Грешный мент. Барс

Я приехал на следующий день, в семь вечера.

Не из вредности. Ладно, из вредности тоже. Но в основном потому, что за эти сутки я успел побывать в морге два раза, на промзоне, на парковке и у эксперта, который берёт пять тысяч за фотографию и делает при этом лицо, будто продаёт почку. А человек, который двенадцать лет ждал выхода, подождёт ещё двадцать часов. Ему полезно. Ему нужно, а не мне.

Адрес оказался автосервисом на Варшавке. Два бокса, ворота с облезлой надписью «Шиномонтаж 24», а на втором этаже окна, где горел свет. Всё как он любил: снаружи помойка, внутри деньги.

У ворот стояли двое. Широкие, в одинаковых куртках, с одинаковым выражением лица, как будто их вырезали по одному лекалу и забыли раскрасить.

— Стой. Руки.

— Руки на месте, — сказал я и показал. — Обе. Левая и правая. Могу ещё ногами помахать, если у вас по описи.

Тот, что слева, шагнул обыскивать. Я дал ему дойти до пояса, а потом сказал очень спокойно:

— Ещё ниже полезешь, жениться придётся.

Второй хрюкнул, первый покраснел, отступил и кивнул на лестницу.

— А документики? — спросил второй, видимо, вспомнив, что их на работу брали не просто так.

— Документики дома, в рамочке, — сказал я. — Но если хочешь, могу продиктовать по буквам. Первая — «иди», вторая — «нахуй».

Первый дёрнулся, но второй положил ему руку на плечо, и я понял, что второй здесь за старшего. Умный. Запомнил.

— Проходи, — сказал он. — Но если что — ты сам сюда пришёл.

— Я всегда сам, — сказал я. — Даже когда не хочу. Это, знаешь, как с геморроем. Вроде не звал, а уже идёшь.

Второй не засмеялся, но глаза у него дёрнулись, и я понял: этот меня запомнит. Не как врага. Как человека, которого лучше не трогать без причины.

Я пошёл, и спиной чувствовал, как они оба хотят меня ударить и оба не решаются. Хорошее чувство. Бодрит лучше кофе, причём обе стороны.

Лестница была узкая, железная, витая, как в старых фильмах про гангстеров. На втором этаже пахло не машинным маслом, а кофе и дорогим табаком. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда шёл свет — тёплый, жёлтый, какой бывает только в местах, где решают чужие судьбы. Я толкнул её и вошёл, не стучась.

Кабинет наверху был маленький. Стол, два кресла, кожаный диван, сейф и окно во всю стену, выходившее на двор с боксами. На столе стояла бутылка коньяка, такого, что на этикетке год моего выпуска из школы. И два бокала.

Два. Он не сомневался, что я приду.

Шатов сидел за столом.

Двенадцать лет. Я ждал, что увижу старика, а увидел человека, которого зона высушила до жил. Седой полностью, худой, плечи всё такие же прямые, а вот руки… Руки лежали на столе, и левая чуть заметно подрагивала. Он прижимал её к столешнице правой, будто держал под арестом.

— Капитан, — сказал он.

— Уже нет.

— Я знаю. Садись.

Я не сел. Я подошёл к окну и посмотрел во двор. Внизу у боксов стояли три машины. Чёрный «Гелендваген», серый «Камри» и какой-то синий седан с тонировкой, приткнутый к стене так, чтобы его не было видно с дороги.

— Я вчера звал, — сказал Шатов мне в спину.

— А я сегодня пришёл.

— Я ждал.

— Я заметил, — я повернулся. — Хорошо выглядишь, Роман Аркадьевич. Для человека, которому я двенадцать лет назад обещал четырнадцать.

У него дёрнулась щека. Еле-еле. Я это ловлю, я на этом жил.

— Судья был в духе, — сказал он.

— Повезло.

Я сел наконец, сам налил себе коньяк в его бокал и выпил, не чокаясь. Хороший. Сука, очень хороший, у меня такого за месяц работы не выйдет.

— Ты сказал, у тебя есть то, что мне нужно. Давай. У меня машина под окнами на аварийке, а здесь, говорят, эвакуатор злой.

Он долго, молча и тяжело смотрел на меня, даже не шевелился и не мигал. Так смотрят на собаку, которую собираются купить, и уже понимают, что она кусается, но других в питомнике нет.

Потом выдвинул ящик и положил на стол папку. Тонкую, серую, с завязками.

— Здесь тот, кто приказал убрать Ерохина. Не кто стрелял, стреляли быки, их и искать стыдно. А кто приказал.

Я не стал смотреть на папку.

— Ты его заказал?

— Нет.

— Почему я должен верить?

— Потому что если бы я его заказал, ты бы меня не нашёл. Ты бы и сам не проснулся, сразу после того, как стал бы рыть, — он сказал это без угрозы, устало, как факт из учебника. — Ерохина я не заказывал. Но я знаю, кто.

— Я не стал.

— Стал.

— У меня нет полномочий, я же бывший.

— Тем хуже для них, — он дёрнул подбородком на папку.

У меня сразу зацепилось в мозгах "тот, кто приказал" и "тем хуже для них", но об этом я решил подумать попозже.

— И даришь мне. Просто так. По доброте душевной, которой у тебя отродясь не было.

— Не просто так.

Ну вот, начало торга. Интересно, что он хочет взамен. Я откинулся в кресле и улыбнулся, наконец-то пошёл нормальный разговор.

Я уже сидел и навскидку прикидывал, что он может у меня попросить... Денег у меня нет, и ион не дурак, он это понимает. Услугу? Тоже мимо, уж ему-то точно я нихера не должен, я ещё услуги тем, кого я посадил, не оказывал... Тогда что? Ну, начнём с очевидного:

— Сколько?

— О, нет, капитан, я хоть и отсидел двенадцать лет, но там я оставил лучшие годы своей жизни и здоровье. Мозги — нет. Мне не нужно, чтобы ты брал. Мне нужно, чтобы ты взял.

— Кого?

Он помолчал, чуть нахмурив брови и его левая рука под правой дрогнула сильнее.

— Мою дочь.

Глава 8

Я засмеялся.

Не со зла, честно, просто вырвалось, как кашель. Потому что из всех вещей, которые мог попросить человек, отсидевший по моей милости двенадцать лет, эта была самой идиотской.

— Нет.

— Ты не дослушал.

— А что тут дослушивать, — я поставил бокал. — Я не работаю по бабам, Роман Аркадьевич. Ни по чужим, ни по твоим. Особенно по твоим. Твоя меня в последний раз оплевала с ног до головы, а потом обещала найти. Нашла, кстати? Нет. Вот пусть и дальше ищет. А охранять её найми мальчиков с шеями. Вон у тебя внизу два стоят, один уже почти научился обыскивать.

— Мальчиков с шеями она видела в гробу, она от них сбежит через день.

— Значит, плохие мальчики.

— А я и прошу хорошего.

— Роман Аркадьевич, — скривился я, — , ты меня услышал или нет? Я не нянька. Я не охрана. Я вообще не по этой части, найми профессионалов.

— Профессионалы... да где ты их видел-то, профессионалов, капитан? Понтов много. а толку мало, а гребут за услуги — мама не горюй.

— А я, значит, дёшевый?

— А ты должен.

— Я должен Косте, — сказал я. — Не тебе. Тебе я, наоборот, ничего не должен. Тебе я, если помнишь, срок организовал.

— Вот именно, — он даже не поморщился. — Ты должен Ерохину, и поэтому ты и возьмёшь. Потому что тебе западло, а ты всё равно возьмёшь, потому что она нужна тебе.

— Шатов, — мне стало откровенно скучно и я уже поднимался с кресла. — Повторю в последний раз: Я не работаю по бабам, ни по чужим, ни по твоим.

— Она видела убийство Ерохина.

Я закрыл уже было открывшийся рот для откровенного посыла и опустил свой зад обратно в кресло.

Шатов смотрел на меня спокойно, но я уже не слушал его лицо. Я слушал у себя в голове парковку. Вызов в двадцать три сорок восемь. Женщина, которая не назвалась… Нет. Которая назвалась. Сержант в сводке написал фамилию, а Коршунов до меня её не донёс.

— Шатова, — сказал я.

— Шатова.

Тот, кто перевернул Костю на бок, тот, кто собрал гильзы... Он подошёл к девчонке, которая стояла там с телефоном. И оставил её в живых.

— Она снимала, — сказал Шатов. — Он стёр. А потом сфотографировал её, сказал: чтобы знать, кого не трогать.

— Кто «он»?

— Человек, который за ними убирает. Пока он её не трогает. Пока. Но её фамилия в протоколе, капитан, —я поморщился на это обращение, но Шатов и бровью не повёл. — А протокол читают не только честные люди. Ты это лучше меня знаешь. Ты за это и вылетел.

Я встал и подошёл к окну. Синий седан стоял у стены, и за тонировкой не было видно ничего.

— Нет, — сказал я.

— Я заплачу столько…

— Засунь, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты не понял, мне не нужны твои деньги. Мне нужен тот, кто убил Костю. Я его и так найду, с твоей папкой или без. А нянчиться с твоей принцессой, пока я его ищу, я не буду. Я ей не телохранитель. Я с ней в одной комнате дольше пяти минут не выдержу. Или она меня, или я её.

Сзади какое-то время было тихо, а потом скрипнул ящик стола.

— Тогда возьми ещё вот это.

Я обернулся.

На папке лежал лист. Один, исписанный от руки. Почерк ровный, старательный, как у отличника, которого учили чистописанию в советской школе.

Я взял лист и прочитал первую строчку. Потом вторую. Потом сел.

«Явка с повинной. Я, Шатов Роман Аркадьевич…»

Дальше шло то, о чём я двенадцать лет назад мог только мечтать. Эпизод девяносто восьмого года, по которому у меня не было ни одного свидетеля. Даты. Место. Где лежит. Число и подпись.

Сроков давности по таким вещам нет.

— Ты охренел, — сказал я устало.

— Это гарантия. Тебе, — он смотрел мне в глаза. — Если я тебя обману, если я тебя подставлю, если хоть один волос с тебя упадёт по моей вине, ты отнесёшь это куда надо. И я вернусь туда, откуда вышел. Уже до конца. Мне шестьдесят, капитан. Второй раз я оттуда не выйду.

— А если я отнесу просто так? Из любви к искусству?

— Отнесёшь, — согласился он. — Но сначала ты её вытащишь. Ты такой. Я про тебя двенадцать лет думал, у меня было время.

Я держал лист двумя пальцами, будто он горячий.

Человек, которого я посадил, отдавал мне свою жизнь на бумажке. Чтобы я взял его дочь.

И тогда Шатов встал из-за стола.

Обошёл его медленно, придерживаясь за край и остановился передо мной, в двух шагах, ровно как стоял тогда на последней ступеньке, в халате и тапках.

И опустился на колени.

Сначала на одно, потом на другое. Тяжело, неловко, с хрустом, потому что зона из колен первым делом выбивает гибкость.

— Я двенадцать лет её не видел, — сказал он снизу. — Я пропустил всё. Выпускной, первую любовь, первую машину, всё. Я вышел, а она уже взрослая. И сразу в это вляпалась. Из-за меня вляпалась, Ирбисов. Потому что я её учил выходить с чем-нибудь в руках.

Я смотрел на него сверху вниз.

На макушку с проплешиной. На плечи, которые наконец согнулись. На руку, которая дрожала уже открыто, и он её больше не держал.

Двенадцать лет назад мои ребята положили этого человека лицом в тёплый мрамор, я смотрел, и не чувствовал ничего, кроме усталости.

А сейчас мне было паршиво. По-настоящему паршиво, до тошноты.

— Встань, — сказал я.

— Скажи «да».

— Встань, я сказал. Передо мной на коленях стоят только те, кого я сажаю. Ты своё отсидел.

Я наклонился, взял его под локоть, жёстко, без нежностей, и поднял. Он оказался лёгкий. Неожиданно лёгкий для человека, которого я столько лет помнил огромным.

Он стоял, держался за мою руку и не отпускал.

— Капитан...

— Я тебя услышал.

Я сунул явку во внутренний карман куртки, к сердцу, потому что больше её деть было некуда. Сунул туда же папку, допил его коньяк из его бокала и сказал:

— Я не нянька. Я не охранник. Я ей не друг и никогда не буду. Я буду искать того, кто убил Костю, а она будет рядом, потому что так удобнее. Она будет делать то, что я сказал, когда я сказал и как я сказал. Если она хоть раз меня не послушается, я её сдам тебе обратно. В любом виде.

— Она не послушается.

— Тогда в любом виде.

Он вдруг улыбнулся, впервые за весь разговор, вышло криво, одним углом рта.

— Ты ей понравишься.

— Я никому не нравлюсь. У меня это в трудовой записано.

Он отпустил мою руку, подошёл к окну и посмотрел вниз, во двор. На синий седан с тонировкой, приткнутый к стене.

— Тогда иди, — сказал он. — Знакомься заново.

Я афигел, неверяще на него вытаращившись.

— Она внизу. В синей машине.

Глава 9

Лика

Крёстный приехал в семь утра.

Я не спала. Я сидела на кухне в отцовском свитере, с остывшим чаем, и смотрела, как за окном светает. Светало у нас медленно, неохотно, как будто солнцу тоже не хотелось вставать после такой ночи.

Барсуков вошёл без звонка. У него всегда были свои ключи, все двенадцать лет. Когда папы не было, он был единственным взрослым, который приходил на мои дни рождения не ради отцовских денег. Ну, мне хотелось так думать.

— Ликуша, — он обнял меня, пахнуло морозом и одеколоном. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась я.

Он погладил меня по голове, как в детстве, и пошёл наверх, к отцу. Не спросил, где папа, не спросил, спит ли он. Просто пошёл, как ходят к человеку, который ждёт.

И вот тогда до меня дошло.

Ночью в кабинете горел свет, ночью там ходили люди. А я ведь никому не звонила. Ни папе, ни крёстному. Я дала показания, назвала фамилию, и сержант дёрнул бровью.

Отцу сообщили раньше, чем я доехала до дома. И я знала, кто сообщил: у крёстного в полиции был такой чин, что сводки ему клали на стол раньше, чем их успевали распечатать.

Почему-то от этой мысли стало не теплее, а холоднее.

…

— Поедем, — сказал отец в шесть вечера.

— Куда?

— К человеку.

— К какому человеку?

— К нужному.

Двенадцать лет я жила без этих его «к человеку» и «к нужному». Двенадцать лет я сама решала, куда ехать и с кем. У меня бизнес, у меня коллекция, у меня бухгалтер с валокордином. А тут месяц и десять дней, и я снова девочка в пижаме с утками, которой говорят «поедем».

— Пап, я никуда не поеду, пока ты не скажешь…

— Лика.

Одно слово. Тем самым голосом, которым он двенадцать лет назад сказал «считай».

И я поехала.

Синий «Лексус» стоял у стены автосервиса, приткнутый так, что с дороги его не было видно. Водитель, Женя, молчаливый, с затылком, который надо было показывать в учебниках анатомии, курил снаружи. А я сидела сзади уже сорок минут и листала ленту, не видя ни одной картинки.

Отец ушёл наверх, где горело окно. Сказал: «Жди». Как собаке.

На сорок первой минуте дверь распахнулась, и в салон упал холод, а вместе с ним мужчина.

Но не на переднее сиденье, а ко мне, назад. Сел так, будто это его машина и это я тут сижу без спросу. Широкий, в потёртой кожаной куртке и от него несло табаком, бензином и коньяком, дорогим. Таким, как пьёт папа.

Он не поздоровался, он просто развалился на сиденье, заняв его всё, широко расставил ноги, а колени развалил ещё шире, закинул руку на спинку так, что мне пришлось прижаться к двери, и молча уставился в лобовое.

Я ждала.

Он молчал.

Молчал так, будто меня в машине нет. Будто он тут один, а я — часть обивки.

— Вы, вообще-то, со мной не поздоровались, — сказала я.

Он даже не повернулся.

— И не собираюсь.

— Вы кто?

И вот тут он повернул голову.

И я его узнала.

Не сразу. Сначала мозг выдал что-то бессмысленное: щетина, шрам у брови, серые глаза. А потом я посмотрела ему на скулу и что-то во мне хрюкнуло...

Ля-я-я... Я. Туда. Плевала. Много лет назад. Твою-у-у-у же-е-е ма-а-а-ат-т-т-ь....

Меня тряхануло от узнавания так, что я своими судорожно скрючившимися пальцами чуть телефон свой пополам не разломала. Перед глазами мелькали картинки двенадцатилетней давности, которые мне услужливо подкидывал мой то ли перепуганный, то ли возмущённый мозг: канун Нового года, я босая, под ногами тёплый мрамор, на стенах синяя гирлянда и в его руках чистый платок, сложенный вчетверо.

— Ты, — сказала я.

— Я, — легко согласился он. — Принцесса. Выросла. Утёрлась?

Я двенадцать лет, двенадцать грёбаных лет я представляла себе эту встречу. Честно, я жила ею. Я насиловала свою подростковый мозг и весьма взрослую фантазию, как это будет, это занимало всё мое свободное от учёбы и рефлексий по уехавшему в места не столь отдалённые отцу, время. Перед сном, в машине, в душе, по дороге в школу, потом в университет...

Там, в моих фантазиях, у меня были речи. О-о-о-о-о!!!! Длинные, отточенные, с паузами в нужных местах. Я собиралась сказать ему, что он сломал мне жизнь, что я научилась отвечать «папа сидит» ровным голосом, что меня травили в школе, что мать ушла через полгода.

Вместо этого я сказала:

— Выйди из моей машины.

— Это не твоя машина.

— Выйди из не моей машины.

— Не могу, — он устроился поудобнее, вытянул свои длинные ноги, на сколько позволял салон, и скрестил руки на груди. — Владелец не твоей машины меня нанял.

— Что? Кто??

— Папа. Твой.

— Кем?! Телохранителем?!

— Проблемой.

— Чего? — уставилась я на него, пытаясь сообразить, кто из нас сейчас галлюцинирует.

— Я теперь твоя проблема, — объяснил он терпеливо, как объясняют умственно отсталым. — Не телохранитель. Телохранители у тебя были, судя по всему, хреновые, раз ты по ночам на парковках проблемы себе на одно место находишь. А я проблема. Которая мешает тебя убить. Кстати, наслышан. Кино снимала, да? Героиня. Только кина твоего больше нет, а вот ты, принцесса, теперь есть. У чужого дяди в телефоне, крупным планом. Как думаешь, кому из вас двоих хуже?

Я хотела ответить, в моей голове уже созрели целых три варианта, все хорошие, все длинные, все витиеватые, и ни один не дожил до рта.

Он смотрел на меня с ленивым интересом, как на котёнка, который пытается рычать, и это было так явно и показательно-демонстративно, что гнев, в момент меня переполнивший, перекрыл мой речевой поток ещё по пути из мозга в рот.

— Папа не мог, — наконец сказала я, не веря своим ушам. — Папа не мог нанять тебя. Ты его посадил.

— Ага.

— Он тебя ненавидит.

— Сомневаюсь, — он пожал плечами. — Ненавидишь тут ты. Он меня, скорее, уважает. Ну, знаешь, как уважают зубного, который больно, зато навсегда.

— Я тебе сейчас глаза выцарапаю.

— Ногти сломаешь. Опять же, в прошлый раз ты мне сколько? Четыре раза в грудь попала? И знаешь... и я толком не помню ни одного. Тренировалась хоть?

Я замахнулась.

Честное слово, я не собиралась. Рука сама взлетела, на чистой ненависти, которая копилась двенадцать лет и наконец нашла адресата.

Он перехватил моё запястье не глядя и не меняя позы, как будто муху поймал.

— Вот, — сказал он одобрительно. — Растёшь. В прошлый раз ты три раза ударила, прежде чем я поймал. Сейчас ни одного. Это я быстрее стал или ты медленнее?

— Отпусти, — процедила я сквозь зубы, дёргая, как припадочная, рукой.

— Отпущу, — этот гадёныш демонстративно зевнул так, что я его печёнку увидела! — Правила сначала запомнишь.

— Пошёл ты, — зашипела я, — со своими…

— Первое, — он не повысил голоса, но мне почему-то пришлось замолчать. — Ты делаешь то, что я сказал. Второе. Ты делаешь это, когда я сказал. Третье. Ты не спрашиваешь «зачем», потому что, пока ты спрашиваешь, в тебя уже стреляют. Четвёртое…

— Я не собака.

— Конечно, нет. Собаки умнее. Собака на парковку с убийцами не пошла бы.

Он разжал пальцы и я отдёрнула руку к себе. На запястье остались красные следы, и мне было мерзко. Не от боли, боли не было, он держал аккуратно, хоть и крепко. Мерзко было как раз от того, что он держал аккуратно, даже не пытаясь причинить мне боль.

Дверь водителя открылась, Женя сунулся внутрь:

— Лика Романовна, мне сказали…

— Выйди, — сказал Барс.

— Мне Роман Аркадьевич…

— Роман Аркадьевич тебе сейчас скажет то же самое. Выйди, Женя. Погуляй, ты хороший парень, тебе ещё жить. Ну, можешь подняться к Шатову, спроси сам.

Женя стоял, раздумывая над предложением, а я молилась, чтобы он не послушался и сел в машину.

— Женя. Я. Жду, — голос у этого гавнюка, казалось, прессовал даже воздух, и Женя вышел. Вот так. Взял и вылез из машины, светанув на прощание мне своим бритым затылком. Да уж, телохранители, у меня, действительно, так себе...

А этот гад перелез вперёд, прямо между сиденьями, чуть не разломав их нафиг, как будто в телеге, блин, и сел за руль.

— Ты куда?! Это угон!

— Не верещи, Принцесса, это эвакуация. Кому нужно это ваше барахло — угонять его...

Он даже не посмотрел на меня, он уставился в зеркало заднего вида, настраивая его под себя. И как-то он его долго настраивал, и у него становилось другим выражение лица. Я даже не не сразу поняла, какое и кого оно не напоминает.

Я судорожно всматривалась, пытаясь понять, что же мне там так знакомо, до рези в желудке и до дрожи внутри и тут меня осенило: его лицо было пустое, ровное, без единой эмоции. Как стена. Как у того человека с мячиком на парковке.

И вот мне реально стало страшновато, блин.

— Что там?

Он не ответил, он просто быстро, в одно движение, снял куртку, не отрывая взгляда от зеркала, и швырнул её назад. Мне на колени.

Тяжёлая, тёплая, пахнущая табаком и чем-то...

— Пошёл в жопу! — я откинула от себя эту рвань, как ядовитую кобру, которая вдруг решила, что свить гнездо у меня на коленях, это хорошая идея.

— Куртку на место верни, — прозвучало глухое и в приказном тоне.

Я сидела в коротком платье, в котором поехала, потому что не успела переодеться, и меня затопила такая злость, что потемнело в глазах. Он мне что, юбку прикрывает? Он мне сейчас ещё про приличия расскажет?

— Ты охренел?! Я сама решу, в чём мне…

— Ложись на сиденье и голову прикрой, — сказал он. — И желательно и рот заодно, прикрыть.

Я только открыла рот, чтобы сказать ему всё, что я думаю и о нём, и о его приказах, как он повернул ключ в замке зажигания и повернул голову.

Глава 10

Барс

Принцесса молчала ровно четыре светофора.

Я считал.

На пятом не выдержала, и из под чуть приоткрытой куртки раздалось:

— Ты специально.

— Что?

— Под куртку меня заснул, что! Чтобы я испугалась?

— Испугалась ты сама. Я только попросил голову прикрыть. Мог бы быть и вежливее, согласен. Но «пожалуйста» у меня в машине не помещается, тесно.

— Это папина машина.

— Тем более.

Сзади зашуршало: явно эта неуёмная она полезла за телефоном, наверняка писать подружке, какой я мудак. Пусть. Подружке тоже полезно знать.

— Ты всегда такой мудак?

— Нет. Иногда я сплю.

— Ты можешь мне объяснить… — пробубнела принцесса из-под куртки, светя одним глазом. Вот же, блять, неугомонная.

— Нет.

— Я не договорила!

— А я уже ответил. Экономлю твоё время.

Я проехал потенциально опасный участок и, найдя её глазами в зеркале заднего вида, сказал:

— Всё, вылезай.

Она с каким-то остервенением и отвращением сдёрнула с себя куртку и резко поднялась, оглядываясь по окнам автомобиля.

Мы спокойно стояли на светофоре, самом обычном, рядом маршрутка тарандела, а в маршрутке маячила бабушка с рассадой.

— Что это было?

— На выезде с Варшавки камера и пост ДПС.

— И?!

— И свидетельница по делу об убийстве мента, дочь Шатова, выезжает от Шатова в машине Шатова с бывшим ментом, который это убийство ищет. — Он тронулся на зелёный. — Красивая картинка. Для кого-нибудь очень полезная.

— То есть никто не гнался? Никто не стрелял?

— Пока нет.

— Ты меня просто так под куртку засунул?!

— Не просто так, а на всякий случай. Суть вещи разные, принцесса, — я наблюдл за ней в зеркало заднего вида, и с удовлетворением понимал, что она злится. О-о-о-о, ещё как!

Ничего, пускай привыкает. Чем раньше она осознает положение вещей — тем лучше. Для меня. А, следовательно, и для неё самой.

— Привыкай, принцесса, — продолжил я, лавируя в потоке. — Теперь у тебя вся жизнь будет «на всякий случай».

Я резко оттормозился перед водятлом, чтоб его черти драли бесконечными ПДД, и сзади что-то упало. Кажется, её телефон. Да похеру, пусть хоть сама свалится.

— Если ты разобьёшь папину машину…

— Папа купит новую. У папы, говорят, денег много.

— Ты всегда такой мудак?

— Нет. Иногда я сплю.

Во дворе на Чистяковой я встал между двумя «газелями», заглушил мотор и погасил всё, даже приборку. Стало темно и тихо, только её дыхание слышалось сзади, частое и злое. Странно, но не испуганное. Чует моя жопа, просто с этой козой мне не будет.

Я постоял десять минут, и ничего подозрительного не проявилось. Ни машин, ни прохожих, ни "слышь браток, дай закурить".

— Можно вылезти? — спросила она.

— Можно. Через десять минут.

Ну, как бы можно было и сейчас вылезти, но пусть тренируется. Как говорится: тяжело в учении, легко в бою. Вот только никаких боёв, блять, мне не надо. Но всё равно, пусть лежит.

— Я задыхаюсь под твоей курткой, от вони!

— Это от зависти. Куртка хорошая, тебе такую не продадут.