Читать книгу Грешный мент. Барс (Лола Магнум) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Грешный мент. Барс
Грешный мент. Барс
Оценить:

3

Полная версия:

Грешный мент. Барс

Гоша сглотнул, кадык прыгнул вверх-вниз так, что я даже с балкона это увидела.

Я сглотнула синхронно с Гошей и разозлилась. Не на этого мента, а на себя: какого чёрта у меня от этого «печень» по спине побежали мурашки?

Я тихонечко зашла с балкона в комнату ми встала за штору. Нормальная, взрослая, самодостаточная и состоявшаяся женщина имеет право стоять за собственной шторой в собственном доме.

Ну я прям не скажу, что я прям всю дорогу и простояла за шторой, нет конечно... я сбегала в туалет, потом успела отлучиться в душ, а ещё раз потом — сгоняла на кухню за кофе и бутербродом из круассана, творожного сыра и кусочечка сёмги.

И вот, к полудню у ворот остались всего двое из пяти. Я просмотрела, пока бегала, он их тоже "убил", или что ещё случилось, но в ворота нашего дома уже заехал старый, видавший виды "Патриот", и из него вылезли трое мужиков. Немолодые, неулыбчивые, с одинаково короткими стрижками. Они не здоровались, а просто кивали, и даже не в знак приветствия, а просто... как бы фиксировали всё, что вокруг и сами же с собой соглашались. Дикари.

Главный говнюк нашего дома пожал руку каждому из них, и я заметила, как он это делает: коротко, крепко, глядя в глаза. Со мной он так ни разу не здоровался. В смысле не именно за руку, ещё чего, но... Со мной он вообще не здоровался.

Откуда у бывшего мента, выпертого со службы, безработного алкоголика с одной спортивной сумкой такие знакомые, я не понимала. И это бесило отдельной строкой.

Потом начался обход.

Барс шёл вдоль забора, трогал столбы и задирал голову на камеры. Возле угла гаража остановился, лёг прямо на газон, на спину, и полежал так, глядя вверх.

— Мёртвая зона, — крикнул он компашке короткостриженных. — Отсюда я перелезу, и ни одна ваша игрушка меня не увидит.

Один из новеньких молча кивнул и что-то записал в блокнот. Бумажный блокнот. Карандашом.

Ирбисов поднялся, его футболка задралась, на спине прилипли травинки, и мне ужасно, ну просто до зуда в пальцах, захотелось их стряхнуть.

Я отошла от шторы с твёрдым желанием поработать, села, выпила воды из стакана и вернулась к шторе.

Он переставил камеру над калиткой и проверил задвижку на окне котельной. Её, оказывается, можно было открыть снаружи ножом, и я двенадцать лет об этом не знала. Он сам показал это новеньким, за четыре секунды. Потом свистнул, не обернувшись, и один из мужиков бросил ему отвёртку через половину двора. Барс поймал её не глядя. А я тихо сглотнула.

Вот этот жест меня добил. Так ловят не отвёртку, так ловят жизнь.

Я подалась ближе к стеклу. Штора поехала, локтем я задела подоконник, и мамин кактус в глиняном горшке с грохотом полетел на пол.

Этот гад внизу даже не повернулся на грохот, который, я уверена, он слышал.

Он просто поднял два пальца к виску, лениво, как фуражку отдают, и отсалютовал прямо в моё окно. Не в соседнее, не в балкон, а именно в моё. Потом хмыкнул. Отсюда звука я слышать не могла, но всё равно услышала, позвоночником.

Я присела, ну как присела, рухнула на корточки над кактусом, чуть колени не сломала, и тихо сказала вслух самой себе:

— Я не слежу за ним. Я контролирую свою охрану.

Кактус промолчал. Даже он мне не поверил.

…

Ужинали мы втроём. Папа ел сосредоточенно и аккуратно, как едят люди, у которых двенадцать лет отбирали тарелку по звонку. Ирбисов ел так, как будто отбирали её прямо сейчас.

— Четверых твоих я убрал, — сказал он папе с набитым ртом. — Двоих оставил. Троих привёл своих. Платишь им столько же, сколько агентству, только напрямую.

— А ты?

— А мне скучно, — он взял последний кусок хлеба. Мой, действительно, других же кусочков нету на столе. Я на него смотрела, вот прям на свой надкушенный кусочек хлеба и смотрела. Но с таким же успехом я могла смотреть на утюг. — Ещё одно. Коршунов звонил.

Папа даже поставил вилку.

— Дело Ерохина ушло в отказ, — гад сказал это так, будто сообщил прогноз погоды. — Разбой, неустановленные лица, приостановлено. Быстро. Даже для нашей конторы быстро. Значит, глушат не снизу.

— Сверху, — сказал папа.

— Сверху.

Он вытер губы салфеткой, бросил её на тарелку и наконец посмотрел на меня. Без ухмылки, без «принцессы», ровно и прямо. От такого взгляда сок в стакане становится холоднее.

— Дела нет. Свидетели в деле, которого нет, никому не нужны, — сказал Барс. — Значит, свидетельница скоро станет лишней.

Я застыла с вилкой в руке на полпути ко рту.

— А свидетельница... это я?

Глава 16

Барс

Принцесса продержалась два дня.

Я, честно говоря, ставил на полтора, так что она меня даже порадовала. Растёт.

В четверг в одиннадцать сорок я зашёл на кухню за кофе. Валя резала лук и плакала. От лука, но как-то о-о-очень уж старательно.

— Где? — спросил я.

— Кто? — Валя всхлипнула в сторону разделочной доски чуть не саданула ножом по пальцу. Как интересно...

— Валя, — я стибрил колечко лука и закинул себе в рот. — Ты двенадцать лет не улыбалась, а позавчера мне хихикала. Не порти нам отношения.

Валя героически продержалась секунд семь. Принцесса бы гордилась своей работой.

— К Зарине. На примерку. На Пресню, в башню эту стеклянную. Через котельную ушла, вы ж окно там сами показали, как открывается… Егор, ну она же девочка, ну как... Ну наряды же для девочки — это святое, ну Егорушка, — она отложила нож и сложила свои натруженные руки домиком.

Я поставил кружку. Как об пол не грохнул, сам не понял. Это чтобы Валю не напугать.

Ну конечно. Я сам ей показал. В смысле, блять, "я показал"?! Я САМ смотрел: Четыре секунды, нож, задвижка. А она стояла за шторой и запоминала. Умная сучка. Вся в папу.

— Такси?

— Водителю своему позвонила, — Валя опустила глаза. — Не Жене, другому.

Я уже шёл к машине и по дороге набирал её кнопочный, тот, с одним номером. Тот, что я ей сам подарил. Длинные гудки. Потом сброс.

Сбросила. Мне.

Я не понял, она пересохранилась, что ли?

Я матерился до Третьего кольца. Без пауз, в рифму и с вариациями. Если бы за это давали звания, я бы ехал генералом.

По дороге, в паузах между матами, я составлял список.

1. Что я ей скажу.

2. Что я с ней сделаю.

Список выходил короткий, но под каждый пункт в Уголовном кодексе нашлась бы статья.

Окно в котельной заварю, водителя этого, «не Женю», найду и объясню ему про... В общем, что-нибудь, да объясню. Валю прощу, Валя борщ варит. А принцессу посажу под замок, и пусть потом папа доказывает, что это не похищение, а воспитание.

Доехав до башни, я бросил машину где пришлось, и вылез из машины.

Башня была из тех, где в лифте играет джаз, а на парковке пахнет деньгами и выхлопом, и не всегда от машин. Минус второй уровень, синяя разметка, белые колонны. Машину её водилы я нашёл сразу: тот курил у въезда с лицом человека, которому сказали «жди», и он ждёт.

— Где она?

— Наверху, — лениво стряхнул он пепел с сигареты. — Сказала, час.

— Час прошёл?

— Почти.

Я спустился на минус третий, потому что лифты из ателье ходили туда, к «гостевым» местам. Тут было тише, и пусто. Шесть машин на весь уровень, гул вентиляции и то самое ощущение, которое Костя называл «жопой чую». Я его всегда высмеивал. А сам чуял, всю жизнь.

Я прошёлся вдоль машин. В пяти пусто, в шестой на заднем сиденье детское кресло и плюшевый заяц. Камера над лифтом смотрела в стену. Кто-то её развернул: не сломал, не залепил, а аккуратно повернул градусов на сорок. Где-то я такую аккуратность уже видел. На капоте, говорят.

Двери лифта разъехались и Принцесса вышла с чехлом на плечике, увидела меня, и на её лице за полсекунды сменилось всё: испуг, злость, торжество и вызов.

— Ты что, за мной следишь?

— Нет, — сказал я. — Я контролирую свою охрану.

У неё дёрнулась щека, сузились глаза и уже открылся рот, но что она хотела мне сказать такого интересного, я уже не услышал. Потому что ровно в эту секунда погас свет. Не мигнул, не моргнул, не стал рябить, а тупо погас. Нахрен весь, даже аварийный не включился.

Весь уровень разом ушёл в черноту, будто кто-то выключил мир, вентиляция замолчала, а звукоизоляция тут была отменная — не слышно было НИ-ХЕ-РА.

И я ведь ждал, что она сейчас завизжит, или заскулит, или кинется ко мне... Да хрен вашей морде, как говорится. Она стояла молча, и не шевелясь. Нихера себе.

Только я протянул в её сторону руку, как, всё же, замерцало аварийное освещение. Сначала пару раз моргнуло, тускло, словно нехотя, но потом раздуплилось и зажглось. Не ярко, но вполне достаточно.

Аварийные лампы были тусклые, красные, по одной на пролёт. Как в фильме, который смотрят, чтобы потом не спать.

— Это авария, — подала голос Принцесса, и он был у неё ровный, спокойный. Даже не хрипел. Хорошо держала, по-отцовски. — У них тут вечно…

Я смотрел ей за спину и тихо, чётко, чуть ли не по слогам, как для умственно отсталой, произнёс:

— Ко мне. Медленно. За спину.

И она пошла. Сразу, чётко, без спора. И вот это, блять, напугало меня больше света.

Он стоял между колоннами, шагах в десяти. Я не видел, как он там оказался. Просто сначала там была темнота, а потом в темноте стоял человек.

Лика ведь три раза, после парковки, описывала его следователю: средний рост, обычная куртка, обычное лицо. Я тогда решил, что у неё шок. Хрен там. Это он ей так показался. Такие умеют: ссутулиться на два сантиметра, согнуть колени, погасить глаза, и ты его в очереди в поликлинике не запомнишь.

Сейчас он не гасил.

Высокий, выше, чем я ждал. Сухой, жилистый, весь из тросов и сухожилий. Куртка расстёгнута, под ней чёрный свитер под горло. Стоял расслабленно, вес на обе ноги, руки опущены. Так стоят люди, которым не надо готовиться, потому что они уже готовы.

Тонкий белый шрам через бровь к виску. И глаза. Светлые, почти прозрачные в этом красном свете, спокойные, как вода в проруби. Смотришь и понимаешь, что дна там нет.

Он позволил мне себя разглядеть. Специально. Как визитку протянул.

В левой руке что-то медленно сжималось и разжималось.

Красный свет делал всё одного цвета, но я и так уже знал, что это. Мячик.

— Это он, — шепнула Лика мне в лопатку. — Егор, это он.

Не "гад". Не "мент". "Егор". Запомню. Потом.

— Здравствуй, девочка, — сказал он.

Голос сорванный, тихий. Мне тоже пришлось прислушаться, и я сразу понял, в чём фокус. Ты наклоняешься, чтобы расслышать, и на полшага уже его.

Я не наклонился. Я бывший мент, алкащ, но не дурак.

— С девочкой разговор окончен, — сказал я. — Говори со мной.

Он перевёл на меня взгляд. Спокойный, не злой, без гонора и вызова. Оценивающий. Так смотрят на погоду: идёт дождь, надо взять зонт.

— Ирбисов, — сказал он.

Не вопрос. Знал. Ну, разумеется, знал. Кто ты? Ла-а-адно...

— Я ей ничего не сделаю, — сказал он.

— Да ещё бы ты сделал... — я усмехнулся, а он просто мотнул головой.

— Мне про неё ничего не говорили. Я пришёл сказать, что дальше могут сказать не мне.

— Красиво говоришь. Для того, кто свет вырубил. А мячик зачем? Нервишки?

— Руки, — сказал он. — Руки должны быть заняты. Иначе они делают глупости.

Я посмотрел на свои. Мои были свободны. Плохой знак.

— Свет вырубил не я, — мячик сжался. — Свет вырубили, чтобы ты подумал, что я.

Мне это не понравилось. Мне вообще ничего в нём не нравилось, а больше всего то, что я не понимал, врёт он или нет. Я этим двенадцать лет на хлеб зарабатывал. А тут — стена.

Наверху, на рампе, хлопнула дверь машины. Потом вторая.

И как-то я подзадолбался стоять и вести светскую беседу, и я решил, что хватит разговоров.

Я пошёл на него быстро, без замаха, как учили, как умел: сократить, войти, сломать. Он не отступил. Он просто сделал полшага вбок, и мой кулак ушёл в воздух, а его плечо вошло мне в грудь. Я поймал его за куртку, развернул на колонну, ударил дважды в корпус. Как в бетон.

Сука, надо было меньше пить. Но мячик выпал и запрыгал по разметке, мягко, глупо, красным в красном.

Только это нихрена не значило, потому что я почувствовал удар в правый бок. Даже не боль сначала. Холод. Как будто туда приложили ключ, только ключ вошёл. И я знал всё и про этот холод, и про ключ.

Он отпустил рукоять раньше, чем я успел его схватить. Отступил на два шага, нагнулся, поднял мячик. Сжал.

— Не дёргай, — сказал он так же тихо. — Я знаю, куда бил.

И вот только сейчас Лика закричала. Но не в принципе, как это бывает в таких ситуациях, и даже не мне. Они кричала ему. Длинно, матом, с придыханиями, взрослыми конструкциями. Я двенадцать лет не слышал этого крика и узнал бы его из тысячи.

Он даже на неё не посмотрел, он смотрел на меня, на мою руку, которая уже сама нашла бок и рукоять под пальцами.

— Нож не трогай, — сказал он. — Бок зажми. Печень рядом.

Глава 17

Лика

Говорят, в шоке время замедляется. Враньё! У меня оно порвалось на куски, и куски не стыковались.

Кусок первый: Барс стоит у колонны, ладонь на боку, а между пальцами торчит чёрная рукоять. Аккуратная такая, маленькая, будто ручка от зонтика.

Кусок второй: человека с мячиком нет. Был, и нет. Не ушёл, не убежал, просто красная темнота закрылась за ним, как вода. Последнее, что я увидела, — глаза. Светлые, прозрачные, совершенно спокойные. Так на тебя смотрит зима из окна. Ненавижу. Ненавижу, что запомнила.

Кусок третий: под потолком хлопнули лампы, и свет вернулся. Белый, наглый, больничный. И в этом свете стало видно, что джинсы у Барса справа уже не синие.

— Твою мать, — сказала я. — Твою мать, твою мать, твою…

— Богатый словарь, — Ирбисов сполз спиной по колонне и сел на разметку. — Ключи у меня в левом кармане. Достань.

— Скорую…

— Ключи, принцесса.

— Ты истекаешь кровью!

— Я в курсе, я сижу в первом ряду. Ключи.

Я полезла к нему в карман. В левый, слава богу, но рука всё равно проехала по мокрому, и я поняла, что мокрое тёплое. Я достала ключи, вытащила руку и уставилась на неё, забыв как моргать. На пальцах осталось красное. Я посмотрела на них и очень вежливо, почти шёпотом, попросила свой желудок остаться на месте.

Желудок согласился. Папина школа.

— Скорую нельзя, — сказал Барс, пока я тянула его вверх за ремень. Он был тяжёлый, как комод из дуба. — Скорая — это ножевое. Ножевое — это сообщение в полицию. Полиция — это протокол. В протоколе снова твоя фамилия. Ты свою фамилию сколько раз хочешь там видеть?

— Ни одного!

— Вот. Растёшь.

Он поднялся с таким трудом, что у него на шее вены вздулись, а лоб был просто мокрым от испарины.

—Больно? — брякнула я, осторожно обхватывая его за талию.

— Нет, конечно, — он выпрямился, и футболка стала ещё мокрее. И краснее. — Пошли, принцесса.

Не, ну как скажешь...

До лифта было двадцать шагов. Мы шли их, как ходят пьяные после свадьбы: в обнимку, зигзагом и с матом. С его матом, я так, пыхтела и держала его, мне не до матов было. Он висел на мне всей своей правой стороной, а левой рукой держал бок, и я чувствовала, как под моей ладонью у него на спине мокнет футболка.

В лифте играл джаз, да, тихий, бархатный саксофон. Как раз то, что надо было к нашей прогулке. Барс поднял голову к динамику и сказал:

— Вот сейчас обидно, помирать под это.

— Ты не помираешь! — прошипела я, прислоняя его к стенке лифта.

— Это ты так думаешь. Саксофон думает иначе.

Двери разъехались на минус втором, моего водителя на въезде не было. Барс сказал, что отправил его домой ещё с рампы, одним словом. Каким словом, уточнять не стал, а я не стала спрашивать.

Его тачку он заставил вести меня, сам лёг сзади, зажал бок ладонью и лежал там себе командовал.

— Направо. Не тормози так, я не яйца. Левее. Принцесса, ну это же красный.

— Я вижу, что красный!

— Видишь — так стой. Мне ещё пожить хочется, немножко. Минут сорок.

— Ты можешь заткнуться? — я нервничала и попадала ногами мимо педалей, и путала право с лево.

— Могу. Только тогда ты не узнаешь, куда ехать. Сейчас под мост и во двор за «Звёздным».

Я ехала и думала только об одном: если он сдохнет у меня на заднем сиденье, я его убью.

…

Двушка была в Текстильщиках, в пятиэтажке, которую, кажется, забыли снести вместе с советской властью. Ключ был у него на связке, но чья квартира, он не сказал. Я подумала, и спросила дважды. Первый раз он прикинулся сильно раненым и не слышащим и ничего не ответил, а во второй раз он ответил «моя совесть». Больше я не спрашивала, совесть так совесть.

Ключи он всучил мне, а сам стоял, прижимая руку к боку, к футболке, которое там уже всё было не красным, а бурым даже...

Трясущимися руками я наконец открыла дверь, и мы забурились за порог. Я споткнулась, потому что эту тушу тащила, ну как "тащила", скорее, подпирала собой, чтобы он не лёг передом в квартире и задом на лестничной площадке. Не лёг, но порог перешагивал уже с трудом.

Я прислонил его к стене, хотелось бы мне так сказать, но фига там. Он сам оттолкнул меня, пробурчав что-то нечленораздельное, и остановился, одной рукой опираясь на стену, а второй, по-прежнему, зажимая бурый бок. Он стоял, едва покачиваясь и шумно переводя дыхание.

— Я... — начала я что-то, вроде как, предлагать в плане помощи, но на меня тут же рыкнули: — Сдула отсюда!

— Ч-чего... — хлопнула я глазами.

— Сдула с коридора, говорю!

Все мои потуги и желания чем-то помочь вот реально как ветром сдуло. И я предпочла тоже потихонечку уйти с коридора в комнату, чтобы не злить его ещё больше. Ну, если он таки упадёт, я же услышу. Вот тогда и приду помогать. Тогда он орать на меня не сможет же. А пока пусть стоит там, качается и дышит.

Но, мамочки мои, как же страшно за него...

Войдя в комнату я остановилась и огляделась.

Внутри пахло пылью и застарелым табаком. Диван, раскладушка, стол, табуретка и холодильник «Бирюса», который вздрогнул, когда мы вошли, и загудел с таким упрёком, будто мы его разбудили. Да-да, не тебе одному сейчас тяжело и страшно.

Ирбисов вошёл в комнату, сел на табуретку, стянул футболку через голову одной рукой и зашипел сквозь зубы. Первый звук боли за весь вечер. Я почему-то этому обрадовалась. Значит, живой. Значит, не железный.

Потом я посмотрела на него, и радость кончилась.

Глава 18

Лика

Живот, грудь, плечи — всё было как вчера я себе представляла под футболкой, которую я так хотела снять. Только сейчас вот он сидел, без футболки, а мне ничего не хотелось. Потому что на нём не было живого места. Шрамы. Белые, розовые, один длинный под ключицей, два круглых, вдавленных, на рёбрах слева. И у каждого — цифры. Мелко, тонкой синей линией, как пишут дату на банке с вареньем.

**14.03.09.**

**02.11.13.**

**27.07.16.**

Я стояла и читала его, как бухгалтерскую ведомость.

— Аптечка в рюкзаке, — сказал он. — Синий пакет. Кипяток в чайнике, если чайник живой.

Чайник был живой. Я тоже, но не очень была уверена в этом.

Нож из своего бока он вытащил сам. Медленно, на выдохе, глядя в стену. По лбу пошли бисеринки пота. Положил его на стол, на газету. Посмотрел на лезвие, как на старого знакомого.

— Узкий, — сказал он одобрительно. — Хороший. Мимо прошёл, сука, как по линейке.

— Он тебя пырнул, а ты его хвалишь? — я ушам своим не верила, может, у него уже это... того самое... бред и галлюцинации?

— Он меня не убил, хотя мог. Это разные вещи. Иголку держи.

Он зашивался сам. Сам, вашу мать! Без обезболивающего, только плеснул на бок водкой из бутылки, которая, конечно же, нашлась в этом холодильнике раньше, чем молоко, которого не был в принципе и по определению. Мне досталась нитка, Господи, спаси и что там... сохрани, помилуй? Не оставь? Короче, Господи, помогай плиз!

Я стояла рядом, на дрожащих ногах, с вибрирующими поджилками и держала её натянутой, как он сказал: не дёргая, ровно, чуть вбок. А он вёл иглу и шил себе бок так спокойно, будто подшивал брюки.

Портниха, блин, широкого профиля.

Я стояла в двадцати сантиметрах от него, и чувствовала тепло от его кожи. Видела, как на шее бьётся жилка и как на каждом стежке напрягается мышца над рёбрами. Нитка между нами натягивалась и провисала, натягивалась и провисала. Это была единственная вещь, которая нас касалась.

Он не посмотрел на меня ни разу. Ни разу, сволочь.

— Это что? — я кивнула на цифры. Голос сел, и пришлось откашляться.

— Даты.

— Чьи?

— Не твои.

Он завязал узел, перекусил нитку зубами и только тогда поднял глаза.

— Ты меня в паркинге Егором назвала.

— Не называла.

— Называла.

— У тебя кровопотеря. Галлюцинации.

— У меня кровопотеря, а не амнезия, — он заклеил шов пластырем, криво, на полбока. — Ты мне ещё и в лопатку дышала. Как ёжик.

— Я тебя ненавижу.

— Я в курсе. Это не новость, принцесса, это стабильность.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как дрожать мои губы. За окном был гаражный кооператив и собака, которая рылась в мусорке с таким видом, будто знает, что делает. Хоть кто-то этим вечером знал.

— Ты не должен был туда приезжать, — сказала я стеклу.

— Ты не должна была туда уезжать.

— Он же сказал — ничего мне не сделает.

— Он сказал, что дальше могут прислать не его, — Барс встал. Медленно, придерживаясь за стол, но встал. — Хочешь посмотреть, кого пришлют? Я — нет. Мне этот-то не понравился.

— Мне показалось… — я запнулась. — Мне показалось, он тебя не хотел убивать.

— Тебе показалось правильно, принцесса. Вот это мне в нём и не нравится больше всего.

Он подошёл ко мне вплотную. Без рубашки, со свежим швом на боку, с кровью на пальцах, от которой у меня до сих пор подрагивали колени. Он не коснулся меня, даже краем. Просто остановился так близко, что воздух между нами стал общим.

— Лика, — сказал он.

Не принцесса. Лика.

Я подняла голову, и у меня подогнулось всё, что вообще может подгибаться.

Колени — раз. Что-то в животе — два. Что-то в горле — три, потому что я вдруг перестала дышать. Совсем, как будто в комнате кончился воздух, и весь он остался там, где стоял он.

Он назвал меня Ликой.

Не «принцессой». Не «эй». Не «слушай сюда». Просто Лика, и это «Лика» прозвучало так, будто он произносил его двенадцать последних лет. Каждую ночь, в темноте, себе под нос. Как заклинание, как что-то, что он не хотел говорить вслух, но всё равно говорил.

Я стояла и смотрела на него в отражении окна. На его плечи, на его шрам, на кровь на его пальцах, на этот кривой пластырь на полбока. Он был ранен, из-за меня, и он стоял здесь, без рубашки, с этим своим «Лика», и смотрел на меня так, как будто я была единственным, что его якорило.

— Не называй меня так, — сказала я. Голос предательски дрогнул.

— Почему?

— Потому что ты не имеешь права.

— Имею, — сказал он. — Я тебя только что от смерти оттащил. У меня теперь пожизненное право.

— Это не так работает.

— Это работает именно так, принцесса.

Он снова сказал «принцесса», и я вдруг поняла, что это было не оскорбление. Никогда не было. Это было… я не знала, что это было. Но теперь, после «Лики», это «принцесса» прозвучало по-другому. Как будто он вернулся на шаг назад. Как будто понял, что сказал слишком много, и отступил.

Я радовалась, что он отступил.

Я боялась, что он отступит.

Господи, помоги мне. Я хотела, чтобы он не отступал.

— Ты ранен, — сказала я. — Тебе надо лечь.

— Я лягу.

— Тебе надо… — я запнулась. — Тебе надо обработать рану. Нормально, а не этой этой твоей грязной тряпкой, смоченной в водке.

— У меня есть бинт.

— У тебя есть бинт, — повторила я. — У тебя есть бинт, и ты считаешь, что этого достаточно.

— Мне всегда хватало.

Я смотрела на него. На его лицо — усталое, злое, красивое. На его губы, на его глаза, в которых было что-то, чего я раньше не видела. Или видела, но не хотела замечать.

— Ты невыносим, — сказала я.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.

— Это не правда, — сказал он. — Это просто то, что ты говоришь, когда не знаешь, что сказать.

Он стоял так близко, что у меня всё сворачивалось в тугой узел, я уже забыла, как дышать, но тут он сказал то, что у меня враз всё и раскрутилось и вспомнилось.

Глава 19

Барс

— Ещё раз выйдешь без меня, — сказал я ровно, почти даже ласково, — пристегну к батарее.

Батарея, кстати, в этой двушке была, так что не врал ни разу. Чугунная, восемь рёбер, покрашенная в шесть слоёв до меня, и в седьмой раз я красил сам, когда здесь был в последний раз. Я на неё посмотрел, принцесса посмотрела на меня, и мы оба поняли, что я не шучу.

bannerbanner