Читать книгу Грешный мент. Барс (Лола Магнум) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Грешный мент. Барс
Грешный мент. Барс
Оценить:

3

Полная версия:

Грешный мент. Барс

Она сдёрнула куртку и швырнула мне на подголовник. Я поймал не глядя и это, почему-то, её разозлило. Злилась она очень выразительно, всем лицом сразу, даже ноздрями. Отец так не умел, у него злость уходила внутрь. У неё всё было снаружи. Удобно. Как в сводке.

— Кто это был?

— Не знаю.

— Ты же у нас крутой.

— Я у нас трезвый. Это разные вещи, но в моём случае почти синонимы.

Через десять минут я вывел машину из кармана, и уже через сорок мы стояли у её дома, у Шатовых на Рублёвке, за кованым забором, который при Роман Аркадьевиче был, а без него, видимо, двенадцать лет просто стоял для красоты.

— Иди спать, — сказал я, не глуша мотор.

— А ты?

— А я тут посижу.

— В машине?

— Нет, на крыше, как Карлсон, — я откинул спинку водительского кресла. — Окно своё покажи.

— Зачем?!

— Чтобы знать, куда смотреть, если в него полезут.

Она уставилась на меня, как два дула танка, в упор и так же кругло. Я уже приготовился услышать «да пошёл ты», но она меня удивила:

— Второй этаж. Справа. Где штора с птицами.

— С утками?

Она вылетела из машины и хлопнула дверью так, что у папиной машины что-то обиженно звякнуло в бардачке. Да пох... я сидел и смотрел, как она удаляется, мне надо было убедиться, что Принцесса вошла в дом. Коза дошла до крыльца, уже поднималась по ступенькам...

— Раз... два... три... — беззвучно считал я, и она не подвела — на счёте "три" остановилась и обернулась:

— Чтоб ты замёрз.

— Спокойной ночи, принцесса.

Я устроился поудобнее и стал думать, и чем больше я думал, тем меньше было ответов. Точнее — не появилось ни одного. Я даже вопросы внятно сформулировать не мог. Бля-а-ать...

В час ночи штора с птицами отодвинулась, тихонечко так, на щёлочку, постояла и задвинулась.

В два ноль девять я поймал себя на том, что смотрю на часы. Как раз в это время мне вчера звонили. А, или нет, кажись, позавчера. Время у меня сейчас шло кусками, как лёд по реке, так же, как мыслительный процесс... тут не понимаю, там тоже... не понимаю...

Я зевнул, потянулся и достал папку, которую дал мне отец Принцессы.

Завязки были затянуты в мёртвый узел. Зубами, что ли, затягивал? Ну да, Шатов любил, чтобы ты повозился. Я не гордый, я повозился, открыл, включил фонарик на телефоне.

Схемы.

Фирмы-прокладки, двенадцать штук, половину я знал ещё по своему делу. Стрелочки. Подстанции, земля под Химками, госконтракт на ремонт дорог. Фамилии мелкие, фамилии средние.

И наверху, обведённая ручкой, одна крупная.

Ланской В. И.

Я сидел и смотрел на эту фамилию, и мне стало смешно. Очень тихо и очень зло смешно.

Ланской. Человек с голосом диктора детских передач. Девять процентов. «Давайте обсудим отдельно».

Я это знал с апреля. Не видел, не слышал, не доказал, не задокументировал, но знал — нутром, позвоночником, тем самым местом, которым Костя чуял чужих на три метра. Ничего нового мне Шатов не дал. Ни одной бумаги, с которой можно хоть к прокурору, хоть к журналисту, хоть к бабке у подъезда. Только имя и стрелочки.

Он мне продал то, что у меня и так было. За дочь.

— Ну ты и сука, Роман Аркадьевич, — сказал я вслух в тёмный салон. — Ты и на зоне торговать не разучился. А я, как последний лох, повёлся.

А вот явка лежала у меня во внутреннем кармане и грела рёбра. Вот это он отдал всерьёз. Имя — для вида, жизнь — по-настоящему. Значит, имя он знал не то. Точнее то, но кто-то ещё стоял за всем этим... Или не знает, или боялся сказать. Шатов ничего не боялся двенадцать лет назад. А сейчас у него дрожала левая рука.

Я завязал тесёмки и зашвырнул папку под сиденье. Нахер. Потом подумаю. Снова уставился на дом, уж через окно Принцесса не полезет, если решит поиграть моими нервами.

В три пятнадцать дверь дома открылась. Принцесса вышла в пуховике поверх пижамы, в огромных угги, с кружкой в руке.

Я хмыкнул и уселся поудобнее, интересно, куда она в таком прикиде собралась?

Она огляделась, поёжилась,закуталась в пуховик и двинулась... прямиком к моей машине.

— Интере-е-есненько... — пробормотал я, наблюдая за ней.

Она подошла к машине и постучала в стекло. Я опустил и уставился на неё с любопытством.

— Это не тебе, — сказала она и сунула мне кружку в открытое окно. — Это чтобы ты не сдох у нас под окнами. Папе потом объясняться.

Чай. Сладкий, с лимоном, горячий настолько, что я обжёг пальцы.

— Ты туда плюнула? — спросил я, отряхиваясь от горячей жидкости.

— Нет, — она подумала. — Но хотела.

— Зря не стала. Традиция есть традиция.

Она зыркнула на меня, хотела что-то сказать, передумала, развернулась и ушла. А я закрыл окно и, блять, я пил её чай, и он был, сука, вкусный, и это бесило меня куда больше, чем всё остальное. Особенно бесило, что почему-то не хотелось выпить.

В семь утра на крыльцо вышел Шатов, в халате, с чашкой чего-то дымящегося в руке. Он постоял, повёл плечами, втянул носом утренний, прохладный чистый воздух, как старая, опытная ищейка и поёжился. Посмотрел на меня через лобовое стекло так, будто я был подержанным холодильником, который ему всё-таки придётся купить.

Махнул рукой: иди сюда.

Да с хера ли, блять, ты мне там машешь? Твою мать.

Я вышел. Спина после ночи в «Лексусе» скрипела, как ворота у него на въезде, и я тоже с наслаждением потянулся. Мог бы, заскулил бы от облегчения. Но хер ему, а не видеть мои трудности.

— Как она? — спросил он.

— Принесла мне чай.

Шатов приподнял бровь.

— Сказала, что хотела туда плюнуть, — добавил я. — И не факт, что не плюнула, —я воткнул ему в другую, свободную руку, пустую чашку.

Он взял её с такой опаской, будто я сказал, что обмазана сывороткой правды. Потом обхватил покрепче и даже понюхал.

— А, — он кивнул и как-то удовлетворённо хмыкнул. — Значит, нормально.

Он отхлебнул из своей чашки, посмотрел на штору с птицами во втором этаже и сказал то, от чего у меня окончательно заныла спина:

— Заноси вещи, капитан. Ты живёшь у нас.

Глава 11

Лика

Он въехал в наш дом с одной спортивной сумкой.

Одной.

Потёртой, задрипаной, с отклеенной эмблемой и молнией, которая держалась на честном слове и канцелярской скрепке. Я в командировку на два дня беру больше. Он небрежно бросил её в холле, посреди тёплого мрамора, на то самое место, где двенадцать лет назад лежал лицом вниз папа. И огляделся так, будто прикидывал, сколько отсюда можно вынести за один рейс.

— Где я сплю?

— В гараже, — сказала я.

— О, родная стихия. Спасибо, принцесса, ты чуткая.

Он даже не понял, что я его послала! Или понял и записал в комплименты, с этим-как-его-там я пока не научилась это различать.

Но моя радость была недолгой, папа выделил ему гостевую спальню, напротив моей. Через коридор, три метра ковра. Когда я узнала об этом за завтраком, у меня чай пошёл носом и я поперхнулась круассаном.

— Пап, ты серьёзно?

— Лика.

— Это не ответ! Ты не можешь говорить «Лика» каждый раз, когда тебе нечего сказать!

— Могу, — сказал отец, взял чашку и ушёл звонить.

Гад в это время ел. Спокойно, методично, как в столовой при автобазе, где за опоздание отбирают поднос. Три яйца, две сосиски, весь хлеб и половинку сливочного масла с серебряной маслёнки.

Пока я смотрела на это с круглыми глазами, он протянул руку и допил мой сок. Из моего стакана.

— Это мой сок, — прошипела я сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не натянуть ему маслёнку с остатками масла на голову.

— Был твой стал мой, — он кивнул головой. — Жизнь вообще штука непостоянная, принцесса, — он поставил пустой стакан ровно на кружок от него на скатерти.

Он сидел, положив руки на стол и сцепив пальцы в замок, и смотрел вроде бы и на меня, а вроде бы и сквозь меня, и я была в бешенстве. Только пока не понимала, от чего конкретно: от того, что он смотрит прямо на меня, или от того, что он смотрит сквозь меня...

— Правила, — наконец изрёк.

— Я слышала твои правила в машине!

— То были правила для машины. Эти будут для дома. Разницу ощущаешь, принцесса?

О! Как меня бесило вот это вот его "принцесса"! Не то, что бы я бедствовала, но когда папу посадили —мне пришлось самой выгрызать себе место под солнцем! Я даже в ростовой кукле листовки раздавала!

Но сказать ему я ничего не успела, он продолжил, уже сфокусировав на мне свой тёмный стальной взгляд:

— Первое: окна на первом этаже закрыты всегда. Второе: к калитке не подходишь, курьеров встречает охрана. Третье: геолокацию в телефоне выключаешь. Четвёртое: никаких сторис.

— Ты больной? У меня бизнес! У меня презентация через три недели! — я ушам не верила, в то, что он сейчас вот так просто, по своему хотению, перечёркивает всю мою жизнь!

— Будет посмертная. Говорят, они пользуются особым спросом.

Я встала. Медленно, как в кино, когда хотят показать, что это очень важно, чтобы он видел, как я встаю. Чтобы ощутил всю важность момента.

— Слушай меня, как-там тебя...

— Ирбисов, — перебил он меня, и я кивнула:

— Ирбисов. Так вот, Ирбисов. Ты здесь работаешь. Тебе платит мой отец, а значит, по сути, плачу я. А я не плачу людям за то, чтобы они указывали мне, что выкладывать в мой собственный аккаунт, а что нет.

— «Плачу я» звучит гордо, — кивнул он. — Только мне никто не платит. Я денег не взял. Тебе папа не сказал?

Я осеклась и уставилась на него, как малолетняя дурочка, хлопая глазами.

— Тогда зачем ты здесь?

Он спокойно смотрел на меня, на лице — ноль эмоций, как бетонная стена, глаза серые и ровные, но на долю секунды там что-то потемнело и заискрило, и снова серая ледяная пустошь:

— Мне скучно, — пожал он плечами. — Гараж тесный, клиенты тупые, а тут кормят. А я пью. На закусь тратиться не буду какое-то время.

Я стояла с открытым ртом. Нет, серьёзно, Я, Лика Шатова, которая двадцать шесть лет училась держать лицо, стояла в собственной столовой с открытым ртом, как первоклассница, у которой отобрали портфель. Он не взял денег, тогда что.. что отец ему пообещал???

— Ты… ты не взял денег?

— Не взял, — подтвердил он, вставая. — Сказал же. Мне скучно.

Небрежно отодвинув стул он встал, и этот звук скрипом ножек по мрамору, прозвучал как приговор. Когда человек берёт деньги — ему всегда можно предложить больше, откупиться, а если нет...

Ирбисов потянулся так, как потягиваются мужики на стройке в семь утра — с хрустом в позвоночнике, с поднятыми руками, с футболкой, задирающейся и обнажающей полосу живота. Я отвернулась. Слишком поздно, но отвернулась.

— Ты… — я попыталась собрать остатки достоинства, стоя спиной к нему и пытаясь прогнать это видение — плоский живот в кубиках и низко, слишком низко сидящие на нём штаны, — ты не будешь здесь жить бесплатно. Это не ночлежка.

— Не ночлежка, — согласился он. — Там хотя бы кормят, а у тебя даже сок допить не дают.

— Я тебе дам сок! — рявкнула я, оборачиваясь к нему и сжимая кулаки так, что ногти больно вонзились в ладошку. — Я тебе дам такой сок, что ты…

— Принцесса, — он обернулся у двери. — Ты сейчас так кричишь, что у тебя на лбу вена вздулась. Это некрасиво. Морщины будут.

И вышел.

Я стояла и смотрела на дверь, потом на его пустую тарелку, потом на стакан из-под моего сока, потом снова на дверь.

— Убью, — сказала я вслух. — Убью.

Глава 12

Лика

Горничная Валя, которая как раз вошла убирать со стола, посмотрела на меня с испугом.

— Лика Романовна, вы чего?

— Ничего, Валя. Всё хорошо. Всё просто прекрасно.

Как бы не так! Твою же мать, ничего не было ни просто "хорошо", ни тем более "прекрасно"!

Я вышла из столовой и направилась в свой кабинет. Мне нужно было работать у меня через три недели коллекция, у меня контракты, у меня весь мир на мне, а тут какой-то бывший мент с одной спортивной сумкой и манерами бродячей собаки.

Я села за стол, открыла ноутбук и уставилась в экран невидящим взглядом. Пять минут смотрела на одну и ту же строчку в договоре, потом поняла, что не вижу ни слова. В голове было только его лицо. Спокойное, наглое, с этим его «мне скучно».

Я встала, вышла в коридор и прошла к его комнате. Дверь была приоткрыта и я тихонько заглянула в щёлочку.

Он сидел прямо на полу, его спортивная сумка была раскрыта, и из неё торчали какие-то тёмные, бесформенные вещи. Он раскладывал их на полу, как солдат перед смотром. Футболки — три штуки.

Джинсы — одни.

Свитер — один.

Носки — четыре пары.

И что-то ещё, завёрнутое в тряпку. Он взял это свёрток, отодвинул сумку вбок, свернул ноги по-турецки и принялся его разматывать. В предвкушении, что сейчас я его прижучу на чём-то незаконном, что не понравится отцу, я затаила дыхание.

Раз моток, два моток, ну... вот, вот, сейчас... когда последний кусочек тряпки был размотан, я уставилась, открыв рот, на пистолет.

И в этот момент этот гад повернул голову.

— Стучать не учили, принцесса?

— Это мой дом, — попыталась я сказать как можно наглее и небрежнее, но даже мне стало ясно, что голос мой прозвучал жалко. — Я могу смотреть, что хочу.

— Смотри, — он положил пистолет на тумбочку и кивнул в его сторону головой. — Только не трогай. Он не любит, когда его трогают.

— У тебя есть разрешение? — ну блин, не могла ничего глупее придумать?! Я аж зажмурилась от досадной оплошности, но слово не воробей, уже полетело.

Он поднял голову и уставился на меня, и на его лице медленно, как рассвет в промзоне, проступало что-то среднее между жалостью и восторгом.

Потом он поднял брови так высоко, что на его лбу собрались складки. Потом он склонил голову набок, потом уголок рта у него дёрнулся один раз, второй. И он тихо, почти неслышно, выдохнул через нос — так смеются люди, которые очень стараются не смеяться.

— Принцесса, — наконец подал он голос, — я бывший мент. Как ты думаешь, у меня есть разрешение?

Я стояла, молчала и мучительно придумывала ответ. Не успела.

— У меня есть всё. Даже совесть. Где-то в коробке на антресолях.

— Ты не будешь держать это здесь, — сказала я. — В доме есть охрана, настоящая и высококвалифицированная, и у них есть оружие.

— Охрана, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Та охрана, которая пропустила меня через ворота без вопросов? Та охрана, которая ночью уезжает домой? Та охрана, которая даже не проверяет, что я проношу в дом? Вот эта охрана?

Твою мать! А отец что? Куда он смотрит-то??

Я молчала. Я, твою мать, молчала потому что он был прав, папа нанимал охрану через агентство. Они приезжали, сидели у ворот, пили кофе из термоса и смотрели в телефон. Ночью их не было, ночью в доме оставалась только я. И теперь — он.

— Я поговорю с папой, — сказала я.

— Поговори, — согласился он. — А пока я буду держать его здесь. Для твоего спокойствия.

— Для моего спокойствия? — я всплеснула руками. — Ты меня пугаешь!

— Я тебя пугаю? — он поднялся с пола. — Принцесса. Если я тебя пугаю, то как ты собираешься смотреть в глаза тем, кто убил Костю? Ты видела их, пусть не в лицо, но рост, вес, комплекцию, походку, возможно, голоса... ты снимала их на камеру, принцесса. И тебя за этим высокоинтеллектуальным занятием спалили. Как ты жива осталась — ума не приложу.

Пока он всё это перечислял, ввергая меня в испанский стыд, он подошёл ко мне совсем близко и я почувствовала запах табака, кофе и чего-то ещё, чего-то тяжёлого, мужского. Я хотела отступить, но за спиной оказалась дверь, в которую я и упёрлась спиной. Интересно, почему я не помню, когда и как вошла в комнату?

— Ты думаешь, я здесь для того, чтобы раздражать тебя? — сказал он тихо. — Я здесь для того, чтобы ты дожила до суда. Потому что ты — свидетель. И тот, кто убил Костю, точно не хочет, чтобы ты дошла до зала. Ты понимаешь это?

— Стоп, — сказала я, выставляя руки вперёд. — Стоп-стоп-стоп. Он же меня не убил.

Ирбисов с каким-то сожалением посмотрел на меня, вздохнул и ответил:

— Не убил.

— Ну вот! — воодушевилась я. — Он забрал телефон, стёр всё, снял меня на камеру и уехал. Он же мог меня… ну. Тогда. На парковке. Мог — и не сделал, — я чуть ли не торжествующе смотрела на него, довольная своими выводами.

— Мог, — согласился Барс. — И не сделал.

Я вызывающе вздёрнула подбородок. Я его уделала! Ха!

Почему он на меня так смотрит, как на приболевшего ребёнка?!

Он повернулся ко мне спиной, неспеша отошёл к окну и встал там, засунув руки в карманы штанов.

И вот пока он стоял спиной ко мне, я, вдруг, обнаружила, что смотрю на него. Просто стою и пялюсь. Как дура.

Плечи... Ох, ёпта... Плечи у него были широкие, не те дутые плечи из спортзала, которые накачивают за три месяца и потом носят как доспехи, а другие. Тяжёлые. Настоящие. Такие плечи бывают у людей, которые всю жизнь что-то таскают, куда-то лезут и кого-то вытаскивают.

Чёрная футболка на нём сидела... Да нифига она не сидела! Она была его второй кожей, блин! Они нифига не скрывала, а только подчёркивала вот это вот всё! Подчёркивала так, что лучше бы её на нём вообще не было! Потому что мне до дрожи, до сведённых зубов захотелось посмотреть на то, что она скрывала...

Это знаете, вот такое вот чувство, когда ты идёшь по улице, видишь витрину, а там торт. И ты не голодная. Вот вообще. Ты только что поела и вообще, ты взрослая женщина, которая следит за фигурой и знает, что такое углеводы. Но ты стоишь и смотришь на этот торт, и в голове у тебя одна мысль: «А если вот прямо сейчас? Ну один кусочек. Ну никто же не увидит».

Вот примерно так я стояла и смотрела на его спину. Только торт был живой, наглый, дышал и, кажется, прекрасно знал, что я на него пялюсь. Потому что он вдруг чуть повёл плечом, лениво так, как будто ему просто было удобно, и футболка натянулась, и я увидела, как под ней перекатились мышцы. И я, взрослая, успешная, самодостаточная женщина, стояла и думала о том, что если он сейчас повернётся, я, наверное... Нет, пусть лучше не поворачивается.

Он и не повернулся. Слава богу. Или, наоборот, чёрт возьми, я уже не понимала, чего хочу больше — чтобы он обернулся или чтобы он никогда, слышишь, никогда не оборачивался.

Потому что если он когда нибудь обернётся в самый неподходящий момент и увидит моё лицо, он всё поймёт. Этот — поймёт. У него взгляд, как рентген.

Он смотрит на человека и видит не одежду, не лицо, не улыбку, он видит то, что под всем этим. И если он увидит, что под моей злостью, под моей ненавистью, под моим «я тебя двенадцать лет помню» — он увидит вот это вот всё, этот торт, этот взгляд, это дурацкое «а если прямо сейчас», — то я умру. Просто умру на месте. И даже не от стыда, что меня застали врасплох, а от того, что он ухмыльнётся вот этой вот своей ухмылочкой, от которой у меня зубы сводит, и скажет что-нибудь гаденькое в своём духе.

Я тряхнула головой и отвернулась. И уставилась в стену.

"Он мне противен, — убеждала я себя, разглядывая то ли трещинку, то ли волосок на плинтусе, — он арестовал моего отца. Он сказал «утрись, принцесса». Он пьёт, он спит с кем попало, он живёт в гараже и ест с ножа. И я его ненавижу, я его ненавижу вот уже двенадцать лет. Каждый день. Я помню это лицо, этот голос, этот платок, который он достал из кармана, чтобы вытереть мою слюну. Я помню всё", — и это нифига не помогало.

Потом что я стояла сейчас и думала о том, как выглядит то, что под футболкой.

Ненавижу.

Глава 13

Лика

Я отвернулась так резко, что у меня шея хрустнула, и уставилась теперь уже в стену. В стену, которую я видела тысячу раз и никогда не замечала, какая она, оказывается, интересная. Очень интересная стена. Замечательная стена. Трещинка вот есть, прямо у плинтуса.

Ненавижу.

Себя. Его. Всю эту ситуацию. И особенно ненавижу то, что щёки опять горят, и я ничего, совсем ничего не могу с этим сделать.

— Ты чего там? — спросил он, не оборачиваясь. — Сопишь, как ёжик.

— Ничего, — сказала я слишком быстро. — Стену рассматриваю.

— Ну-ну, — сказал он, и в голосе было столько всего, что мне захотелось его ударить. Или убежать. Или и то, и другое.

Я выбрала четвёртое: стоять и смотреть в стену. Как взрослая, зрелая, успешная женщина, которая абсолюточно не думает о заднице своего телохранителя.

Чёрт.

— Знаешь, что меня в этой истории бесит больше всего? — сказал он наконец. — Что я не понимаю его. Я в органах половину жизни провёл, я видел мокрушников, чистильщиков, отморозков и профессионалов. Я умею читать людей по тому, как они держат сигарету, как садятся, как смотрят. А этот — он как будто из другой колоды. Он перевернул труп, чтобы лицо не было в воде. Он не бросил твой телефон на капот — он его положил. Аккуратно, чтобы не упал. Он снял тебя — но не тронул. Это не поведение мясника, но и не поведение святого. Это что-то третье. И я пока не знаю — что.

— И что это значит?

— Это значит, что я не могу предсказать его следующий шаг, — он повернулся ко мне. — А когда я не могу предсказать — я предполагаю худшее. Потому что худшее — это то, к чему надо готовиться. А если я ошибусь в хорошую сторону — ну, значит, я готовился зря. Это не самый плохой вариант.

— Но он же не сказал заказчику, что я там была. Он же не…

— А ты знаешь, что он сказал? — перебил он меня. — Ты знаешь, что у него в голове? Ты знаешь, почему он тебя не тронул? Может, у него правило такое — не трогать женщин. Может, у него был плохой день, может, он тебя пожалел, а может, он посмотрел на тебя и решил, что ты не стоишь патрона. Или что ты стоишь больше, чем ему заплатили. Я не знаю, принцесса, и это меня бесит, потому что я привык знать.

Он приоткрыл окно и сел на подлокотник дивана, не сводя с меня глаз.

— Но есть вещи, которые я знаю точно. Первое: он тебя снял. Зачем-то. И это «зачем-то» мне не нравится. Второе: ты дала показания. Ментам. Назвала фамилию. Шатова. Ты у нас ША-ТО-ВА, принцесса, а не Иванова, и это ещё одна проблема. Проблема на бумаге, а бумага, принцесса, живёт своей жизнью. Она ходит по кабинетам, её читают люди, которым не положено, она оседает в базах. И рано или поздно кто-то, кому надо, её увидит. Третье: заказчик — он не идиот. Он заплатил за убийство, он заплатил за чистку. Он не заплатил за свидетеля. А когда появляется свидетель — это либо дополнительный расход, либо дополнительный риск. И то, и другое ему не понравится.

— То есть ты не знаешь, — сказала я, обдумывая его слова, — ты просто предполагаешь.

— Я не знаю, — согласился Ирбисов. — И это, принцесса, самое честное, что я могу тебе сейчас сказать. Но я знаю другое: пока я не знаю, что у него в голове — я буду готовиться к худшему. Потому что если я не подготовлюсь, а худшее случится — я себе этого не прощу. А я, знаешь, не люблю чувствовать вину. Она мешает спать.

— И что мне делать?

— Слушать меня, — сказал он. — И не задавать вопросов, на которые у меня всё равно нет ответов.

Он встал, и снова подошёл ко мне. И улыбнулся так, что у меня ноги подкосились.

— И ещё, принцесса. Насчёт того мужика с мячиком. Если ты его когда-нибудь увидишь снова — беги. Не стой, не разговаривай, не доставай телефон. Беги. Потому что если он приедет во второй раз — это значит, что его всё-таки попросили. И в этот раз — не убирать. В этот раз — работать по тебе. А он, судя по всему, работу свою знает.

Я стояла и смотрела на него. В его глаза, серые, как остывший металл, и в них не было ни насмешки, ни холода. Только что-то тяжёлое, как будто он знал больше, чем говорил.

— Понимаю, — сказала я.

— Хорошо, — он отступил. — Тогда правила. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду.

Он отошёл к окну, приоткрыл его и закурил. Прямо в комнате. Я хотела возмутиться, но что-то меня остановило.

— Первое: ты не выходишь из дома без меня. Даже во двор. Даже за почтой. Второе: ты не отвечаешь на звонки с незнакомых номеров. Третье: ты не открываешь дверь. Никому. Даже если это папа. Даже если это я. Потому что если это я — я войду сам. Поняла?

— А папа?

— И папа тоже войдёт сам.

— Поняла.

— Четвёртое: ты не пьёшь с незнакомцами, не садишься в чужие машины, не ходишь в места, которые я не проверил. Пятое: ты не споришь со мной. Вообще. Никогда. Даже если я говорю что-то, что тебе кажется бредом. Потому что если я говорю — значит, я знаю.

— Это абсурд, — сказала я. — Я не могу не спорить.

— Можешь, — он повернулся ко мне. — Ты просто не хочешь. Потому что ты привыкла, что всё всегда по-твоему, а тут — не по-твоему. Тут — по-моему. И это, принцесса, называется безопасность.

Он докурил, выбросил бычок, и потом посмотрел на меня.

— Шестое. И самое важное. Ты не влюбляешься в меня.

bannerbanner