Грешный мент. Барс

Она сдёрнула куртку и швырнула мне на подголовник. Я поймал не глядя и это, почему-то, её разозлило. Злилась она очень выразительно, всем лицом сразу, даже ноздрями. Отец так не умел, у него злость уходила внутрь. У неё всё было снаружи. Удобно. Как в сводке.

— Кто это был?

— Не знаю.

— Ты же у нас крутой.

— Я у нас трезвый. Это разные вещи, но в моём случае почти синонимы.

Через десять минут я вывел машину из кармана, и уже через сорок мы стояли у её дома, у Шатовых на Рублёвке, за кованым забором, который при Роман Аркадьевиче был, а без него, видимо, двенадцать лет просто стоял для красоты.

— Иди спать, — сказал я, не глуша мотор.

— А ты?

— А я тут посижу.

— В машине?

— Нет, на крыше, как Карлсон, — я откинул спинку водительского кресла. — Окно своё покажи.

— Зачем?!

— Чтобы знать, куда смотреть, если в него полезут.

Она уставилась на меня, как два дула танка, в упор и так же кругло. Я уже приготовился услышать «да пошёл ты», но она меня удивила:

— Второй этаж. Справа. Где штора с птицами.

— С утками?

Она вылетела из машины и хлопнула дверью так, что у папиной машины что-то обиженно звякнуло в бардачке. Да пох... я сидел и смотрел, как она удаляется, мне надо было убедиться, что Принцесса вошла в дом. Коза дошла до крыльца, уже поднималась по ступенькам...

— Раз... два... три... — беззвучно считал я, и она не подвела — на счёте "три" остановилась и обернулась:

— Чтоб ты замёрз.

— Спокойной ночи, принцесса.

Я устроился поудобнее и стал думать, и чем больше я думал, тем меньше было ответов. Точнее — не появилось ни одного. Я даже вопросы внятно сформулировать не мог. Бля-а-ать...

В час ночи штора с птицами отодвинулась, тихонечко так, на щёлочку, постояла и задвинулась.

В два ноль девять я поймал себя на том, что смотрю на часы. Как раз в это время мне вчера звонили. А, или нет, кажись, позавчера. Время у меня сейчас шло кусками, как лёд по реке, так же, как мыслительный процесс... тут не понимаю, там тоже... не понимаю...

Я зевнул, потянулся и достал папку, которую дал мне отец Принцессы.

Завязки были затянуты в мёртвый узел. Зубами, что ли, затягивал? Ну да, Шатов любил, чтобы ты повозился. Я не гордый, я повозился, открыл, включил фонарик на телефоне.

Схемы.

Фирмы-прокладки, двенадцать штук, половину я знал ещё по своему делу. Стрелочки. Подстанции, земля под Химками, госконтракт на ремонт дорог. Фамилии мелкие, фамилии средние.

И наверху, обведённая ручкой, одна крупная.

Ланской В. И.

Я сидел и смотрел на эту фамилию, и мне стало смешно. Очень тихо и очень зло смешно.

Ланской. Человек с голосом диктора детских передач. Девять процентов. «Давайте обсудим отдельно».

Я это знал с апреля. Не видел, не слышал, не доказал, не задокументировал, но знал — нутром, позвоночником, тем самым местом, которым Костя чуял чужих на три метра. Ничего нового мне Шатов не дал. Ни одной бумаги, с которой можно хоть к прокурору, хоть к журналисту, хоть к бабке у подъезда. Только имя и стрелочки.

Он мне продал то, что у меня и так было. За дочь.

— Ну ты и сука, Роман Аркадьевич, — сказал я вслух в тёмный салон. — Ты и на зоне торговать не разучился. А я, как последний лох, повёлся.

А вот явка лежала у меня во внутреннем кармане и грела рёбра. Вот это он отдал всерьёз. Имя — для вида, жизнь — по-настоящему. Значит, имя он знал не то. Точнее то, но кто-то ещё стоял за всем этим... Или не знает, или боялся сказать. Шатов ничего не боялся двенадцать лет назад. А сейчас у него дрожала левая рука.

Я завязал тесёмки и зашвырнул папку под сиденье. Нахер. Потом подумаю. Снова уставился на дом, уж через окно Принцесса не полезет, если решит поиграть моими нервами.

В три пятнадцать дверь дома открылась. Принцесса вышла в пуховике поверх пижамы, в огромных угги, с кружкой в руке.

Я хмыкнул и уселся поудобнее, интересно, куда она в таком прикиде собралась?

Она огляделась, поёжилась,закуталась в пуховик и двинулась... прямиком к моей машине.

— Интере-е-есненько... — пробормотал я, наблюдая за ней.

Она подошла к машине и постучала в стекло. Я опустил и уставился на неё с любопытством.

— Это не тебе, — сказала она и сунула мне кружку в открытое окно. — Это чтобы ты не сдох у нас под окнами. Папе потом объясняться.

Чай. Сладкий, с лимоном, горячий настолько, что я обжёг пальцы.

— Ты туда плюнула? — спросил я, отряхиваясь от горячей жидкости.

— Нет, — она подумала. — Но хотела.

— Зря не стала. Традиция есть традиция.

Она зыркнула на меня, хотела что-то сказать, передумала, развернулась и ушла. А я закрыл окно и, блять, я пил её чай, и он был, сука, вкусный, и это бесило меня куда больше, чем всё остальное. Особенно бесило, что почему-то не хотелось выпить.

В семь утра на крыльцо вышел Шатов, в халате, с чашкой чего-то дымящегося в руке. Он постоял, повёл плечами, втянул носом утренний, прохладный чистый воздух, как старая, опытная ищейка и поёжился. Посмотрел на меня через лобовое стекло так, будто я был подержанным холодильником, который ему всё-таки придётся купить.

Махнул рукой: иди сюда.

Да с хера ли, блять, ты мне там машешь? Твою мать.

Я вышел. Спина после ночи в «Лексусе» скрипела, как ворота у него на въезде, и я тоже с наслаждением потянулся. Мог бы, заскулил бы от облегчения. Но хер ему, а не видеть мои трудности.

— Как она? — спросил он.

— Принесла мне чай.

Шатов приподнял бровь.

— Сказала, что хотела туда плюнуть, — добавил я. — И не факт, что не плюнула, —я воткнул ему в другую, свободную руку, пустую чашку.

Он взял её с такой опаской, будто я сказал, что обмазана сывороткой правды. Потом обхватил покрепче и даже понюхал.

— А, — он кивнул и как-то удовлетворённо хмыкнул. — Значит, нормально.

Он отхлебнул из своей чашки, посмотрел на штору с птицами во втором этаже и сказал то, от чего у меня окончательно заныла спина:

— Заноси вещи, капитан. Ты живёшь у нас.

Глава 11

Лика

Он въехал в наш дом с одной спортивной сумкой.

Одной.

Потёртой, задрипаной, с отклеенной эмблемой и молнией, которая держалась на честном слове и канцелярской скрепке. Я в командировку на два дня беру больше. Он небрежно бросил её в холле, посреди тёплого мрамора, на то самое место, где двенадцать лет назад лежал лицом вниз папа. И огляделся так, будто прикидывал, сколько отсюда можно вынести за один рейс.

— Где я сплю?

— В гараже, — сказала я.

— О, родная стихия. Спасибо, принцесса, ты чуткая.

Он даже не понял, что я его послала! Или понял и записал в комплименты, с этим-как-его-там я пока не научилась это различать.

Но моя радость была недолгой, папа выделил ему гостевую спальню, напротив моей. Через коридор, три метра ковра. Когда я узнала об этом за завтраком, у меня чай пошёл носом и я поперхнулась круассаном.

— Пап, ты серьёзно?

— Лика.

— Это не ответ! Ты не можешь говорить «Лика» каждый раз, когда тебе нечего сказать!

— Могу, — сказал отец, взял чашку и ушёл звонить.

Гад в это время ел. Спокойно, методично, как в столовой при автобазе, где за опоздание отбирают поднос. Три яйца, две сосиски, весь хлеб и половинку сливочного масла с серебряной маслёнки.

Пока я смотрела на это с круглыми глазами, он протянул руку и допил мой сок. Из моего стакана.

— Это мой сок, — прошипела я сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не натянуть ему маслёнку с остатками масла на голову.

— Был твой стал мой, — он кивнул головой. — Жизнь вообще штука непостоянная, принцесса, — он поставил пустой стакан ровно на кружок от него на скатерти.

Он сидел, положив руки на стол и сцепив пальцы в замок, и смотрел вроде бы и на меня, а вроде бы и сквозь меня, и я была в бешенстве. Только пока не понимала, от чего конкретно: от того, что он смотрит прямо на меня, или от того, что он смотрит сквозь меня...

— Правила, — наконец изрёк.

— Я слышала твои правила в машине!

— То были правила для машины. Эти будут для дома. Разницу ощущаешь, принцесса?

О! Как меня бесило вот это вот его "принцесса"! Не то, что бы я бедствовала, но когда папу посадили —мне пришлось самой выгрызать себе место под солнцем! Я даже в ростовой кукле листовки раздавала!

Но сказать ему я ничего не успела, он продолжил, уже сфокусировав на мне свой тёмный стальной взгляд:

— Первое: окна на первом этаже закрыты всегда. Второе: к калитке не подходишь, курьеров встречает охрана. Третье: геолокацию в телефоне выключаешь. Четвёртое: никаких сторис.

— Ты больной? У меня бизнес! У меня презентация через три недели! — я ушам не верила, в то, что он сейчас вот так просто, по своему хотению, перечёркивает всю мою жизнь!

— Будет посмертная. Говорят, они пользуются особым спросом.

Я встала. Медленно, как в кино, когда хотят показать, что это очень важно, чтобы он видел, как я встаю. Чтобы ощутил всю важность момента.

— Слушай меня, как-там тебя...

— Ирбисов, — перебил он меня, и я кивнула:

— Ирбисов. Так вот, Ирбисов. Ты здесь работаешь. Тебе платит мой отец, а значит, по сути, плачу я. А я не плачу людям за то, чтобы они указывали мне, что выкладывать в мой собственный аккаунт, а что нет.

— «Плачу я» звучит гордо, — кивнул он. — Только мне никто не платит. Я денег не взял. Тебе папа не сказал?

Я осеклась и уставилась на него, как малолетняя дурочка, хлопая глазами.

— Тогда зачем ты здесь?

Он спокойно смотрел на меня, на лице — ноль эмоций, как бетонная стена, глаза серые и ровные, но на долю секунды там что-то потемнело и заискрило, и снова серая ледяная пустошь:

— Мне скучно, — пожал он плечами. — Гараж тесный, клиенты тупые, а тут кормят. А я пью. На закусь тратиться не буду какое-то время.

Я стояла с открытым ртом. Нет, серьёзно, Я, Лика Шатова, которая двадцать шесть лет училась держать лицо, стояла в собственной столовой с открытым ртом, как первоклассница, у которой отобрали портфель. Он не взял денег, тогда что.. что отец ему пообещал???

— Ты… ты не взял денег?

— Не взял, — подтвердил он, вставая. — Сказал же. Мне скучно.

Небрежно отодвинув стул он встал, и этот звук скрипом ножек по мрамору, прозвучал как приговор. Когда человек берёт деньги — ему всегда можно предложить больше, откупиться, а если нет...

Ирбисов потянулся так, как потягиваются мужики на стройке в семь утра — с хрустом в позвоночнике, с поднятыми руками, с футболкой, задирающейся и обнажающей полосу живота. Я отвернулась. Слишком поздно, но отвернулась.

— Ты… — я попыталась собрать остатки достоинства, стоя спиной к нему и пытаясь прогнать это видение — плоский живот в кубиках и низко, слишком низко сидящие на нём штаны, — ты не будешь здесь жить бесплатно. Это не ночлежка.

— Не ночлежка, — согласился он. — Там хотя бы кормят, а у тебя даже сок допить не дают.

— Я тебе дам сок! — рявкнула я, оборачиваясь к нему и сжимая кулаки так, что ногти больно вонзились в ладошку. — Я тебе дам такой сок, что ты…

— Принцесса, — он обернулся у двери. — Ты сейчас так кричишь, что у тебя на лбу вена вздулась. Это некрасиво. Морщины будут.

И вышел.

Я стояла и смотрела на дверь, потом на его пустую тарелку, потом на стакан из-под моего сока, потом снова на дверь.

— Убью, — сказала я вслух. — Убью.