнуло под каблуком. — Ты кто вообще такой, чтобы мне такие вещи говорить?! Ты здесь всего день! Один день! А уже ведёшь себя, как хозяин! Ты жрёшь мой хлеб, ты спишь в моём доме, ты…

— Я здесь для того, чтобы ты не сдохла, — перебил он, и голос у него стал тише. А тише у него, как оказалось, было хуже, чем громче. — И пока я здесь, ты будешь делать то, что я говорю. Даже если тебе это не нравится. Даже если ты меня ненавидишь. Особенно, если ты меня ненавидишь. Потому что ненависть — она, принцесса, мозги прочищает лучше любого вина.

— Да пошёл ты! — я уже почти кричала. — Ты мне не указ! Ты никто! Ты бывший мент, которого выперли как собаку, и теперь ты…

— Договаривай, — сказал он. Спокойно так, что Марго слилась с перилами а у меня пятна перед глазами поплыли. Страшно так стало.

— И теперь ты думаешь, что можешь здесь командовать?! — я ткнула в него пальцем. — Думаешь, если мой отец тебя позвал, то ты тут царь и бог?! Думаешь, я буду слушать человека, который двенадцать лет назад…

Я осеклась. Потому что он сделал шаг. Всего один, и вдруг стало очень мало места. Между нами было полметра, и эти полметра вдруг стали тонкими, как бумага.

— Договаривай, — повторил он. — Двенадцать лет назад я что? Арестовал твоего отца? Сказал тебе «утрись, принцесса»? Разбил твою жизнь? Ну, давай, принцесса, скажи это. Вслух. Мне. В лицо. Скажи, что я — причина всех твоих бед. Скажи, что если бы не я, ты бы жила с папой, и всё было бы хорошо. Давай.

Я стояла и смотрела на него, и не могла сказать ни слова. Потому что это было неправда, всё было неправда. Я знала это, знала это все двенадцать лет. Но признать это — значило признать, что я двенадцать лет ненавидела не того.

Он стоял и сверлил меня взглядом, а я даже рот открыть не могла.

— Да мне плевать на то, что ты скажешь, — продолжил он тихо, — по этому поводу. А вот что меня интересует... когда... ты... в последний раз... выпускала свою погремуху из рук?

На этот раз я поняла, что лучше ответить, и я старалась, старалась вспомнить, но...

— А я тебе скажу, когда! — рявкнул он так, что дерево под балконом аж съёжилось.

Краем глаза я увидела, как Марго бочком, по стеночке, пытается слинять с балкона, оставив меня с этим монстром наедине. Подруга, назывется.

— На парковке, — сказал он за меня. — Ты отдала его человеку с мячиком. Сама отдала, заметь. А потом который день таскала её у сердца, как ладанку. Что он с ней делал, кроме того, что стёр, я не знаю. И проверять не собираюсь. Худшее, помнишь?

Марго бочком переместилась мне за спину, прижимая к груди свой айфон, как котёнка.

— Свой не отдам, — пискнула она.

— Твой мне неинтересен. Ты на нём, кроме губ, ничего не снимаешь.

Марго немножко оскорбилась, но возразить не решилась, наоборот, плотнее сжала губы.

Он достал из заднего кармана что-то маленькое, чёрное и древнее. Ба-а-а... Кнопочный телефон! Такие я последний раз видела у нашего садовника году этак в две тысячи десятом. Положил его на перила балкона. Не бросил, а именно положил, аккуратно так. И поправил, чтобы не соскользнул.

— Там один номер. Мой. Звонить можно, фоткать нельзя: камеры нет. Я проверил.

— Это что, подачка?

— Это компенсация, не благодари, — он уже шёл обратно через мою спальню, как через проходной двор. — И вино вытри. Валя расстроится, она за тебя переживает.

Дверь моей комнаты закрылась. Без стука, без хлопка, как треснула бы я после такого срача, а просто закрылась.

Я смотрела на кнопочного уродца на перилах. На то, как ровно он лежит, параллельно краю, чтобы не упал.

И меня вдруг продрало холодом от затылка до пяток. Потому что точно так же, ровно и аккуратно, мне уже клали телефон. На капот. На парковке.

Досье на героев. Барс

ЕГОР ИРБИСОВ. БАРС

Гриф: «Не трогать. Укусит. Скорее всего, первым».


ПАСПОРТНАЯ ЧАСТЬ

ФИО: Ирбисов Егор Дмитриевич.

Позывной: Барс. Клички не выбирают. Но эта ему, сука, идёт.

Возраст: или за тридцать, или под сорок. Точнее он не скажет, потому что не считает. Свечи на торте последний раз задувал, когда этот торт ему ещё кто-то покупал.

Звание: капитан. Бывший. Вот это слово, «бывший», он носит вместо погон.

Место работы: везде, где платят. Официально нигде.

Адрес регистрации: однушка без единой фотографии на стенах. Там есть пепельница, бутылка и ноутбук.

Фактический адрес: гараж у Тимура, пахнущий соляркой, кофе и прошлым веком.

Текущий адрес: гостевая спальня в доме Шатовых. Ровно напротив двери Принцессы, через три метра ковра. Кто это придумал, тот садист.

ВНЕШНОСТЬ

Широкий. Не накачанный за три месяца в зале, а широкий по-настоящему: такие плечи бывают у людей, которые всю жизнь кого-то таскают, куда-то лезут и что-то вытаскивают. Иногда это люди, иногда машины, иногда цветмет с объекта, который «не был бесхозным».

Глаза: серые, как остывший металл. Обычно смотрят лениво, с интересом, как на котёнка, который пытается рычать. В момент опасности становятся пустыми, без единой эмоции, ровными, как бетонная стена.

Лицо: щетина, которая не модная, а просто некогда. Шрам у брови. Скула, в которую двенадцать лет назад прилетел плевок, и, по слухам, она это помнит.

Тело: на рёбрах шрамы, отметины от пуль и даты. Чьи даты, он не скажет. «Не твои», и всё, разговор окончен.

Гардероб: три футболки, одни джинсы, один свитер, четыре пары носков. Сколько трусов — не говорит и не показывает никому. Потёртая кожаная куртка, пропахшая табаком и бензином. Чёрная футболка сидит на нём как вторая кожа и не скрывает ровным счётом ничего, что нужно было бы скрыть от женщин с хорошим воображением.

Запах: табак, кофе, бензин, иногда дорогой коньяк, если угостили, но в основном невнятный перегар. И что-то тяжёлое, мужское, без названия. В магазине такое не продают.

БИОГРАФИЯ

Двенадцать лет назад он взял Романа Шатова в его собственном холле. Тёплый мрамор, синяя гирлянда, человек в халате и одном тапке. Это дело он вёл два года и три месяца, и за это время нервы у него кончились и осталась одна бухгалтерия.

Потом была служба: засады, задержания, морги, в которые он ходил с бумагами, вопросами и правом. Был напарник Костя Ерохин, шесть лет вместе, семечки на полу «шестёрки» и три километра пешком из принципа.

А потом пришло новое руководство, и на коллегии в зале на двести человек Егор встал и вежливо задал вопрос. Вопрос был хороший, и ему так и сказали: «Хороший вопрос, капитан. Давайте обсудим отдельно». Обсудили. Через пять недель началась служебная проверка, потом ещё одна, потом «утрата доверия» и запись в трудовой.

Он иногда думает: а если бы тогда просто сел обратно на стул? Да ничего он не думает. Он встал бы опять.

ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ

— Вышибал долги.

— Находил сбежавших мужей и жён.

— Пас неверных супругов по заказу верных.

— Возил груз без документов от Ростова до Твери.

— Трое суток сидел в машине под чужим окном.

— Сломал руку одному коллектору, потому что второй заплатил больше.

— Перегонял битые «японки» и торговал запчастями с них же.

Детей не брал никогда, это даже не обсуждается. С женщинами тоже не работал, но это не мораль, а арифметика. Женщина говорит одно, подразумевает второе, а через день обижается, что ты не сделал третье. Нервные клетки не восстанавливаются, а у него их после службы осталось как «Беломора» в пачке после хорошей попойки.

Теперь он охраняет женщину. Бесплатно. Сам до сих пор в шоке.

ПРАВИЛА БАРСА

1. Ты делаешь то, что я сказал.

2. Ты делаешь это, когда я сказал.

3. Ты не спрашиваешь «зачем», потому что, пока ты спрашиваешь, в тебя уже стреляют.

4. Если не можешь предсказать, готовься к худшему. Ошибся в хорошую сторону, значит, готовился зря. Это не самый плохой вариант.

5. Пицца — это повод, а не пропуск.

6. Не влюбляйся в меня.

*Примечание редакции: правило сформулировано для другой стороны. Себя автор правила в нём, видимо, не учёл. А зря.

ПРИВЫЧКИ

— Пьёт вискарь из горла, потому что стаканы для слабаков. В тяжёлые дни из стакана, но залпом.

— Курит там, где нельзя: на месте происшествия, в чужой спальне, в чужой жизни.

— Ловит не глядя отвёртки, ключи, запястья и куртки.

— Ест так, будто тарелку сейчас отберут. Допивает чужой сок и ставит стакан ровно на тот же кружок на скатерти.

— После полуночи не берёт трубку. Однажды за это заплатил так, что до сих пор платит.

— Зачем-то держит заряженным второй, рабочий телефон и пополняет на нём баланс. Объяснить не может. Однажды тот позвонил.

КАК ОН ДЕЛАЕТ ДОБРО

Так, чтобы его нельзя было поблагодарить. Чинит перетёртый провод в мастерской и оставляет записку: «ещё месяц, и сгорела бы вместе с тряпками». Обжигает палец и прячет его за ужином. Разбивает телефон об стену и кладёт на перила кнопочный, «компенсация, не благодари». За такое «спасибо» не говорят. За такое хочется прибить.

СЛАБОСТИ (ОФИЦИАЛЬНО ОТРИЦАЮТСЯ)

— Три пропущенных звонка: 01:20, 01:45, 02:09.

— Чистый платок в кармане, «мать положила».

— Чай с лимоном, принесённый в три пятнадцать ночи девчонкой в пижаме и уггах. После него почему-то не хотелось выпить, и это бесило сильнее всего.

ЧТО О НЁМ ГОВОРЯТ

Костя Ерохин: «Единственный нормальный из всех».

Вика, риелтор, ногти как у птеродактиля: «Сволочь». Но приезжает.

Шатов: «Ты ей понравишься».

Сам Барс:«Я никому не нравлюсь. У меня это в трудовой записано».

ГЛАЗАМИ ЛИКИ

Наглый, самодовольный, самоуверенный гад, который живёт в её доме, ест её хлеб и пьёт её сок. Он сломал ей жизнь в четырнадцать лет и до сих пор не извинился. У него взгляд как рентген: он смотрит не на одежду и не на лицо, а на то, что под ними. Если однажды он увидит, что под её ненавистью, она умрёт на месте.

И да, у него невозможная спина. Ненавидит.

Досье на героев. Лика

ЛИКА ШАТОВА. ПРИНЦЕССА

Гриф: «Осторожно, плюётся. Точно и с близкого расстояния».


ПАСПОРТНАЯ ЧАСТЬ

ФИО: Шатова Лика Романовна.

Кличка: Принцесса. Присвоена без её согласия. Обжалованию не подлежит, хотя она пытается каждый день. Проскакивает иногда "коза", но об этом она вообще не знает.

Возраст: 26. Ровно столько, сколько ей обещали в холле: «Папа вернётся, когда тебе будет двадцать шесть».

Профессия: дизайнер одежды, владелица бизнеса. У неё мастерская, коллекция, контракты, презентация через три недели и бухгалтер пятидесяти двух лет с пробором и запахом валокордина.

Адрес: Рублёвка, дом за кованым забором, который двенадцать лет стоял просто для красоты.

Семейное положение: дочь Шатова. Этого в анкете хватает с головой.

ВНЕШНОСТЬ

Красивая той красотой, которую не покупают, а выращивают: с подбородком, вздёрнутым на два сантиметра выше, чем положено. Глазищи, которые смотрят в упор, как два танковых дула. Короткое платье, если не успела переодеться, и пижама, если не успела проснуться. Сверху пуховик и огромные угги, и этот вид почему-то тоже работает.

Злится она красиво: всем лицом сразу, даже ноздрями. Отец злится внутрь, а у неё всё снаружи, «удобно, как в сводке». Когда кричит, на лбу вздувается венка. Ей уже сообщили, что от этого бывают морщины. Сообщивший жив. Пока.

Руки: тонкие горячие запястья, которые однажды поймали после четвёртого удара. Ногти, которыми она грозится выцарапать глаза. Пока не сломала ни одного.

БИОГРАФИЯ

Двадцать третье декабря, шесть утра. Четырнадцатилетнюю девочку в пижаме с утками разбудили чужие голоса. Она спустилась и увидела, как отца держат лицом в тёплый мрамор люди в чёрном. Она не заплакала. Она заорала длинным, взрослым матом, в котором не было ни капли страха, только ненависть, чистая, как спирт. Потом плюнула капитану в лицо и ударила его кулаками в грудь, раз, два, три. И пообещала его найти.

Дальше были двенадцать лет. Школа, где её травили. Мать, которая ушла через полгода. Фраза «папа сидит», которую она научилась говорить первой, ровно и без пауз, глядя в глаза, чтобы собеседник не успел подобрать выражение лица. Университет. Свой бизнес, выгрызенный зубами. В ростовой кукле на морозе раздавала листовки, так что любители называть её «принцессой» могут идти лесом.

Месяц и девять дней назад папа вернулся. Теперь она говорит «папа дома» и вздрагивает, когда утром на кухне кто-то кашляет.

А потом была парковка.

ПАПИНА ШКОЛА

Она выросла в доме, где к завтраку приезжали люди с такими лицами, что домработница уходила к себе в комнату. Поэтому:

— если во дворе что-то происходит, стой где стоишь и не мельтеши, мельтешение привлекает;

— от человека, который так переворачивает труп, бежать бессмысленно, умрёшь уставшей;

— «если попала туда, где тебе быть не надо, выйди оттуда с чем-нибудь. Пустые руки никого не спасают».

Поэтому, когда при ней убивали человека, она не закричала и не убежала, а включила камеру. Папа гордился бы, если бы не поседел до конца.

ХАРАКТЕР

— Дерзкая. На любую реплику у неё готовы три ответа, длинных и витиеватых. Иногда ни один из них не доживает до рта.

— Упрямая. "Я не могу не спорить". Ей уже объяснили, что она просто не хочет. Она поспорила и с этим.

-— Властная и своенравная. Не отдала Марго ключи от машины, потому что та была в чужом пиджаке, а это аргумент.

— Честная там, где не надо. Принесла врагу чай в три часа ночи и честно призналась, что хотела туда плюнуть.

— Сентиментальная под бронёй. Скомкала записку «сгорела бы вместе с тряпками», выбросила, потом достала, разгладила и спрятала в ящик. Как улику. Ага.

ЧТО ЕЁ БЕСИТ (СПИСОК ПОПОЛНЯЕТСЯ ЕЖЕДНЕВНО)

1. Когда допивают её сок.

2. Когда её называют «принцесса» (про "козу" не знает).

3. Когда на её «пошёл ты» отвечают «спасибо, ты чуткая».

4. Когда её запястье держат крепко, но аккуратно, без малейшей попытки сделать больно.

5. Когда домработница Валя, не улыбавшаяся двенадцать лет, хихикает в полотенце.

6. Когда её сажают под вонючую куртку «на всякий случай».

7. Когда разбивают её телефон об стену.

8. Когда она стоит и пялится на чью-то спину и не может перестать.

ЕЁ СЕКРЕТ

Двенадцать лет она представляла эту встречу. Перед сном, в душе, по дороге в университет. У неё были речи, отточенные, с паузами в нужных местах. Он сломал ей жизнь, и она собиралась сказать ему об этом красиво.

Вместо этого она сказала (хорошо хоть, ещё не попросила): «Выйди из моей машины».

А ещё у неё есть ощущение, похожее на торт в витрине. Ты не голодная, ты взрослая женщина, ты знаешь всё про углеводы. Но стоишь, смотришь и думаешь: «А если прямо сейчас? Ну один кусочек, никто же не увидит». Только этот торт живой, наглый, дышит и прекрасно знает, что на него пялятся.

ГЛАЗАМИ БАРСА

Мелкая нахалка, которая выросла. Отцовский характер, только наружу, без фильтра. Котёнок, который пытается рычать, и иногда у неё получается. Свидетельница, которую надо дотащить до суда живой, даже если по дороге она выпьет из него всю кровь. Злится выразительно, ругается грамотно, чай заваривает вкусно, и это бесит больше всего остального.

Ещё она не боится его. Совсем. И это, сука, самое опасное.

Глава 15

Лика

Проснулась я от слова «пидорасы».

Сказано оно было не громко, но с такой дикцией, что его, наверное, расслышали в соседнем посёлке. Я лежала, смотрела в потолок и честно пыталась поверить, что мне это приснилось.

— …я спрашиваю, у кого из вас, пидорасов, в руках термос, а не рация? — донеслось с открытого на ночь балкона.

Не приснилось.

Ему никто не отвечал, но вот это меня и зацепило: а с кем он так разговаривает? Речь свою, что ли, на всякий случай репетирует?

Я вылетела на балкон в пижаме, со своей готовой речью про частную собственность, тишину до девяти и Конституцию. Речь умерла на первом же вдохе, оставив меня стоять на балконе с открытым ртом.

У ворот в шеренгу стояли пятеро наших охранников из агентства. Те, которых нанимали через агентство, и которые, по словам этого мента двенадцать месяцев подряд пили кофе и листали ленту. Теперь они стояли так ровно, будто каждому в позвоночник вкрутили арматуру. Перед ними прохаживался Ирбисов. Джинсы, чёрная футболка, руки за спиной. Лицо спокойное, как у патологоанатома в отпуске.

— Термос, — сказал он и протянул ладонь.

Старший, Гоша, сорок лет, двое детей, отдал термос. Барс, не глядя, отправил его в клумбу с мамиными гортензиями. Следом туда же полетели три телефона и пачка семечек. Гад, ведь бросает, не глядя, а попадает всё ровно в одну точку. Как он это делает?

— Это личное имущество! — подал голос самый молодой.

— Личное имущество — это твоя жопа и то, пока её не прострелили, — он остановился напротив. — Как зовут?

— Денис.

— Денис, кто вчера в девятнадцать сорок открыл ворота курьеру?

Денис покраснел пятнами.

— Он с пиццей был…

— Пицца — это повод, Денис, а не пропуск. Ты хоть в коробку заглянул?

— Там пицца была!

— А если бы не пицца? — Ирбисов развернулся к остальным. — Денис — свободен. Денис сейчас идёт домой и думает, что бы он делал, если бы в коробке была не пепперони.

Я в беспомощности сжала перила. Денис мне нравился: он всегда здоровался и помогал Вале с пакетами. Я набрала воздуха, чтобы крикнуть «Не смей!», и тут этот ненормальный хам просто... исчез.

Ну то есть, он не исчез, конечно, в буквальном смысле. Но просто он только что стоял перед шеренгой, а через секунду уже был за спиной у Гоши. Как он туда попал, я не увидела. Гоша тоже не увидел: Ирбисов уже держал два пальца у него под рёбрами справа.

— Печень, — сказал он почти ласково. — Здесь. Нож входит, как в масло. Ты бы умер, Гоша, а я бы даже не вспотел.

bannerbanner