
Полная версия:
Грешный мент. Барс
— Ты больной, — сказала она.
— Я раненый. Это другое, больным полагается больничный.
Вечер мы провели, как два кота в одной переноске. Один уличный, вторая домашняя, она на диване, я на раскладушке, между нами табуретка, на табуретке нож на газете. Как граница. Как демаркационная линия, блять.
Бок горел. Не болел, а горел, ровно и деловито, будто там внутри кто-то завёл маленькую кочегарку. Я лежал, смотрел в потолок с жёлтым пятном в форме Австралии и считал. Сколько он знает. Кто ему сказал, где она будет. Кто вырубил свет, если не он. И почему он, сука, промахнулся мимо печени так точно, что лучше бы попал.
Ответов нихрена не было, откуда бы им взяться-то, но зато была принцесса, которая не спала. Я слышал. Люди, которые спят, не дышат так громко и так сердито.
— Ты всё равно не спишь, — сказал я потолку.
— Сплю, — ответил потолок.
— Спящие не отвечают.
— А я отвечаю. Во сне. У меня талант.
Я хмыкнул, и зря: бок отозвался, будто в него спичку сунули.
Она села. В темноте белела рубашка. Моя, из шкафа, я сам её вечером выдал, швырнул с вешалки, не глядя. Мою футболку, в крови до подола, она замочила в ванне, бурча, что такое не отстирывается и выбросить проще, поэтому я был без рубашки. Я, как бы, был без ничего если не считать штанов и пластыря на боку.
Рубашка доходила ей до середины бедра, и я твёрдо решил на это не смотреть. Решение было хорошее и продержалось секунды две.
— Ирбисов.
— М.
— Почему ты не ударил его ножом?
— Каким ножом?
— У тебя под курткой был нож. Я видела, когда ключи доставала.
Глазастая. Папина.
— Потому что у меня была ты за спиной, — сказал я. — А с ножом надо входить. А когда входишь — открываешься. А когда открываешься, то, что за спиной, становится видно. Арифметика, принцесса. Третий класс.
Она молчала минуты полторы, я считал по холодильнику. «Бирюса» за это время два раза вздрогнула.
— Ты меня закрывал, — сказала она наконец. Не спросила, не констатировала факт. Она умудрилась меня обвинить в этом.
— Я свою работу делал.
— Тебе не платят.
— Значит, я её делал бесплатно. Тем хуже для меня.
— Не ври.
— Я не вру. Я просто не всё говорю. Это разные вещи, тебя папа разве не учил?
И вот тут её прорвало.
Она вскочила с дивана, в два шага пересекла комнату и встала над моей раскладушкой, босая, в моей рубашке, с кулаками.
Я лежал на этой дурацкой раскладушке, которая прогибалась подо мной, как гамак, и смотрел на неё снизу вверх.
Босая. Раз.
В моей рубашке. Два.
С кулаками. Три.
Волосы растрёпаны, глаза горят, и вся она была похожа на маленькую злую птицу, которая решила, что она — орёл. Ну это так, не для счёта.
— Знаешь, что меня бесит?! — зашипела она. — Не то, что ты хам трамвайный, не то, что ты пьёшь и жрёшь мой хлеб, и даже не то, что ты посадил папу! А то, что я не понимаю, какого хрена ты делаешь! Ты не берёшь денег! Ты лампу мне чинишь и прячешь палец! Ты лезешь под нож! А потом говоришь «скучно»! Тебе скучно?! Тебе, блять, скучно было в паркинге?!
— Тише, принцесса, — сказал я. — У меня, конечно, ранение, но не настолько, чтобы я перестал слышать. Я тебя и с того конца комнаты слышу. И соседи, думаю, тоже.
Она стояла надо мной, и я видел, как у неё трясутся руки, от того, что она боялась. За меня. И злилась на себя за то, что боится.
— Мне плевать на соседей!
— Соседям на тебя тоже. А вот кому-то ещё — нет.
Я сел. Медленно, через бок, и быстро свесил ноги с раскладушки, пока меня не перекосило обратно. Не перед ней.
Она не стала отступать, она осталась стоять так близко, что колени её упирались в край раскладушки, и мне пришлось героически, в полёте, расставить ноги по обеим сторонам от неё.
И вот я сидел, тоже орёл, потому что вид держать надо, и смотрел на неё снизу вверх, и у меня горел бок и последние свои силы я тратил на то, что удерживал свои колени, чтобы они не сжались на её ногах, как тиски и не заковали её между моих бёдер.
И это было пиздец как неправильно. Неправильно было всё. Что она тут. Что она в моей рубашке. Что от неё пахнет моим мылом и немножко её злостью, если злость вообще пахнет. Эта пахла.
— Ты двенадцать лет мне снился, — сказала она тихо. — Знаешь, как? Я тебя убивала. Каждую ночь. По-разному. Я в этом очень изобретательная.
— Верю, — я даже представлять не хотел, какие варианты она использовала в своих снах. Что-то мне подсказывало, что такого даже я не видел за все годы своей практики.
— А сегодня я тебя зашивала, — её голос звенел, не смотря на то, что говорила она тихо, почти шёпотом. — Нитку держала. И у меня руки тряслись. Не потому что кровь. Потому что ты.
И вот тут надо было сказать гадость, у меня их всегда на складе полно, выбирай любую: «Это от голода», «Сходи к психиатру», «Я тебе не снюсь, я тебе мерещусь», хорошие гадости, проверенные.
Но вот печень у меня целая, а мозг, оказалось, задели... Я не сказал ни одной.
Вместо этого я взял её за запястье, левое, то самое, за то самое, за которое двенадцать лет назад поймал на лестнице на четвёртом ударе. Тонкое, горячее, злое, с бешенно колотящимся пульсом.
Ничего не изменилось.
Всё изменилось.
Я затаил дыхание и потянул его вниз.
Она...
Она не сопротивлялась. И вот это надо было услышать как сирену. Шатовы не сдаются. Шатовы заходят.
Глава 20
Барс
Поцелуй вышел не красивым. Не как в кино, не медленным и не нежным. Он был злой.
Первым делом она меня укусила.
Не поцеловала, а именно укусила. За нижнюю губу, сразу, до крови, будто двенадцать лет точила зубы ровно под этот момент. Во рту стало солоно, я кайфанул, хмыкнул ей прямо в губы, и вот тогда она меня поцеловала.
Она целовалась так, как штурмуют: без разведки, без переговоров, сразу в дверь с ноги. Я много с кем целовался. Вика целуется так, будто подписывает договор аренды: аккуратно, с паузами, проверяя мелкий шрифт. Эта шрифт не читала. Она его жгла.
Я поймал её затылок ладонью и не дал отстраниться. Не то чтобы она собиралась, но...
Она наклонилась и навалилась на меня, не разрывая поцелуя, раскладушка взвизгнула, бок взвыл, но я этого оркестра не заметил. Почти не заметил, потому что она вцепилась мне в плечи ногтями, по-кошачьи, и выдохнула прямо в рот какое-то слово. Матерное. Очень по делу, мне зашло.
Колени её уже стояли по обе стороны от моих бёдер. Когда она успела, я не понял, Шатовы вообще всё делают раньше, чем ты успеваешь сказать «руки».
Моя рубашка на ней задралась, ну само как-то вышло. Под моей ладонью почему-то оказалась её спина, горячая, как печка в бане, когда туда плеснули лишнего. Я провёл пальцами по позвоночнику сверху вниз, по каждому позвонку, как по чёткам. Она выгнулась, а я забыл, сколько насчитал.
— Ирбисов, — прошипела она мне в шею, и от этого шёпота у меня по хребту прошёл ток.
— М.
— Заткнись.
— Я молчу.
— Ты громко молчишь.
Она нашла пальцами мои рёбра. Слева, там, где цифры. Провела по одной, по второй, будто читала шрифт Брайля. Я поймал её за запястье: не дальше. Она вывернулась так легко, как будто я и не держал. Растёт.
Вторая её рука легла мне на ремень, и пряжка звякнула. Тихо, металлически, на всю двушку.
Я перехватил её бёдра и вжал в себя. Под ладонью скользнуло кружево, тонкое, как обещание, которое никто не собирается выполнять. Она чуть дёрнулась, наклонила голову и выдохнула мне в ухо. Коротко, рвано, без всякого мата. И вот это было хуже любого мата.
— Если ты сейчас остановишься, — сказала она, — я тебя убью.
— Ты меня каждую ночь убиваешь. Сама говорила.
— Сегодня будет по-настоящему.
Я верил. Я ей вообще верил больше, чем себе, и это было первым тревожным звонком. Второй я пропустил.
А третий не прозвенел.
Вот на этом я и остановился.
Не потому что совесть, откуда она у меня. Совесть моя, я ж говорил, в коробке на антресолях. Лежит себе спокойно, никого не трогает, а потому что поймал себя на том, что не слышу подъезд. Ни лифта, ни шагов, ни, мать её, придурошной «Бирюсы» не слышу. Ни собаки во дворе, которая полвечера рылась в мусорке. Ни машины, которая проехала под окнами, а может, не проехала, а встала. Ничего. Только её дыхание и стук пряжки.
Двенадцать лет я слышал всё, а сейчас оглох за полминуты.
Последний раз я позволил себе не слышать неделю назад. Перевернул телефон экраном вниз, и человек, который мне звонил, к тому моменту уже полтора часа лежал на бетоне.
Так и умирают. Не от ножа. От тишины, которую сам себе устроил.
Я отодвинул её двумя руками, за плечи, жёстко, без нежностей.
Она уже сидела на мне, и когда успела-то, растрёпанная, с распухшими губами и с моей кровью на её нижней. Дышала, как после стометровки и смотрела, не понимая.
— Слезай, — сказал я.
— Что? — она моргнула, облизала свою нижнюю губу и ещё раз моргнула. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было столько всего сразу, что я на секунду пожалел, что вообще открыл рот.
— С меня слезай. Шов разойдётся, второй раз я его зашивать не буду, а ты всё равно нитку держишь криво.
Она, наверное, секунду не верила. А потом поверила. Глаза у неё стали такие, что я понял, как выглядит граната, у которой выдернули чеку и забыли бросить.
— Ты… — сказала она.
— Я, — согласился я сразу. от греха подальше.
— Ты издеваешься?
— Я лечусь. Постельный режим, врачи советуют. Одиночный.
— Это из-за папы? — голос у неё треснул где-то посередине. — Ты на него работаешь и боишься, что…
— Это из-за шва, принцесса. Не придумывай мне благородство, мне не идёт.
Она сползла с меня так медленно, как сползают с капота, когда понимают, что помяли его, а машина чужая. Одёрнула рубашку. Мою рубашку на себе. Блять. Это её взбесило отдельно: я видел, как она посмотрела на рукав, будто хотела его отгрызть.
— Иди спать, — сказал я. — Это был адреналин. Нож, кровь, паркинг, всё такое... У всех бывает, утром пройдёт.
Пощёчину я пропустил. Специально, честно, даже голову не отвёл. Заслужил. Рука у неё была тяжёлая, отцовская, щёку обожгло до самого уха. Противоположного.
— Утрись, — сказала она очень тихо. — Ирбисов.
Сука. Двенадцать лет хранила.
Она ушла на диван и отвернулась к стене. Я лёг, застегнул ремень и смотрел в Австралию на потолке до шести утра. Губа ныла, бок ныл, щека горела, я... Я не ныл. Ныло ещё что-то, внутри, но туда я смотреть не стал.
Зато слышал всё. Лифт в четыре двадцать. Собаку. Её дыхание, которое так и не стало сонным. Хорошо слышал. Наверстал...
Утром она со мной не разговаривала. Совсем, ни слова. Вышла первая и хлопнула дверью подъезда так, что с козырька посыпалась штукатурка. Странно, что сам козырёк мне на голову не упал.
Я вышел следом, медленно, через бок, и увидел, что она стоит у «Лексуса» и не открывает его.
Стоит и смотрит на лобовое. Я не торопясь подошёл и тоже уставился на лобовуху.
Под дворником, ровно посередине, лежала фотография. Не листовка и не штраф. Фото, распечатанное на обычном принтере, на офисной бумаге.
Я молча достал её и поднёс поближе к глазам. Тут не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что там было изображено. Бетон, три фонаря, один не горит. И девушка в пальто, с телефоном в руке и с белым, совершенно пустым лицом.
Хм. Та ночь, когда: «Чтобы знать, кого не трогать».
Я перевернул её, на обороте ровным почерком, тонко, карандашом, было написано одно слово: "Пока".
Лика повернула голову и посмотрела на меня. Я уже было напрягся, но подавился воздухом: в её глазах не было злости. Вот должна была бы быть, но нет... ноль... Там уж вообще ничего не было, почти ничего, кроме одного вопроса.
Я сделал вид, что мой мозг был всё же задет, и не стал отвечать. Сложил фото пополам, потом ещё раз и сунул во внутренний карман. Туда, где уже лежала явка её отца.
Двор в Текстильщиках, о котором не знала ни одна живая душа, кроме меня.
Я его ночью не слышал. Ни шагов, ни машины. Он подошёл, пока я считал её позвонки.
— Садись в машину, — сказал я. — Мы здесь больше не живём.
Глава 21
Лика
Домой он вёз меня молча. И не тем молчанием, когда человеку нечего сказать, этот и молчать умел особо. Этим молчанием он закрыл тему, как крышку гроба: сверху ещё и землёй присыпал.
Фото лежало у него во внутреннем кармане, я видела, как он его туда сунул. Аккуратно, сложенное вчетверо, будто квитанцию за свет. Будто на нём не я.
И я видела, что было написано на обороте.
«Пока».
Я сидела на переднем сиденье, смотрела в окно и думала, что «пока» — самое страшное слово в русском языке. Хуже, чем "убью", "убью" хотя бы честно.
— Папе скажешь? — спросила я на МКАДе.
— Что?
— Про нож.
— Какой нож? — он перестроился, не включив поворотник, и кто-то сзади разразился гудком на полминуты. — Я порезался.
— Бреясь? — я ушам своим не верила.
— Бреясь.
— Бок?
— У меня сложная техника.
Пока я собиралась с мыслями, что ответить на эту глупость, мы уже подъехали к дому. Папа стоял на крыльце с чашкой, будто ждал нас всю ночь. Хотя почему «будто».
Я вышла первая и хлопнула дверью так, как полагается женщине, за которой всегда остаётся последнее слово.
Сделала гордо и независимо первый шаг, и только на втором шаге вспомнила, в чём я.
Мужская рубашка в клетку, рукава закатаны трижды, подол до середины бедра. Колготки со стрелкой, шпильки, волосы, как после урагана и губы, распухшие, а нижняя прокушена.
Папа посмотрел на меня. Сверху вниз. На рубашку. На губы. Снова на рубашку.
Чашка в его руке остановилась на полпути ко рту и там и осталась. Лицо не дрогнуло, ни один мускул, но-о-о-о я двадцать шесть лет знаю это лицо. Так оно выглядело, когда в девятом классе меня привёз домой мальчик на мопеде и чмокнул в щёчку. Напоследок он шлёпнул меня по попе. Мальчика я больше не видела. Никогда. Говорят, он переехал в Хабаровск.
Папа медленно перевёл взгляд мне за спину, на машину, и я поняла, что сейчас в Хабаровск поедет кто-то ещё.
Водительская дверь открылась когда папину рука с чашкой снова двинулась ко рту. Рука снова остановилась. так и не донеся чашку до заветных губ.
Мент вытекал из «Лексуса» минуты полторы. Сначала появилась нога. Потом правая рука на дверь, на крышу, перехват. Потом он сам: куртка на голое тело, джинсы с бурым пятном справа, по краю уже чёрным. Выпрямился, но не до конца, градусов на десять недотянул и постоял, держась за крышу, ровно столько, сколько надо, чтобы бок перестал орать.
Папа смотрел и, кажется, уже даже забыл про чашку.
Я видела, как у него меняется взгляд. Не лицо, лицо оставалось бетонным, папа так умеет. А вот взгляд. Из того, мопедного, он стал тем, другим, который я помнила по детству. Так папа смотрел из окна кабинета на людей во дворе, когда к завтраку приезжали гости, а домработница уходила к себе.
Он смотрел на то, как мент стоит, куда держит руку, сколько недотягивает. И на пятно, которое было не вчерашним и не моим.
Чашка наконец доехала до губ, папа отпил, Хабаровск отменился. А я тихо выдохнула? А я тихо выдохнула...
— Порезался, — сказал мент раньше, чем папа открыл рот.
— Бреясь, — добавила я. — У него «сложная техника», — съёрничала я, как мне показалось, уместно и в яблочко.
Папа перевёл взгляд с него на меня. Посмотрел ещё раз на прокушенную губу, на рубашку. И снова долгий, тяжёлый, изучающий взгляд, тот, от которого в детстве я признавалась в разбитой вазе раньше, чем её разбивала.
Потом снова на него, и чуть заметно кивнул. Не мне, ему. Как кивают человеку, который вернул вещь целой.
— Ну раз бреясь, — сказал он и ушёл в дом.
И всё??? Я успела открыть рот, но так и осталась стоять у крыльца с открытым ртом. Он что, тоже? Он с ним заодно?!
Мент обошёл меня, как обходят мусорный бак, и поднялся на крыльцо. Медленно, ступенька в ступеньку, без единого звука, только на третьей у него дёрнулась щека. Совсем чуть-чуть, и если я бы рванула следом за ним и не почти поравнялась с ним, то я бы и не увидела.
Я а рванула следом, сразу, и не потому что волновалась, что вдруг он упадёт, да пусть падает! Я рванула потому, что последнее слово должно было остаться за мной, а он его забирал вместе с собой в дом.
А вот в холле нас уже ждала Валя.
Валя стояла посреди тёплого мрамора с полотенцем в руках, как с хоругвью, и смотрела на нас. Сверху вниз. Снизу вверх. И обратно.
На мне была его рубашка. Мужская, клетчатая, рукава закатаны трижды, подол до середины бедра. Своё платье я оставила в тазу в Текстильщиках вместе с чужой кровью. Под рубашкой — вчерашние колготки со стрелкой, на ногах — туфли на шпильке. Волосы, как после урагана. Губы… про губы я старалась не думать.
На нём была куртка на голое тело, джинсы с бурым пятном справа, щетина и красный отпечаток пятерни на левой щеке, ровный, как печать нотариуса. Долго что-то держится, отпечаток этот.
Валя медленно приложила полотенце к груди.
— Господи, — сказала она. — Наконец-то.
— Валя! — у меня даже голос сорвался. — Ничего не было!
— Вот именно, — подтвердил мент. — Ничего. Валя, мне кофе, пожалуйста. Чёрный, без сахара, и пожирнее.
— Кофе не бывает пожирнее! — оно само вырвалось, честное слово!
— У Вали бывает, — он даже не обернулся.
Валя улыбнулась ему. Второй раз за двенадцать лет. И оба раза — ему. Я мысленно забрала у неё новогоднюю сумку обратно.
Он пошёл к лестнице, я за ним.
— Ирбисов!
Он остановился на четвёртой ступеньке снизу и повернулся.
И я задрала голову.
Даже на шпильках задрала. Он и так был выше меня почти на голову, а теперь возвышался, как памятник самому себе, и смотрел вниз. Спокойно, с ленцой, будто проверял, не мелковат ли постамент.
Двенадцать лет назад на этой лестнице мы были одного роста. Я стояла выше, а он не дошёл до меня четыре ступеньки. Теперь выше стоял он, а внизу я. Синей гирлянды не было, был белый день, но мрамор под ногами был тот же.
Он это тоже понял. Я видела: в серых глазах что-то щёлкнуло, как затвор.
— Что, принцесса? — спросил он тихо. — Плюнуть хочешь? Не доплюнешь. Высоко.
Хотела. Очень. И не только плюнуть.
— Хочу, чтобы ты сдох, — сказала я.
— Не сегодня, — он кивнул на бок. — Сегодня я уже пробовал, и мне не понравилось.
И ушёл наверх, оставив меня внизу, в холле. В его рубашке, на тёплом мраморе, с Валей за спиной, которая, клянусь, тихонько перекрестилась.
Глава 22
Лика
А дальше начался ад. Тихий, вежливый, комфортабельный ад с подогревом полов.
Барс делал вид, что ничего не было.
Я, честно, ждала чего угодно. Ухмылки, подкола типа "Ну что, принцесса, сладко было?", я же даже уже ответы заготовила, штук шесть, и один хлеще другого. Я бы его уничтожила, я бы его размазала по мрамору тонким слоем, как то самое масло с серебряной маслёнки.
А он просто… жил.
Завтракал. Три яйца, две сосиски, весь хлеб. Мой сок больше не трогал, и вот это меня добило окончательно. Значит, помнит. Значит, специально.
Гонял своих новых мужиков по периметру, курил на крыльце, менял сам себе пластырь в ванной на первом этаже, при открытой двери, и шипел сквозь зубы. Я проходила мимо три раза, всегда за водой и каждый раз с разных сторон. Уходила, кстати, тоже постоянно в разные стороны.
— Ирбисов, — сказала я на второй день, вечером, загородив ему дорогу в коридоре.
— М.
— Нам надо поговорить.
— О чём?
Вот так. «О чём». Глаза серые, ровные, бетонная стена с колючей проволокой поверху. И ни трещинки.
— О том, что было в Текстильщиках.
— В Текстильщиках, — он чуть нахмурился, будто честно пытался вспомнить, — меня пырнули ножом. Потом ты держала нитку, криво, кстати. Шов теперь, как пьяный змей.
— Тебя пырнули не в Текстильщиках.
— Ну зашивали в Текстильщиках, — пожал он плечами.
— Я не об этом.
— А больше там ничего и не было, — он обошёл меня, как обходят тумбочку в темноте: не задев, но учтя. — Спокойной ночи, принцесса.
Я стояла в коридоре и смотрела ему в спину. В эту наглую широкую спину, которую ещё пару дней назад обнимала ладонями.
«Адреналин. У всех бывает. Утром пройдёт».
Фуфляный ты мент, Ирбисов, потому что не прошло ни разу. Ни утром, ни вечером, ни следующим утром. Губа у него зажила, а у меня нет. Метафорически.
Нет. Ничего не было. Он же сказал.
Марго я позвонила с кнопочного кирпича. Это был мой единственный телефон, и стоил он, по-моему, меньше, чем моя помада.
— Ты с чего звонишь? С пейджера?
— Он разбил мой айфон.
— Я помню, я там была! Я потому и спрашиваю, но это было так горячо, я потом полночи… Лик, а он…
— Марго, — я едва расцепила свои зубы. — Если ты ещё раз скажешь слово «горячо» в контексте этого человека, я тебя заблокирую.
— На кнопочном нельзя заблокировать.
— Я найду способ.
Она помолчала, а потом сказала тем самым голосом, которым гадалки на вокзале сообщают про венец безбрачия:
— Вы поцеловались.
Я слегка всхрюкнула и бросила трубку. Кнопочную трубку, на кнопочном телефоне, нажав на красную кнопку. Это было очень неудовлетворительно.
На третью ночь я не могла уснуть.
Я спустилась на кухню в два часа, за водой. Ладно, не за водой, за валерьянкой, которую Валя прятала в шкафчике за крупами, думая, что про её тайник никто не знает. Знали все, включая кота соседей.
В кухне горел только свет над плитой. За столом сидел мент.
Одетый.
Одетый?!
Я окинула его взглядом.
В куртке. Ботинки зашнурованы. Перед ним стоит кружка с чаем, давно остывшим, и кнопочный телефон. Такой же, как мой, только ещё уродливее. Под стать ему.
Он даже не обернулся на моё появление. Конечно, не обернулся, он, наверное, слышал меня ещё с лестницы. Ещё с кровати, может быть.
— Ты куда-то собрался? — спросила я, тут же пожалев об этом. А мне-то, собственно, какое до этого дело было?
Сейчас выгляжу, как ревнивая курица, а я не ревную! В конце концов я — его работа! Вот пусть и работает!
— Нет, — не поворачивая головы, не поднимая головы, не поднимая глаз.
— Ты в ботинках.
— У меня ноги мёрзнут.
— Полы с подогревом!
— У меня особые ноги.
Я налила себе воды. Демонстративно, из-под крана, хотя рядом стоял фильтр. Встала у окна, спиной к нему. Пусть смотрит. Пусть знает, что мне всё равно, куда он там собрался в ботинках в два часа ночи.
Мне было не всё равно. Мне было очень, очень, до свербения в рёбрах не всё равно. Но со спины же не видно, да?
— Ты вчера тоже уходил, — сказала я в стекло. — Я слышала машину. В час. Вернулся в шесть. И позавчера.
— Хорошо слышишь. Лучше бы спала так же хорошо.
— И позавчера, — я проигнорировала его вторую фразу.
— Отлично слышишь. Тебе бы в прослушку. Там платят, кстати, неплохо.
— Куда ты ездишь?
— Гулять.
— В час ночи?
— Я сова.
— Ты охранник! Мой! Ты должен быть здесь! Ты сам сказал: «пока я не знаю, что у него в голове». А сам гуляешь!
— Здесь трое моих, — сказал он спокойно, всё так же глядя на свои, сцепленные в замок, руки, лежащие на столе. — Они не спят. Окно котельной заварено, мёртвая зона закрыта. А ты что, караулишь меня, принцесса?
Я повернулась, чтобы сказать ему… не знаю что. Что он самовлюблённый идиот. Что я не сплю, потому что у меня бессонница. Нервы, убийство на парковке, нож в паркинге, фото под дворником. Что угодно, только не то, что он сказал. Потому что то, что он сказал, было правдой, и от этого хотелось выцарапать ему глаза.
Кнопочный уродец на столе завибрировал.
Барс глянул на экран, и его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, будто под бетоном прошла трещина и тут же затянулась. Я бы не заметила. Неделю назад я бы не заметила.
На экране светилось одно слово: «Ира».
Он взял трубку.
— Да.
Звук у этих доисторических телефонов был отвратительный: громкий, хриплый, на всю кухню, а вибрируют они так, что способны расшатать стол из цельного куска дуба. Я стояла в трёх метрах и слышала каждое слово.
Женский голос. Срывающийся, задыхающийся, мокрый:
— Егор… Егорушка, приезжай. Пожалуйста. Прямо сейчас. Мне больше некому… Я не могу одна, слышишь? Только ты. Приезжай.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

