
Полная версия:
Измена генерала. Только дочери не говори
Но никогда не представляла, что однажды придется отделять любовь от желания жить вместе.
— Да, — ответила я. — Наверное, люблю.
Марина кивнула.
— Тогда тебе будет особенно трудно.
— Я все равно хочу развестись.
— Я поняла.
Она не стала говорить, что любовь пройдет. Не пообещала, что через месяц я встречу человека лучше.
Просто налила мне еще чаю.
И за это я была ей благодарна.
***
Вечером я наконец написала Соне.
Долго выбирала слова.
Хотелось пригласить ее просто на кофе, как мы делали раньше. Но она могла приехать вместе с Матвеем. А мне нужно было поговорить с дочерью наедине.
Я написала:
«Сонь, давай завтра увидимся после твоей работы. Только мы вдвоем. Мне нужно с тобой поговорить».
Ответ пришел почти сразу.
«Конечно. Что-то случилось?»
Я посмотрела на экран.
Рядом на диване сидела Марина и читала новости. Она не заглядывала в мой телефон.
Я написала:
«Да. Ничего с моим здоровьем, не пугайся. Но разговор серьезный. Хочу рассказать лично».
Соня позвонила.
Я ответила.
— Мам? — голос у нее был тревожный. — Что происходит?
Я глубоко вдохнула.
— Сонечка, давай завтра встретимся.
— Вы с папой поссорились?
Я закрыла глаза.
— Да, у нас проблемы.
— Серьезные?
— Серьезные.
Она помолчала.
— Он тебя обидел?
Я посмотрела на Марину.
Подруга отложила телефон.
— Да, доченька, — ответила я. — Обидел.
Соня шумно выдохнула.
— Мам, я могу сейчас приехать.
— Не нужно. Я у Марины. Со мной все в порядке. Завтра спокойно поговорим.
— Ты не дома?
— Нет.
— А папа знает, где ты?
— Знает.
Она снова помолчала.
— Я тогда после работы приеду. Часов в шесть. Хорошо?
— Хорошо.
— Мам, ты точно нормально себя чувствуешь?
Я посмотрела на собственные руки.
Палец без кольца казался непривычно голым.
— Не очень, Сонь. Но я справлюсь.
Она тихо сказала:
— Я тебя люблю.
Я сжала телефон.
— И я тебя, родная.
Мы попрощались.
Я положила телефон на колени и несколько минут сидела неподвижно.
Теперь обратной дороги не было.
Завтра Соня узнает, что ее отец два года встречался с другой женщиной. Узнает, что родители разводятся. Возможно, расплачется, рассердится на меня за то, что я не смогла сохранить семью, или на него за то, что он ее разрушил.
Я не знала, как пройдет наш разговор.
Не знала, что будет со свадьбой.
Не знала даже, где буду жить через месяц.
Марина протянула мне салфетку.
— Ну что?
Я вытерла щеки.
— Завтра в шесть.
— Хочешь, я тебя отвезу?
— Нет. Я сама.
Она кивнула и больше не спрашивала.
За окном постепенно темнело.
Где-то в соседней квартире громко смеялись люди. На улице проехала машина. У Марины на кухне работал чайник.
Все продолжали жить своей обычной жизнью.
А я сидела в чужой гостиной с сумкой вещей, ноутбуком и документами на столе, пытаясь привыкнуть к мысли, что мой брак закончился.
Мне было страшно.
Я боялась разговора с дочерью. Боялась развода, одиночества, пустой квартиры, в которую однажды придется возвращаться после работы.
Боялась, что завтра проснусь и захочу поехать домой, сделать вид, будто ничего не произошло.
Но еще сильнее я боялась однажды обнаружить, что снова прожила несколько лет, соглашаясь на жизнь, которую выбрал за меня другой человек.
Я взяла телефон и открыла последнее сообщение Виктора.
Он написал всего полчаса назад:
«Надя, подумай, пожалуйста, о Соне. Мы еще можем все уладить».
Я прочитала его дважды.
Потом ответила:
«Я уже подумала. Завтра мы поговорим с дочерью. После этого начнем решать вопрос с разводом».
Виктор почти сразу начал печатать ответ.
Я видела появляющиеся и исчезающие точки.
Наконец пришло:
«Ты делаешь ошибку».
Я положила телефон на стол.
Возможно, впереди меня действительно ждали ошибки.
Но скрывать от дочери разрушение нашей семьи ради удобства человека, который сам ее предал, я больше не собиралась.
Глава 2. Я скажу сама
В понедельник утром я проснулась за сорок минут до будильника.
Несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок был незнакомым, занавески тоже. Вместо высокого шкафа напротив кровати стоял узкий комод, на котором Марина оставила вазу с сухими цветами.
Потом я увидела свою дорожную сумку у стены.
И вспомнила.
За окном проехала машина. Где-то в квартире зашумела вода.
Я потянулась к телефону.
От Виктора было четыре сообщения.
Первое он отправил вчера в одиннадцать вечера. Спрашивал, как я устроилась. Потом написал, что дома очень тихо. В половине второго ночи сообщил, что не может уснуть.
Последнее пришло в шесть утра.
«Надя, я понимаю, что ты злишься. Но давай хотя бы не будем принимать окончательных решений до свадьбы».
Я прочитала его дважды.
Он все еще считал, что дело в моей злости.
Будто я могла успокоиться, вернуться домой, приготовить завтрак и продолжить жить рядом с ним, пока не наступит подходящий день для развода.
Я положила телефон на тумбочку.
Сегодня в шесть должна была приехать Соня.
Вчера вечером я думала только о том, как сказать ей правду. Теперь, когда до встречи оставалось несколько часов, мне вдруг захотелось ее отложить.
Позвонить дочери и объяснить, что плохо себя чувствую. Попросить приехать через неделю. Или после выходных.
Я представляла ее лицо, когда произнесу слово «измена», и понимала, что не готова увидеть эту боль.
Но Соня уже знала, что между нами с отцом случилось что-то серьезное.
Заставлять ее еще неделю строить догадки было бы жестоко.
Я встала, заправила постель и пошла на кухню.
Марина сидела у окна с чашкой кофе и просматривала рабочие сообщения.
— Доброе утро, — сказала она. — Чайник горячий. Яйца в холодильнике, хлеб в шкафу.
— Спасибо.
— Спала?
— Немного.
Она отложила телефон.
— Виктор звонил?
— Писал.
— Что хочет?
— Чтобы мы ничего не решали до свадьбы.
Марина покачала головой.
— Удобно придумал.
Я достала кружку.
— Он правда любит Соню. Я понимаю, почему боится.
— Можно любить дочь и при этом поступить с ее матерью отвратительно. Одно другого не отменяет.
Я налила чай.
Марина поднялась и достала из холодильника масло.
— Ты сегодня к ней едешь?
— Она сюда приедет. После работы.
— Тогда я уйду часа на два. У меня как раз дела в городе.
— Тебе необязательно уходить.
— Знаю. Но вам лучше поговорить вдвоем.
Я села за стол.
— Марин, а если она меня обвинит?
Подруга посмотрела на меня.
— В чем?
— В том, что я развожусь. Что не хочу подождать до свадьбы.
— Может, и обвинит. Она расстроится, испугается, скажет что-нибудь сгоряча. Ты же ее знаешь.
Я кивнула.
Соня с детства была вспыльчивой. Могла расплакаться от обиды, хлопнуть дверью, а через двадцать минут прийти мириться. С возрастом научилась лучше сдерживаться, но переживала все так же остро.
— Мне страшно, — призналась я.
Марина пододвинула ко мне хлеб.
— За нее?
— За нас обеих.
Подруга ничего не ответила.
Я сделала себе бутерброд, откусила маленький кусочек и поняла, что больше не могу.
— Я не хочу разрушить ее представление о семье.
— Надь, ты ведь сама понимаешь, кто это сделал.
— Понимаю. Только ей от этого не легче.
Марина села напротив.
— Послушай, она уже взрослая. У нее своя жизнь. Ей будет больно, но ты не обязана придумывать удобное объяснение поступкам Виктора.
Я покрутила кружку между ладонями.
— Он вчера спросил, поможет ли ему кто-нибудь поговорить с ней.
— Кто-нибудь — это ты?
— Да.
Марина усмехнулась без веселья.
— Даже сейчас.
— Я отказалась.
— И правильно.
Я посмотрела в окно.
Во дворе дворник сгребал прошлогодние листья. Молодая женщина в светлой куртке вела за руку ребенка. Он то и дело останавливался, показывая на что-то под ногами, а она терпеливо ждала.
Я вспомнила, как водила Соню в детский сад.
Она никогда не хотела идти быстро. Ей обязательно нужно было рассмотреть каждую кошку, каждый цветок, каждую красивую машину.
Однажды мы опоздали на утренник, потому что по дороге нашли раненого голубя и пытались устроить его в коробку.
Виктор тогда страшно рассердился.
А вечером сам поехал искать ветеринара.
В нашей семье было много хорошего.
От этого правда не становилась менее страшной.
***
До обеда я пыталась работать.
Открыла рукопись, прочитала первые три страницы и поняла, что совершенно не помню содержание.
Пришлось начать заново.
Я редактировала перевод современного романа. Переводчица прислала исправления еще в пятницу, и к среде мы собирались согласовать спорные места. Вчерашнюю встречу перенесли на вторник из-за болезни ее ребенка.
Работа требовала внимания к каждой фразе.
А я постоянно возвращалась мыслями к одному и тому же.
Два года.
За эти два года Соня окончила институт. Виктор ушел в отставку. Мы отметили двадцать третью годовщину свадьбы. Дочь сообщила, что они с Матвеем собираются пожениться — через полтора года после того, как впервые привела его знакомиться с нами.
В тот вечер Виктор поднял бокал и сказал, что счастлив видеть, как наша девочка выросла.
Я сидела рядом и держала его за руку.
Интересно, он тогда уже встречался с Кирой?
Я знала ответ.
Отложила рукопись и открыла рабочий календарь.
В конце мая мне предстояло сдать два проекта. Один был почти готов, второй требовал серьезной редакторской работы. Обычно я планировала день так, чтобы успевать готовить ужин, заниматься домом и решать возникающие семейные вопросы.
Теперь я могла иначе распределять время.
Мысль показалась почти неприличной.
Будто я собиралась извлечь какую-то выгоду из разрушения брака.
Я закрыла календарь.
Потом открыла снова.
Работа никуда не исчезла. Договоренности с издательством тоже. И мне нужно было выполнять их независимо от того, что происходило в личной жизни.
Я перенесла несколько задач на вторую половину недели, ответила переводчице и проверила почту.
Среди писем оказалось сообщение от свадебного ресторана.
Администратор напоминала о встрече в четверг. Нужно было утвердить предварительную расстановку столов и обсудить размещение родственников, которые приедут из других городов.
Раньше я с удовольствием занималась подобными вопросами.
Теперь даже слово «свадьба» заставляло меня напрягаться.
Я не знала, захочет ли Соня продолжать подготовку.
И не имела права решать за нее.
Я закрыла письмо, не отвечая.
***
Марина действительно ушла до приезда Сони.
Перед уходом поставила на стол чай, печенье и нарезанные яблоки.
— Если понадобится, звони. Я недалеко.
— Спасибо.
— Надя, только не пытайся ее успокоить раньше, чем она вообще поймет, что произошло.
Я посмотрела на подругу.
— Ты меня слишком хорошо знаешь.
— Двадцать пять лет знакомы. Было время изучить.
Она улыбнулась, взяла сумку и вышла.
Я осталась одна.
Поправила чашки, передвинула тарелку с яблоками, затем вернула на прежнее место.
В половине шестого снова посмотрела на телефон.
Соня написала, что уже едет.
Я села в кресло, потом встала. Прошла на кухню, проверила чайник и вернулась в гостиную.
За пять минут до шести раздался звонок в дверь.
Соня стояла на пороге в светлых джинсах, короткой куртке и с большим бумажным пакетом в руках.
— Привет, мам.
Я обняла ее.
Она обняла меня в ответ, крепко, обеими руками.
— Ты чего такая бледная?
— Плохо спала.
Соня отстранилась и внимательно посмотрела мне в лицо.
— Ты плакала?
— Да.
Она перестала улыбаться.
— Мам, что случилось?
— Проходи. Давай сядем.
Соня сняла куртку.
В пакете оказались пирожные из нашей любимой кондитерской.
— Я тебе купила, — сказала она. — Там опять появились те, с малиной.
Я посмотрела на коробку.
В другой день мы обязательно открыли бы ее сразу. Соня выбрала бы самое красивое пирожное, потом предложила мне половину и в итоге съела бы почти все сама.
Сегодня она поставила пакет на стол и села на диван.
— Ну говори.
Я устроилась рядом, но оставила между нами небольшое расстояние.
Руки дрожали.
Соня заметила.
— Мам, ты меня пугаешь.
— Я знаю. Прости.
— Папа заболел?
— Нет. Со здоровьем у него все в порядке.
— Тогда что?
Я глубоко вдохнула.
— Сонечка, мы с папой разводимся.
Она смотрела на меня несколько секунд.
Потом нахмурилась.
— В смысле?
— Я приняла решение развестись с ним.
— Вы поссорились?
— Да. Но дело не в обычной ссоре.
Соня перевела взгляд на мои руки.
Я впервые пожалела, что сняла кольцо. Не потому, что хотела его вернуть, а потому, что дочь сейчас заметит эту деталь и ей станет еще больнее.
— Мам, объясни нормально.
Я заставила себя посмотреть ей в глаза.
— У папы другая женщина. Я узнала об этом в субботу.
Соня не шевельнулась.
Я продолжила:
— Он признался, что встречается с ней почти два года.
Дочь медленно покачала головой.
— Нет.
Я молчала.
— Мам, нет. Ты что-то неправильно поняла.
— Я сама их увидела. Дома.
— Что значит увидела?
— Они целовались на нашей кухне. Потом папа рассказал мне об их отношениях.
Соня уставилась на меня так, будто я заговорила на незнакомом языке.
— Два года?
— Да.
— Это точно?
— Он сам сказал.
Она резко встала.
Прошла к окну, потом вернулась.
— Подожди. Папа? Наш папа?
Я кивнула.
— С кем?
— С Кирой Арсеньевой.
Соня нахмурилась.
— Это которая с темными волосами? Она еще на папином вечере была?
— Да.
Дочь закрыла рот ладонью.
На том вечере мы стояли втроем у сцены. Виктор принимал поздравления от бывших коллег, а Кира помогала организаторам рассаживать гостей.
Соня тогда заметила, как хорошо на ней сидит темно-зеленый костюм.
Я вспомнила это только сейчас.
— Она же со мной разговаривала, — тихо сказала дочь.
— Знаю.
— Спрашивала про свадьбу. Про Матвея.
Я не знала, что ответить.
Соня снова села.
— И папа все это время...
Она не договорила.
Я подвинула к ней стакан воды.
Она не взяла.
— Он что, собирался уйти к ней?
— Не знаю. Мне сказал, что не хотел разводиться.
— Тогда зачем она ему?
Я опустила глаза.
Это был вопрос, на который я и сама не могла ответить.
— Я не знаю, Сонь.
Дочь несколько секунд смотрела на меня.
Потом спросила:
— Ты его простишь?
Мне стало тяжело дышать.
— Нет.
— Совсем?
— Я не хочу продолжать с ним жить.
Она отвернулась.
Я подождала.
— Мам, вы двадцать четыре года вместе.
— Да.
— И ты просто решила все закончить?
В ее голосе было столько растерянности, что я почти физически почувствовала желание немедленно объяснить, успокоить, убедить.
Но дочь заслуживала правды, а не удобного ответа.
— Я не просто решила, Сонь. Я два дня не знаю, куда себя деть. Мне очень больно.
Она посмотрела на меня.
— Я понимаю.
— Нет, родная, ты не обязана понимать. Мне самой пока трудно во всем разобраться.
Соня сжала пальцы.
— Я просто не могу представить вас отдельно.
— Я тоже не представляла.
Она наклонилась вперед и закрыла лицо руками.
— Господи, мам...
Я пересела ближе.
— Иди ко мне.
Она обняла меня так крепко, что у меня заболело плечо.
И заплакала.
Сначала тихо. Потом начала всхлипывать, пытаясь что-то сказать.
Я гладила ее по волосам и ждала.
В детстве, когда Соня сильно плакала, я всегда пыталась отвлечь ее. Показывала игрушку, рассказывала смешную историю, предлагала пойти гулять.
Сейчас ничего из этого не подходило.
Ей двадцать три года.
Она имела право плакать из-за того, что ее родители разводятся.
— Я же ничего не замечала, — наконец сказала она.
— Я тоже.
— Вы всегда были вместе.
Я погладила ее по спине.
— Мы действительно были вместе много лет.
— Тогда получается, все было неправдой?
Я отстранилась, чтобы видеть ее лицо.
— Нет, Сонь.
Она вытерла глаза.
— А как тогда?
Я подумала о нашей старой фотографии у моря.
О том, как Виктор учил дочь ездить на велосипеде. Как мы втроем собирали елку, потому что в тот год он настоял на искусственной. Как смеялись, когда она неожиданно опрокинулась на диван.
— Хорошее тоже было настоящим, — сказала я. — Мы любили друг друга. Любили тебя. Я не собираюсь утверждать, что все эти годы были обманом.
— Но последние два года?
— Последние два года папа меня обманывал.
Соня снова заплакала.
— Я не понимаю, как он мог.
— Я тоже.
Мы сидели рядом довольно долго.
За окном постепенно темнело. В соседней квартире кто-то громко передвинул мебель.
Соня наконец взяла воду.
Сделала несколько глотков, потом посмотрела на меня.
— Он знает, что ты мне расскажешь?
— Да.
— И что сказал?
Я помолчала.
Это был самый неприятный вопрос.
Не потому, что я хотела защитить Виктора.
Мне не хотелось, чтобы дочь думала, будто отец совсем не любит ее.
— Он попросил подождать до свадьбы.
Соня медленно поставила стакан на стол.
— Что?
— Не рассказывать тебе сейчас. Сначала провести свадьбу, а потом заниматься разводом.
— То есть вы должны были четыре месяца делать вид, что все нормально?
— Да.
Она резко поднялась.
— Он с ума сошел?
Я ничего не ответила.
— Мам, он серьезно?
— Серьезно.
Соня прошлась по комнате.
— И как он это себе представлял? Вы бы сидели рядом на банкете? Танцевали? Поздравляли нас?
— Наверное.
Она остановилась возле окна.
— Я бы смотрела на вас и думала, что у меня замечательные родители.
В ее голосе появилась злость.
Я понимала эту злость.
Но мне было тяжело слышать, как она говорит об отце.
— Сонь, я не хочу, чтобы ты сейчас принимала какие-то решения насчет него.
— А какие я должна принимать?
— Никаких. Я просто рассказываю, что случилось.
— Он вообще понимает, что сделал?
Я вспомнила вчерашний разговор на кухне.
— Думаю, не до конца.
Она горько усмехнулась.
— Потрясающе.
Я посмотрела на пакет с пирожными.
— Хочешь чай?
Соня обернулась.
— Мам!
Я вздрогнула.
— Что?
— Ты можешь хотя бы сейчас не пытаться меня накормить?
Она сказала это резко.
Я медленно убрала руку от чайника.
— Могу.
Соня отвернулась.
Несколько секунд мы молчали.
Потом она подошла ко мне.
— Прости.
— Ничего.
— Нет, я правда. Ты мне такое рассказываешь, а я на тебя кричу.
— Ты расстроена.
— Ты тоже.
Она села рядом.
— Мам, а ты вообще как?
Я посмотрела на нее.
За два дня меня несколько раз спрашивали, ела ли я, спала ли, где буду жить. Марина заботилась обо мне, Виктор пытался накормить.
Но дочь сейчас спросила иначе.
Не о том, что нужно сделать.
О том, как я себя чувствую.
— Плохо, — призналась я. — Очень плохо.
Соня взяла меня за руку.
— Ты можешь ко мне приехать. У нас с Матвеем есть диван.
— Спасибо, родная. Я пока у Марины. Потом сниму квартиру.
— А дом?
— С домом будем разбираться отдельно.
— Он тебя выгнал?
— Нет. Я сама уехала.
Она посмотрела на меня с тревогой.
— Только не вздумай все ему оставить.
Я неожиданно улыбнулась.
— Не собираюсь.
— Серьезно, мам. Это же и твой дом.
— Я знаю.
Соня вытерла глаза салфеткой.
— Я просто боюсь, что ты сейчас скажешь: забирай все, лишь бы никогда тебя не видеть.
— Я пока настолько не щедрая.
Дочь коротко рассмеялась.
Потом смех оборвался.
— Господи. Мы смеемся.
— Бывает.
Она посмотрела на меня.
— Ты правда справишься?
Я хотела сказать, что, конечно, справлюсь. Что все будет хорошо. Что ей не нужно волноваться.
Но в последние два дня я слишком часто ловила себя на желании обещать людям то, чего не знала.
— Буду стараться, — ответила я.
Соня кивнула.
***
О свадьбе она заговорила почти через час.
К этому времени мы все-таки выпили чай. Пирожные так и остались нетронутыми.
Соня сидела, поджав под себя ноги, и машинально крутила на пальце небольшое серебряное кольцо, которое Матвей подарил ей на годовщину знакомства.
— Может, нам вообще отменить свадьбу? — спросила она.
Я подняла голову.
— Почему?
— Не знаю. Мне теперь все это кажется каким-то ужасным спектаклем.
— Сонь...
— Я представляю, как папа будет стоять рядом с тобой. Гости начнут говорить, какие вы замечательные родители. Потом кто-нибудь обязательно предложит вам танец.
Она сжала губы.
— Я этого не выдержу.
— Ты не обязана устраивать праздник в прежнем виде.
— Но мы столько готовились.
— Знаю.
— И деньги уже внесли.
— Мы разберемся с ними. Сейчас не обязательно решать.
Соня посмотрела на меня.
— Ты всегда говорила, что перед свадьбой нельзя сомневаться.
Я удивилась.
— Я такого не говорила.
— Говорила. Когда мы с Матвеем поссорились из-за списка гостей. Ты сказала, что если мы уже сейчас не можем договориться, надо подумать, готовы ли вообще жениться.

