Стол для троих

— Вот поэтому я говорю сейчас и прямо. Не на год. Не попробовать ради тебя. Я не остаюсь в мастерской.

Слова легли между ними ровно, без щели, которую можно было заполнить уступкой.

Антон взял карандаш и написал на обратной стороне карточки заказа: «Лиза — не мастерская». Почерк вышел глупым, будто он назначал дочь деталью, которой не будет в комплекте. Он зачеркнул строку.

— Что написал? — спросила Лиза.

— Ничего.

— Покажи.

Он протянул карточку. Лиза прочитала зачёркнутое, но не усмехнулась.

— Напиши нормально.

— Как?

— Как услышал.

Антон перевернул карточку и под строкой «До разговора не резать» вывел: «Лиза не остаётся». Несколько секунд смотрел на написанное. Рядом с рабочими пометками фраза казалась окончательной.

— Так? — спросил он.

— Так.

— И что мне с этим делать?

— Не знаю. Но теперь хотя бы не строить для меня стол у окна.

Они вернулись к вещам. Футляр с резцами Лиза положила в коробку «ОТДАТЬ». Антон хотел переложить в «НЕ ЗНАЮ», но оставил. Фотографию и детскую вилку она забрала. Рабочие блокноты ушли в коробку с документами. Отцовский фартук Антон снял с гвоздя, вытряхнул опилки и сложил для матери.

В шкафу под лестницей они нашли старый кульман. Деревянная рама упиралась в стену, ролики на линейке застыли. Антон вынес его на свет.

— Этот тоже отдаём? — спросила Лиза.

— Ты им пользовалась.

— В художественной школе. Один семестр.

— Хорошая вещь.

— Тогда оставь себе.

— Мне не нужен.

Лиза провела линейку по направляющей. Та сдвинулась с сухим шорохом.

— Можно предложить школе, — сказала она. — Если им нужен. Не выбрасывать и не хранить для несуществующей меня.

Антон хотел сказать, что школа возьмёт только современное оборудование. Потом вспомнил резцы, которые пятнадцать лет ждали одного движения её руки.

— Позвонишь им?

— Позвоню в понедельник.

Он написал на куске малярной ленты «ШКОЛА?» и приклеил к раме. Вопросительный знак оставлял путь назад, но это уже был другой путь — не к Лизиному рабочему месту, а из мастерской наружу.

К вечеру коробок стало восемь. Антон загрузил в фургон вещи для матери и документы. Остальное они составили вдоль стены дома. Лиза подмела мастерскую, хотя он говорил, что опилки всё равно появятся завтра. Она не ответила и мела от дальнего угла к двери, собирая вместе дубовую пыль, сухую траву и обломки букв.

Перед тем как закрыть мастерскую, Антон проверил столешницу. На ней лежала карточка заказа. Он убрал её в нагрудный карман.

— В среду приедешь? — спросил он.

Лиза опёрлась на метлу.

— На встречу с Кругловым?

— Да.

— Если ты хочешь, чтобы я была свидетелем разговора, приеду. Если хочешь, чтобы я потом работала над схемой участка, это отдельно.

— Я пока ничего не хочу.

— Хорошо. Тогда напиши время.

— Напишу.

Она закрыла дверь дома, подёргала ручку и вернула ключ Антону.

— Оставь себе, — сказал он.

— У меня есть свой.

— Этот дедов.

Лиза посмотрела на ключ, потом на него.

— Пусть пока будет у тебя. Ключ от дома и мастерская — не одно и то же. Я буду приезжать.

Антон положил ключ в карман. Раньше он услышал бы только отказ. Теперь услышал и вторую фразу, хотя не знал, достаточно ли этого.

Они сели в фургон. У общей кухни красная лента уже не шевелилась: ветер стих. Антон завёл двигатель и посмотрел на мастерскую в зеркало. Окно темнело, пустое, без придуманного стола для Лизы.

На выезде она спросила:

— Ты завтра будешь резать столешницу?

— Нет.

— Из-за границы?

— Из-за разговора.

Лиза кивнула. Антон не уточнил, какого именно.

Глава 4. Край доски

В воскресенье Антон приехал без Лизы и всё равно открыл пассажирскую дверь, прежде чем вспомнил, что рядом никого нет.

На сиденье лежал пакет с яблоками, который мать передала для соседей. Он переставил его на пол, захлопнул дверь и несколько секунд стоял возле фургона. После вчерашнего разговора мастерская казалась меньше. Никакого настоящего стола у окна там не было, но Антон видел пустое место, оставшееся от него.

Ночью прошёл дождь. Красная лента на коле намокла и прилипла к дереву. Антон обошёл отметку по траве, хотя раньше ступил бы через неё не глядя. В доме он не задержался. Поставил чайник, открыл мастерскую и первым делом вынул карточку заказа.

«До разговора не резать».

«Лиза не остаётся».

Две строчки не имели отношения к размерам стола, сорту дуба или сроку, но теперь без них работа не двигалась.

Антон положил карточку под прижим на верстаке. Столешница ждала на козлах. За ночь её не повело, влажность в мастерской держалась ровно. Он проверил щит длинной алюминиевой рейкой, потом прошёлся ладонью по лицевой стороне. Вчера на это не хватило внимания: соседские голоса, ключи, линия в траве. Сегодня дерево снова стало деревом, и от этого было легче.

Виктор собирал столешницу из широких дубовых досок, подобранных по рисунку. Средняя доска была светлее, две крайние — темнее, с тесными линиями годовых колец. Если смотреть от торца, волокна сходились к середине, как течение вокруг острова. Отец умел собирать щиты так, что место склейки находил только мастер.

Антон поставил лампу ниже и увидел на дальнем краю матовое пятно.

Сначала решил, что это высохший клей. Провёл ногтем. Поверхность была гладкой, но под лаком проступала тонкая тёмная дуга длиной с ладонь. Антон наклонился. Дуга начиналась у кромки, уходила внутрь доски и исчезала под узкой вставкой, почти совпадавшей по цвету с дубом.

Он подвинул лампу.

Вставка оказалась не частью рисунка. Виктор вырезал неглубокий паз, вклеил в него пластину и тщательно подобрал волокно. Сверху прошёл морилкой. Работа была сделана чисто, но не закончена: с обратной стороны щита трещина оставалась открытой.

Антон лёг на пол и посветил фонарём снизу. Тонкая щель тянулась дальше, чем тёмная дуга на лице, почти до первого поперечного крепления. В неё входил угол бумажного листа.

— Вот зачем не резать, — сказал он вслух.

Мастерская вернула слова коротким эхом.

Если сейчас подрезать столешницу по окончательному размеру, трещина окажется слишком близко к краю. При сезонной сырости дуб начнёт двигаться, щель раскроется и потянет за собой вставку. Можно было отнять ещё семь сантиметров, убрать повреждение целиком и сделать стол уже. Но тогда между сидящими стало бы теснее, а заготовленные царги и ножки пришлось бы переделывать.

Можно было выбрать второй путь: раскрыть трещину, вклеить усиление снизу и сверху снова подобрать цвет. После шлифовки дефект увидит только тот, кто знает, куда смотреть.

Антон достал мел и очертил повреждение. На обратной стороне рядом с трещиной обнаружились две маленькие отметки карандашом. Виктор собирался поставить поперечные вставки — узкие деревянные замки, которые удержали бы края. Контуры были размечены, но дерево не выбрано.

Чайник в доме засвистел. Антон не пошёл. Свист продолжался, потом захлебнулся, и стало тихо.

Он представлял, как отец обнаружил трещину. Возможно, щит упал. Возможно, дуб уже имел внутреннее напряжение и раскрылся после склейки. Виктор не выбросил заготовку. Сделал лицевую вставку, замаскировал дугу, наметил усиление снизу. Всё привычно: сначала убрать то, что видят люди, потом решить остальное.

Антон одёрнул себя. По одной трещине нельзя судить о человеке. Он сам десятки раз закрывал мелкий изъян до окончательного ремонта, чтобы в дерево не набилась пыль. Вставка могла быть пробой. Отец мог остановиться именно потому, что решил переделать.

Но лицевая сторона была покрыта первым слоем масла. Не проба. Виктор готовил её к тому, чтобы след исчез.

Антон принёс чайник, налил воду в кружку и поставил её на подоконник. Чай получился горьким: он бросил две ложки заварки прямо в кипяток. Мать называла это мастерским чаем и отказывалась пить.

На телефоне было сообщение от Лизы: «Позвонила про кульман. В понедельник соединят с завхозом».

Антон написал: «Хорошо».

Потом сфотографировал трещину сверху и снизу. Палец завис над именем дочери. Ему хотелось спросить, что она думает, но вопрос получался нечестным. Лиза не столяр. Если она скажет оставить след, Антон сможет обвинить её в непонимании ремесла. Если посоветует спрятать, он получит удобное разрешение. Решать всё равно ему.

Он убрал телефон.

В углу стояли две дубовые доски из того же запаса. Одной хватило бы на новую крайнюю полосу. Антон приложил обрезок к столешнице. Цвет отличался: свежая доска была серее, рисунок шёл почти прямо. После масла разница уменьшится, но не исчезнет. Чтобы заменить повреждённую часть, пришлось бы распустить щит по месту склейки, снять край и собрать заново. Три дня работы, если всё пойдёт хорошо. Больше, если поведёт соседнюю доску.

Он включил верхний свет и снова осмотрел вставку. При обычном освещении она почти пропадала. В общей кухне никто не станет ползать под столом с фонарём. Люди увидят широкую дубовую поверхность, поставят тарелки, прольют чай. Через месяц появятся первые царапины. Через год тёмная дуга станет одним из следов пользования.

Только Антон будет знать, что под гладким краем спрятана щель.

В дверях возник Олег Сафронов. Он постучал по косяку уже после того, как вошёл.

— Работаешь?

— Смотрю.

— Это у вас называется работать.

Олег принёс банку с солёными огурцами и пакет укропа. Поставил всё возле кружки.

— Галя велела передать. Яблоки видел в машине, это нам?

— Всем. Разделите с Лапиными.

— Сам раздели. Если я принесу Нине три яблока, она спросит, по какой границе я делил пакет.

Антон не улыбнулся.

Олег заметил мел на столешнице.

— Что там?

— Трещина.

— Большая?

— Пока нет.

Олег подошёл, нагнулся, посмотрел сверху.

— Я не вижу.

— Вот.

Антон провёл пальцем по дуге.

— Теперь вижу. И что?

— Отец её закрыл вставкой, а снизу не укрепил.

— Укрепишь.

— Можно.

— Тогда в чём беда?

Антон показал обратную сторону. Олег присел с трудом, опираясь на край козел. Щель он увидел сразу.

— Так это низ. Его никто не увидит.

— Дело не в этом.

— А в чём?

Антон не хотел объяснять. Олег был соседом, а стол предназначался и ему. Если рассказать про риск, тот может решить, что заготовка плохая. Если не рассказать, получится то же, что с проходом: мастер знает больше и сам назначает, что другим достаточно.

— Если просто укрепить снизу, держаться будет, — сказал Антон. — Но сверху останется вставка, которая скрывает начало трещины. Можно вырезать весь слабый край и заменить. Тогда будет видно новую полосу дерева. Или сделать крепление так, чтобы ремонт оставался видимым.

— Зачем видимым?

— Чтобы никто не думал, будто доска целая.

Олег выпрямился и потёр колено.

— Антоша, я ем за столом, а не проверяю его биографию. Если не развалится — делай красиво.

— А если через пять лет раскроется?

— Починим.

— Кто?

Олег посмотрел на него внимательнее.

— Ты сейчас про доску или про что-то другое?

— Про доску.

— Тогда укрепи как положено. Пять лет — большой срок. За пять лет у нас кухня может совсем сгнить, Нина поставит ворота на колёсах, а я стану ходить без колена. Не заставляй стол отвечать за всех.

Он взял один огурец из банки, откусил и сразу сморщился.

— Галя опять соли не пожалела.

Антон подал ему кружку, но Олег понюхал чай и отказался.

— В среду придёшь? — спросил Антон.

— К Круглову? Приду. Галя папку уже три раза проверила. У нас, оказывается, один угол сарая тоже гуляет по бумагам.

— Линия под навесом это показывает.

— Показывает колышек. Что он значит, пусть человек объяснит.

— Если навес стоит на вашей земле, скажешь разбирать?

Олег задумался. Доел огурец до хвостика, хвостик бросил в ладонь.

— Сейчас — нет. А если участок детям достанется, не знаю. Они здесь не живут, продадут, скорее всего. Вот новый хозяин и скажет.

— Значит, разрешение ничего не решает.

— Решает, пока мы живы.

— А потом?

— А потом вы без нас решите.

— Кто «вы»?

— Ты, Лиза, наши дети, Лапины. Кто останется.

Антон посмотрел на пустое место у окна.

— Лиза здесь не останется.

Олег перестал вертеть огуречный хвостик.

— Поругались?

— Нет. Она сказала.

— Одно другому не мешает.

— Она мастерскую не хочет.

— А ты в двадцать семь хотел?

Антон вспомнил себя в этом возрасте. Он работал в мебельном цехе в городе и приезжал к отцу только по субботам. Виктор предлагал перейти к нему, но Антон отказывался: частные заказы казались ненадёжными, да и целый день рядом с отцом выдержать было трудно. В мастерскую он вернулся после закрытия цеха, когда Лизе было уже девять.

— Не хотел, — признал он.

— Ну вот.

— Это не значит, что она захочет потом.

— Не значит.

Олег сказал это без утешения, и Антон был ему благодарен.

— Я яблоки занесу, — сказал сосед. — И лестницу могу дать, если водосток будешь делать. Только Нину предупреди, прежде чем ставить.

— Предупрежу.

Олег ушёл, прихватив пакет. Банка с огурцами осталась на подоконнике. Антон снова лёг под столешницу и долго рассматривал трещину.

Отец наметил два деревянных замка одинакового размера. Для прочности этого хватило бы. Антон мог сделать их из тёмного ореха, а не подбирать дуб в цвет. Снизу две фигуры будут видны сразу. Сверху он мог снять узкую маскирующую вставку и раскрыть дугу до чистого дерева, затем заполнить её прочным составом с дубовой пылью. След останется — не зияющая щель, а тонкая тёмная линия. Она не ослабит край и не притворится рисунком.

Такой ремонт не был самым красивым. Зато его можно было показать Нине, Сафроновым и Лизе до окончательной отделки. Рассказать, что произошло, и дать им решить, принимают ли они стол с этим следом.

Антон достал из ящика тонкий нож и подцепил край отцовской вставки. Та держалась крепко. Чтобы снять её, придётся выбрать дерево фрезером. Одно неверное движение — и дуга станет шире.

Он поставил нож обратно.

На полке лежали ореховые обрезки. Антон выбрал дощечку без сучков и приложил шаблон. Потом остановился. Карточка говорила не резать до разговора. Укрепление снизу тоже было резом. До среды стол выдержит. Спешить некуда.

Вместо инструмента он взял лист бумаги и нарисовал край в разрезе. Отметил трещину, старую вставку, два будущих замка. Под рисунком написал три варианта.

Первый: отрезать повреждённый край, сделать стол уже.

Второй: заменить крайнюю доску, сохранить размер, получить заметную полосу другого дуба.

Третий: оставить доску, укрепить снизу тёмными вставками, сверху не скрывать линию ремонта.

Обычно Антон не показывал заказчикам такие вещи. Люди платили ему за то, чтобы он сам выбрал правильное решение. Если спрашивать о каждой трещине и каждой петле, работа никогда не закончится. Но этот стол не был обычным заказом. Денег за него никто не платил. И право решать, что считать допустимым следом, не принадлежало одному мастеру только потому, что у него были инструменты.

Он сфотографировал рисунок и отправил в общий чат, который вчера создала Галина. В чате были Лапины, Сафроновы, Лиза и он. Название «Наша дача» уже успело показаться Антону слишком весёлым.

Он написал: «Нашёл трещину в крайней доске столешницы. Отец начал ремонт, но не закончил. Стол можно сделать прочным тремя способами. На встрече покажу. До разговора ничего не режу».

Первой ответила Галина: «Главное чтобы безопасно».

Потом Вера поставила знак поднятого большого пальца. Нина написала: «Спасибо, что сообщили».

Лиза не отвечала несколько минут. Антон успел дважды перечитать своё сообщение и заметить пропущенную запятую. Наконец появилось: «Третий вариант можно показать на образце? Не на столе».

Он посмотрел на ореховую дощечку.

«Можно», — написал Антон.

Для образца нашёл дубовый обрезок с краевой трещиной. Такая работа не нарушала отцовской надписи: столешницу он не трогал. Антон разметил две маленькие фигуры поперёк щели, настроил фрезер и выбрал пазы. Ореховые вставки сел плотно, без зазора. Он не стал ждать полного высыхания клея, чтобы шлифовать, но уже было видно, как тёмное дерево пересекает светлый дуб и удерживает края.

С лицевой стороны Антон раскрыл трещину тонким резцом, вычистил слабые волокна и заполнил её смесью клея с дубовой пылью. Не подкрашивал. Линия осталась заметной.

Пока образец сох, он занялся водостоком. Позвонил Нине и сказал, что поставит лестницу у кухни. Она пришла сама, открыла калитку и стояла рядом, пока Антон с Олегом поправляли желоб. Лестница одной ногой оказалась на спорной полосе, другой — возле красной линии.

— Так можно? — спросил Антон.

— Сейчас можно, — ответила Нина.

— А по документам?

— В среду узнаем.

Он не стал говорить, что разрешение ничего не решает. Нина и так это знала.

Желоб забился листьями. Антон выгреб мокрую массу рукой, закрепил отошедший кронштейн и пролил воду из ведра. Струя прошла по трубе и вылилась в бочку, не стекая по стене. Небольшая работа, понятный результат. За неё никто не спорил, потому что Антон заранее спросил, куда поставить лестницу.

Вернувшись в мастерскую, он снял струбцины с образца. Ореховые вставки держали. Тёмная линия сверху не исчезла после шлифовки, но перестала выглядеть опасной. Это был видимый ремонт, а не незаконченная поломка.

Антон положил образец рядом со столешницей и сфотографировал оба края. Отправил снимок в чат.

Лиза ответила: «Понятно. Спасибо».

Он набрал: «За что?» — и стёр. Потом написал: «Возьму в среду».

К вечеру солнце дошло до дальнего окна. На гладкой поверхности столешницы проступила отцовская вставка. Теперь Антон видел её с любого места мастерской. Наверное, потому, что знал. Так происходило со всеми скрытыми вещами: однажды замеченные, они уже не возвращались в прежнюю невидимость.

Антон обвёл дугу мелом не для реза, а чтобы показать остальным. Рядом поставил цифру «3» — третий вариант. Потом убрал инструменты, накрыл щит тканью и запер мастерскую.

У фургона он обнаружил на капоте три яблока. Олег всё-таки разделил пакет и вернул долю Речкиных. Одно яблоко было крупным, два поменьше. Антон взвесил их на ладони и подумал, что даже простая справедливость редко выходит одинаковыми кусками.

Он положил яблоки на пассажирское сиденье. На этот раз дверь открыл не по ошибке.

Глава 5. Проход по памяти

Во вторник Нина позвонила в половине восьмого утра и спросила, помнит ли Антон, где раньше стояла бочка для дождевой воды.

Он как раз загружал в фургон две дверцы для городского заказа. Одну уже обернул картоном, вторую держал за нижний край, и телефон пришлось прижать плечом.

— У кухни? — переспросил он.

— Не нынешняя синяя. Старая, оцинкованная. При твоём отце.

— Там же и стояла, под трубой.

— Под какой трубой?

Антон опустил дверцу на войлок.

— Нина Павловна, их было две. Я не знаю, про какую ты.

— Вот поэтому и спрашиваю. Приходи до работы, если можешь. Покажу.

Он посмотрел на часы. Заказчик ждал его к десяти, дорога занимала сорок минут. До выезда оставалось чуть больше часа.

— Завтра Круглов всё посмотрит.

— Завтра каждый станет показывать то, что ему выгодно. Я хочу сегодня, пока мы вдвоём.

— Почему вдвоём?

— Потому что Олег начнёт шутить, Галя будет искать бумагу на каждую доску, а Вера скажет, что ей всё равно, лишь бы не ругались. Мне не всё равно. И тебе, надеюсь, тоже.

Антон хотел ответить, что ему нужно работать. Дверцы лежали у ног, петли и ручки были сложены в подписанные пакеты, маршрут рассчитан. Утренний час имел форму и цену. Но вчера он сам написал в общий чат, что до разговора ничего не режет. Нельзя было требовать общего решения и не выслушать человека, который первым заговорил о проходе.

— Через двадцать минут буду.

— Возьми рулетку.

— Зачем?

— Возьми.

На участке Нина ждала у своей калитки в резиновых сапогах и старой зелёной куртке. В руках у неё была не папка, а короткая садовая лопатка. Красная лента на межевом коле успела высохнуть и снова шевелилась от ветра.

— Доброе утро, — сказал Антон.

— Доброе. Рулетка есть?

Он показал жёлтый корпус на поясе.

— Тогда начнём отсюда.

Нина не пошла к колу. Она открыла свою калитку, провела Антона через узкий двор между домом и кустами смородины и остановилась у задней стены летней кухни. Здесь земля была мягкой после дождя. По ней шла дорожка из разнокалиберных плиток: две серые, одна красная, кусок старого бордюра, снова серая. Дорожка упиралась в сетчатую ограду, поставленную лет десять назад.

— Это наш нынешний выход, — сказала Нина. — Обходим дом, идём вдоль малины, потом через переднюю калитку. А раньше выходили прямо сюда.

Она ткнула лопаткой в нижний край сетки. Под травой лежала плоская бетонная плита. Нина поддела дёрн, и показался закруглённый угол.

— Плитка, — сказал Антон.

— Та же, что возле кухни.

— Таких по посёлку сотни.

— Я не говорю, что это государственная печать. Смотри дальше.

Она пошла вдоль ограды. Антон последовал за ней, стараясь не наступать на клубнику. За сеткой, на стороне Речкиных, росла старая сирень. Два ствола разошлись буквой «рогаткой», и между ними белела узкая полоса, где кора была содрана до древесины.

— Тут цеплялась створка, — сказала Нина.

Антон присел. След был старый, затянутый по краям. На левом стволе сохранилась вмятина, похожая на то место, куда много лет бился металлический крючок.

— Калитка не могла висеть на сирени.

— На столбе висела. Сирень росла рядом. Когда открывали настежь, угол тёрся о ствол.

— Столба нет.

— Убрали.

— Кто?

Нина посмотрела через сетку на мастерскую.

— Твой отец. Сказал, гнилой.

Антон распрямился.

— Когда?

— Лет пятнадцать назад. Может, четырнадцать. До того, как вы навес расширили.

— Навес отец расширял одиннадцать лет назад.

— Значит, раньше.

Она говорила без заминки, но Антон услышал, как приблизительная дата стала точнее только потому, что он назвал свою. Так память подстраивалась под опору. Не обязательно лгала. Просто искала, за что удержаться.

Нина просунула лопатку под сетку и расчистила ещё один край плиты. Потом ещё один. Получалась полоса шириной примерно в две ступни, уходившая от её участка к кухне.

— Измеряй.

Антон вытянул рулетку.

— Пятьдесят восемь сантиметров.

— Калитка была шестьдесят.

— Откуда знаешь?

— Коля делал. Он всё делал по шестьдесят, чтобы тачка проходила.

Коля, муж Нины, умер семь лет назад. Антон помнил его широкие ладони, вечную синюю кепку и привычку оставлять грабли зубьями вверх. Помнил и калитку, но не так ясно, как хотелось бы. В детстве ограды на участке казались временными: взрослые переходили из двора во двор, где было короче, и никто не объяснял детям, чья земля под ногами. Возможно, калитка стояла здесь. Возможно, на два метра левее. В памяти Антона она открывалась то к сирени, то к яблоне.

— Ты сам через неё ходил, — сказала Нина.

— Ходил через разные.

— За хлебом вас посылали. Из кухни — сюда, потом через наш двор к дороге. Передняя калитка у вас тогда заедала.

Антон вспомнил эмалированный бидон с тёплым молоком и пять рублей, зажатые в кулаке. Он бежал мимо смородины, чтобы успеть к приезду лавки. Но чей это был двор? Лапиных или Сафроновых? Воспоминание осталось без забора.

— Может быть, — сказал он.

— Не «может быть». Было.

— Я не спорю, что ходили. Я не помню, где именно.

Нина с силой воткнула лопатку в землю.

— Удобно не помнить.

— А тебе удобно помнить ровно шестьдесят сантиметров.

Они замолчали. За сеткой на крыше кухни стучала сорока. Нина сняла перчатку, вытерла лоб тыльной стороной ладони и сказала спокойнее:

— Я не хочу с тобой ссориться до завтра.

— И я не хочу.

— Тогда не защищай Виктора от того, чего я ещё не сказала.

Антон втянул рулетку. Металлическая лента ударила по корпусу.

— Показывай дальше.

Нина вынула лопатку из земли и повела его к кухне. Прямо пройти было нельзя: сетка перекрывала старую полосу, а с другой стороны начинался навес Речкиных. Они вернулись через двор Лапиных, вышли на улицу, обогнули общий забор и вошли через ворота Антона. Путь занял почти четыре минуты. По старой линии было бы шагов двадцать.

— Когда у Веры мальчишки были маленькие, они по этой дороге бегали к колодцу, — сказала Нина. — И мать твоя ходила. И я с кастрюлями. Не для красоты калитка стояла.