Стол для троих

— А войти к нему мы как должны?

— Через дверь.

— К двери как попасть?

Антон посмотрел наружу. От калитки Лапиных до кухни было шагов пятнадцать. Теперь красный кол и линия в траве показывали, что весь этот короткий путь проходит по полосе Речкиных. Другой путь существовал: выйти из участка Лапиных на дальнюю дорожку, обогнуть два забора и зайти через ворота товарищества. Минут семь вместо нескольких секунд. Для здорового человека — неудобство. Для Веры, которая после операции ходила медленно и берегла колено, — совсем другое.

— Вы всегда здесь ходили, — сказал он.

— Всегда, — ответила Вера.

— Тогда ходите дальше.

Нина скрестила руки.

— По вашему разрешению?

— При чём тут разрешение?

— При бумагах. Вчера вы разрешаете, завтра продаёте участок. Новый хозяин ставит забор по красной линии, и мы ходим вокруг. Или ваш фургон встаёт у навеса, и Вера протискивается между бампером и сиренью. Мы уже жили на устном «ходите».

— Никто вам не запрещал.

— Ваш отец велел нам убрать калитку с его земли прошлой осенью.

Антон повернулся к Галине. Та опустила глаза к папке.

— Ты знала?

— Слышала, что они спорили.

— О чём?

— О границе. Я не лезла.

— Все не лезли, — сказала Нина. — Очень удобно.

Лиза вышла на крыльцо и присела возле красной линии. Не касаясь кола, сфотографировала его, потом сняла проход, калитку и угол навеса.

— Зачем фотографируешь? — спросил Антон.

— Чтобы видеть целиком. Здесь линия уходит под твой навес.

Олег подошёл ближе.

— И правда уходит.

Антон это заметил раньше, но не придал значения. Навес отец пристроил к мастерской лет десять назад. Под ним помещались «Нива», фургон и штабель длинных досок. Если линия, отмеченная геодезистом, была точной, дальняя стойка навеса стояла с другой стороны границы — возможно, на земле Сафроновых.

— Так чья же это линия? — спросила Галина.

Нина вынула из сумки Веры сложенный лист.

— Согласно выписке, граница между нашими участками и Речкиными проходит через старую калитку. Дальше она поворачивает к кухне. Но на старом плане проход был обозначен отдельно.

— Покажи, — сказал Антон.

— Я принесла не для того, чтобы отдать вам единственный экземпляр.

— Я не собираюсь его есть.

— Нина, покажи, — тихо попросила Вера.

Лист оказался копией схемы с множеством линий и мелких цифр. Антон не умел читать такие документы уверенно. Он узнавал очертания участков, дорогу и прямоугольник кухни, но две линии накладывались друг на друга, а обозначения были похожи на дроби.

— Кто поставил колышки? — спросил он.

— Специалист, которого мы вызвали, — ответила Нина. — По сведениям из реестра.

— Зачем?

— Потому что мы хотим восстановить проход.

— Так проход же оказался на нашей стороне.

— Нынешняя запись — да. А раньше была общая полоса. Потом она исчезла из схемы. Ваш отец поставил подпись, что согласен с границами.

Слова прозвучали без нажима, и от этого Антону стало хуже. Он снова посмотрел на план. Подписей на копии не было.

— Где вы это видели?

— В деле. Мы подали запрос ещё весной.

— Почему отец мне не сказал?

— Это вы у него спросите, — сказала Нина и сразу отвела взгляд.

Вера коснулась её локтя. Нина сжала губы.

Антон сложил лист по прежним сгибам и протянул обратно. Он почувствовал знакомое желание заняться тем, что можно измерить. Крыша текла в определённом месте. Замок открывался, если потянуть дверь. Старые столы можно было вынести, новый — поставить. Слова о деле, реестре и давней подписи не имели поверхности, к которой приложишь линейку.

— Давайте по порядку, — сказал он. — Я закончу стол. Крышу тоже надо поправить. С проходом разберёмся отдельно.

— Нет, — ответила Нина.

— Что нет?

— Отдельно не получится. Стол обещан трём семьям. Сейчас одна семья может попасть к нему только с вашей земли и по вашему разрешению. Получается, подарок ваш, кухня ваша и дорога к ней тоже ваша.

— Кухня не наша.

— Тогда почему ключ был только у вас?

Галина подняла свой ключ с синей головкой.

— У нас тоже есть.

Олег взял его, вставил в замок и повернул. Ключ подошёл. Значит, чёрный был не единственным.

— Виктор Петрович дал нам весной, — сказала Галина. — Я забыла.

Нина положила на ладонь старый латунный ключ.

— А нам не дал.

Три ключа лежали рядом: чёрный Антона, синий Сафроновых, латунный Лапиных. Два открывали нынешний замок. Третий открывал дверь, которой больше не существовало.

— Сделаю копию, — сказал Антон.

— Спасибо, — ответила Вера.

Нина покачала головой.

— Копия ключа не вернёт проход.

— Но даст вам доступ к кухне.

— Через семь минут вокруг. Вера зимой здесь не ходит, но дело не в минутах. Если согласиться сейчас, потом скажут: доступ был, нарушения нет.

— Кто скажет?

— Любой человек по инструкции.

Антон вспомнил надпись под столешницей: не резать до разговора. Возможно, отец собирался поговорить именно об этом. Возможно, стол был его способом начать. Или закончить. Умерший человек оставлял после себя поступки без пояснений, и живым приходилось выбирать между лучшей и худшей версией его намерений.

Лиза взяла со старого стола блокнот, сдула пыль и нарисовала несколько линий.

— Вот кухня, вот участки, вот проход, — сказала она. — Я не знаю, что записано в документах, поэтому это не схема границ. Просто как люди ходят. Нина и Вера хотят прямой выход к кухне и дороге. Сафроновым нужен доступ к кухне и колодцу. Нам нужен въезд к мастерской и навесу. Правильно?

— Нам ещё нужен нормальный водосток, — сказал Олег.

— Это ремонт, не путь.

— А без ремонта кухня сгниёт, пока вы пути делите.

— Не сгниёт за неделю, — сказал Антон. — Я поправлю желоб.

— С чьей стороны поставишь лестницу? — спросила Нина.

Он посмотрел на наружную стену. Чтобы добраться до трубы, лестницу пришлось бы поставить за красной линией, на узкой полосе, которую Нина считала частью общего прохода, а документы, вероятно, относили к Речкиным.

— С какой понадобится.

— Вот так всё и начиналось.

Антон резко повернулся к ней.

— Что начиналось?

Нина не отступила.

— Ваш отец тоже говорил: какая разница, чья земля, мы же соседи. Поставил навес, перенёс сетку, сделал удобный въезд. А когда понадобилась подпись, оказалось, разница есть.

— Какая подпись?

— Та, которую вы пока не хотите видеть.

— Я пять минут назад узнал, что она существует.

— А мы пять лет ходим вокруг.

Вера закрыла лицо ладонью. Галина стала собирать бумаги, хотя ни один лист не доставала. Олег вынес табурет из кухни и сел, вытянув больную ногу.

Лиза подошла к Антону.

— Пап, не надо сейчас решать всё.

— Я и не решаю.

— Ты уже обещал стол, крышу и копию ключа.

— А что, не делать?

— Сначала понять, что из этого связано.

Он хотел ответить, что крыша никак не связана с границей, но увидел лестницу, которую некуда поставить без спора. Хотел сказать, что ключ — простая железка, но два подходящих ключа находились у тех, кому нынешняя граница была удобнее. Даже стол нельзя было внести в кухню через дверь без того, чтобы пройти по спорной полосе.

Олег открыл термос.

— Может, кофе выпьем, пока горячий? Потом поругаемся дальше.

— У нас из города есть, — сказала Лиза.

— Из города кофе не считается. Он в картоне.

Они вышли на улицу. Галина принесла из своего дома кружки, Нина отказалась, Вера взяла половину. Антон стоял с бумажным стаканом возле кола. Красная лента шевелилась на ветру и время от времени касалась сирени.

— Когда придёт специалист? — спросил он Нину.

— В среду будет в товариществе. Денис Круглов, из земельного отдела. Мы записались на приём прямо здесь, чтобы не объяснять по фотографиям.

— Я тоже буду.

— Будьте.

— Пришли мне копии того, что у вас есть.

Нина помедлила.

— Пришлю. Не потому, что это ваши бумаги. Потому что без вас границу не изменить.

— Я пока не говорил, что её надо менять.

— Поэтому и пришлю.

Перед отъездом Антон сделал копию синего ключа в мастерской товарищества: председатель держал там старый станок и связку заготовок. Копия вышла серебристой, слишком новой. Антон отдал её Вере, не Нине. Вера проверила замок, открыла и закрыла дверь дважды.

Нина убрала старый латунный ключ в карман.

— Зачем он тебе? — спросила сестра.

— Чтобы помнить, что двери меняют раньше, чем предупреждают.

Антон запер кухню своим чёрным ключом. Синий остался у Галины, серебристый — у Веры. Старый латунный не открывал ничего, но Нина держала его крепче остальных.

Когда все разошлись, Лиза ещё раз сфотографировала кол. Антон стоял возле навеса и смотрел, как красная линия уходит под крайнюю стойку.

— Если она верная, придётся разбирать угол, — сказала Лиза.

— Не придётся. Сафроновы не потребуют.

— Ты опять говоришь о разрешении вместо права.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Оно уже началось без нас.

Антон вынул из кармана карточку заказа. Он взял её из мастерской, чтобы показать размеры, но так и не достал. Под строкой «Срок — до осени» он написал: «До разговора не резать».

Потом посмотрел на кухню. За мутным окном виднелись два старых стола, сдвинутых вместе. Щель между ними казалась отсюда чёрной линией.

Глава 3. Лиза не остаётся

После отъезда соседей Антон распахнул ставни в доме и сразу пожалел об этом. Свет лёг на всё, что за последние недели успело притвориться порядком: на стопку квитанций под сахарницей, на отцовские очки возле календаря, на тапки у печки, поставленные носками к комнате. В полутьме эти вещи ждали Виктора. На солнце стало видно, что ждать некому.

Лиза внесла пустые коробки из фургона и поставила их посреди кухни.

— С чего начнём?

— С одежды, наверное.

— Мы одежду в прошлый раз разобрали.

Антон посмотрел на закрытую дверь маленькой спальни. Он помнил мешки, которые отвёз в город, но не помнил, кто складывал рубашки и кто решил оставить синюю куртку на крючке. После похорон дни состояли из действий, сделанных чужими руками. Одни люди приносили еду, другие уносили стулья, третьи спрашивали, куда положить документы. Антон отвечал и потом не узнавал собственных ответов.

— Тогда посуда, — сказал он.

— Пап, посуда останется в доме. Нам надо разобрать дедовы личные вещи и мастерскую. Мы для этого приехали.

Он не любил слово «личные». Получалось, всё остальное было ничьё: рубанки, тиски, верстак, дом, доски под навесом. Будто человек кончался там, где начиналась работа.

Лиза достала маркер и написала на коробках: «БАБУШКЕ», «ДОМОЙ», «ОТДАТЬ», «НЕ ЗНАЮ».

— Последняя самая большая нужна, — сказал Антон.

— Я взяла ещё три.

Они начали с буфета. Мать Антона просила не трогать сервиз с мелкими синими цветами, хотя сама не пользовалась им лет двадцать. Лиза завернула чашки в старые газеты. Антон нашёл за банкой соли связку ключей и долго перебирал их, пытаясь понять, от каких они дверей.

— Эти от сарая, — сказала Лиза.

— Откуда знаешь?

— На бирке написано.

К алюминиевому кольцу была привязана дощечка с выжженной буквой «С». Антон снял очки, протёр их краем футболки и снова прочитал.

— Мелко.

— Дед специально всё подписывал. Кроме важного.

Она не произнесла ни «граница», ни «подпись». Антон всё равно услышал оба слова.

— Мы пока не знаем, что там было.

— Знаем, что он велел Лапиным убрать калитку.

— Со слов Нины.

— Вера не спорила.

Антон положил ключи в коробку «НЕ ЗНАЮ».

— В среду посмотрим бумаги.

— Посмотрим.

Лиза заклеила коробку с чашками, отнесла её к двери и вернулась за следующей. Она не пыталась продолжить разговор, и это раздражало больше, чем спор. Антону хотелось, чтобы она обвиняла деда резко и несправедливо. Тогда можно было бы защитить Виктора, напомнить, как тот зимой возил Веру в больницу, как ремонтировал Сафроновым крышу после урагана, как никогда не брал денег с соседей за мелкую работу. Но Лиза не выносила приговор. Она просто складывала вещи и оставляла поступки рядом друг с другом, не позволяя одному отменить другой.

В нижнем ящике буфета лежали старые аптечные рецепты, батарейки, моток бечёвки и детская вилка с красной пластмассовой ручкой.

— Твоя, — сказал Антон.

— Почему моя?

— Ты ею ела.

— Я думала, она всегда здесь была.

Он протянул вилку дочери. На ручке сохранились две белые царапины. Когда Лизе было пять, она отказывалась есть обычной вилкой на даче, и Виктор выточил для неё деревянную подставку, чтобы прибор лежал выше стола и не касался клеёнки. Подставку потом потеряли, а вилка осталась.

— Заберёшь?

Лиза повертела её и положила в коробку «ДОМОЙ».

Антон почувствовал нелепое облегчение. Одна вещь выбрала продолжение.

К полудню кухня стала пустой и гулкой. Они оставили посуду, которой пользовались летом, продукты с нормальным сроком и материны банки. Просроченные лекарства Антон сложил отдельно. Лиза нашла в столе тетрадь с телефонными номерами, сфотографировала страницы и положила её к вещам для бабушки.

— Поедим? — спросила она.

— Давай сначала мастерскую.

— Ты с утра ничего не ел.

— Кофе пил.

— Это не еда.

— В фургоне бутерброды.

— Они были в фургоне два часа на солнце.

Антон пошёл к машине, принёс пакет и понюхал сыр. Лиза смотрела на него, прислонившись к косяку.

— Нормальный.

— Конечно. Ты же проверил прибором.

Они сели на крыльце. Отсюда была видна крыша общей кухни и красная лента на межевом коле. За изгородью Лапиных кто-то включил воду. Шланг дёрнулся, зашуршал по траве. Антон ел быстро, почти не чувствуя вкуса. Лиза сняла сыр со своего бутерброда и положила на пакет.

— Зачем тогда брала с сыром?

— Других не было.

— Можно было сказать.

— Пап, мне двадцать семь. Я справлюсь с бутербродом.

— Я просто спросил.

Она вздохнула, но не ответила. Антон понял, что этот разговор уже происходил много раз, только вместо сыра были зимняя куртка, работа, съёмная квартира, ночная электричка. Он каждый раз задавал простой вопрос, а Лиза слышала проверку. Возможно, потому что проверка там и была.

Мастерская встретила их запахом дубовой пыли. Утреннее солнце ушло с окон, и столешница снова лежала в глубине, как тёмная вода. На верстаке остались карточка заказа и карандаш. Антон машинально проверил, не выгнуло ли щит, провёл ладонью по кромке и только потом заметил, что Лиза стоит у шкафа с инструментами.

— Здесь ничего не выбрасываем, — сказал он.

— Я ещё не открыла дверцу.

— Просто предупреждаю.

— Зачем мы тогда пришли?

— Разобрать личное.

— А в мастерской личного нет?

Антон огляделся. На гвозде висел отцовский фартук, затвердевший от клея. На подоконнике стояла кружка с надписью «Лучший мастер», подаренная Лизой в школе. Над точилом была приколота фотография: Виктор держит маленькую Лизу на плечах, Антон стоит рядом и щурится от солнца. За спинами у них — каркас этой самой мастерской, ещё без стен.

— Фартук можно снять, — сказал он.

Лиза сняла фотографию.

— Это возьму я.

— Возьми.

Она положила снимок поверх детской вилки. Антон заметил, что опять обрадовался, и разозлился на себя. Он будто вёл невидимый счёт: что дочь берёт, что оставляет, какую часть их жизни признаёт своей.

В верхнем ящике стола нашлись блокноты Виктора. Большинство были рабочими: размеры окон, фамилии заказчиков, суммы, короткие пометки «перезвонить» и «петли его». Антон листал их стоя. Почерк отца менялся к концу каждого года: весной строчки были прямыми, к осени цифры спешили и налезали друг на друга.

— Отложи все, — сказала Лиза. — Потом спокойно посмотрим.

— Здесь заказы. Люди могут ждать.

— Ты собираешься их доделывать?

— Если отец взял деньги — надо.

— Сначала узнай, брал ли.

Антон раскрыл последний блокнот. Между страницами лежали две квитанции и список из четырёх фамилий. Напротив трёх стояли галочки. Четвёртой была Лапина. Рядом Виктор написал: «после разговора».

Антон показал запись Лизе.

— О чём разговор? — спросила она.

— Не знаю.

— Положи к бумагам про участок.

— Это рабочий блокнот.

— Пап, фамилия Лапиной и «после разговора». У тебя под столом «до разговора». Может, связь есть.

— Может, заказ на полку.

— Может. Поэтому и положи рядом, а не прячь в рабочее.

— Я ничего не прячу.

Лиза встретила его взгляд. Она не повысила голос, но Антону стало жарко, будто дверь мастерской закрыли.

— Давай без этого, — сказал он.

— Без чего?

— Без намёков, что мы с отцом что-то прячем.

— Про деда я не знаю. Ты сейчас убрал запись в ящик после того, как она тебе не понравилась.

Антон снова достал блокнот и положил на верстак.

— Довольна?

— Нет. Но теперь мы его не потеряем.

Она взяла пустую коробку и написала: «ДОКУМЕНТЫ». Не «не знаю», не «рабочее» — просто документы. Сложила туда блокноты, квитанции и папку с паспортами на станки.

В дальнем углу стоял узкий шкаф, который Виктор запирал от детей. Детей давно не было, замок не работал, но привычка сохранилась: Антон дёрнул дверцу дважды, прежде чем приподнял её за ручку. Внутри лежали свёрла, банки с морилкой, запасные ножи и деревянные шаблоны. На каждой полке мелом было написано, что должно стоять.

— Это всё пригодится, — сказал Антон.

— Тебе?

— Мастерской.

— Мастерская ничего сама не делает.

— Мне, значит.

Лиза присела возле нижней полки и вытащила плоский ящик. В нём оказались десятки деревянных букв: А, Б, В, ещё одна А, несколько Р и К. Виктор вырезал таблички для домов и всегда оставлял пробные буквы. Лиза сложила из них на полу слово «БРАК».

— Дед бы сказал, что это не брак, а образцы.

— Так и сказал бы.

Антон сел на низкую скамью. Ноги гудели. Через открытую дверь было видно, как пыль плавает в солнечной полосе. Лиза перебирала буквы, отделяя целые от треснувших.

— Я думал, поставим второй стол у окна, — сказал он.

— Зачем?

— Тебе.

— Для чего мне здесь стол?

— Работать.

Лиза медленно положила букву на пол.

— За компьютером?

— Можно и за компьютером. Можно чертить. Ты же умеешь.

— Я умею много чего.

— Вот именно.

Антон поднялся и подошёл к окну. Под ним действительно помещался стол длиной метр двадцать. Розетки рядом не было, но провод можно провести в коробе. Свет падал слева, как положено. Если убрать стеллаж с обрезками, освободилось бы место для кресла. Он представлял это раньше — не каждый день, не как готовый план, а кусками. Лиза приезжает на несколько дней, работает у окна. Потом помогает с заказом. Потом берёт один заказ сама. Никакого торжественного наследования, просто жизнь постепенно становится общей.

— Здесь нормальный интернет ловит, — сказал он. — Я проверял.

— Когда?

— Весной.

— До смерти деда?

— Какая разница?

— Ты уже тогда думал, что я буду здесь работать?

Антон отвернулся от окна.

— Иногда можно приехать к семье, не увольняясь.

— Можно. Я и приезжаю.

— На два часа.

— Сегодня я здесь весь день.

— Потому что вещи надо разобрать.

— А ты хотел, чтобы я приехала зачем?

Он услышал опасность в её вопросе и всё равно пошёл дальше.

— Не знаю. Побыть. Посмотреть, как всё устроено. Может, тебе понравилось бы дерево.

Лиза встала. На коленях её джинсов остались две полосы пыли.

— Я росла в этой мастерской. Я знаю, нравится ли мне дерево.

— Раньше нравилось.

— Мне нравилось быть с вами. Это не профессия.

— Никто не говорит про профессию.

— Ты только что поставил мне рабочий стол.

— В голове поставил. Уже и думать нельзя?

— Можно. Но ты спрашивал меня хоть раз?

Антон взял со стола рубанок и поставил его на полку, хотя тот и так лежал на месте.

— Я не успел.

— За сколько лет?

— Причём тут годы? Мастерская теперь на мне. Вот я и думаю, что с ней делать.

— Ты думаешь, что делать со мной внутри неё.

Снаружи хлопнула калитка. Антон прислушался, но шаги прошли вдоль изгороди и стихли. Он закрыл шкаф, снова открыл и поправил банку морилки, чтобы этикетка смотрела наружу.

— Дед строил её для семьи, — сказал он.

— Дед строил её для работы.

— Одно другому не мешает.

— Ему не мешало. Тебе не мешает. А я работаю в другом месте и живу в городе.

— Сегодня работаешь в одном, завтра в другом. Место своё не лишнее.

— Это не моё место.

Фраза прозвучала спокойно. Антон ждал продолжения, пояснения, смягчения. Лиза молчала.

— Дом тоже не твой? — спросил он.

— Юридически часть дома, наверное, когда-нибудь будет моей. Ты про это?

— Я не про юридически.

— Тогда не связывай дом и мастерскую. Я люблю этот дом. Я люблю вас. Но мастерскую я не возьму.

— Тебе никто сейчас не отдаёт.

— Ты отдаёшь её мне уже много лет. По кусочку. То говоришь, что надо научиться точить ножи, потому что больше некому. То спрашиваешь, зачем я училась рисовать, если не умею сделать нормальный чертёж шкафа. То сохраняешь для меня дедов кульман. Теперь ставишь стол у окна.

— Это всё было в шутку.

— Не всё.

Антон хотел перечислить случаи, когда действительно шутил, но понял, что не помнит интонаций. Зато помнил, как подарил Лизе на шестнадцать лет набор резцов. Она просила деньги на хороший фотоаппарат. Резцы до сих пор лежали в синем футляре на верхней полке.

Он снял футляр и поставил перед ней.

— Твои.

Лиза провела пальцем по пыли.

— Я знаю.

— Ни разу не пользовалась.

— Пользовалась. Один раз, когда дед показывал липу. Потом ты сказал, что я держу левую руку неправильно и останусь без пальца.

— Потому что неправильно держала.

— Возможно. Я не говорю, что ты плохо учил. Я говорю, что не хотела учиться.

— Почему сразу не сказала?

— Сказала. Я попросила фотоаппарат.

Антон открыл футляр. Металл резцов не заржавел. Виктор смазал их перед тем, как убрать. На одном лезвии сохранилась тонкая тёмная полоска.

— Хороший набор.

— Очень хороший. Поэтому отдай тому, кто будет им работать.

— Ты можешь передумать.

— Я могу. Но не хочу, чтобы ты хранил мою жизнь на случай, если она станет похожа на твою.

Он захлопнул футляр сильнее, чем собирался.

— Моя жизнь настолько плохая?

— Я этого не говорила.

— А как ещё понимать?

— Как то, что она твоя. И дедова была дедова. Моя не обязана быть продолжением.

Антон прошёл к столешнице. На тёмном щите мелом стояли три буквы. У каждой семьи был свой край будущего стола, хотя сидеть люди должны были вместе. Отец заранее назначил им места, а теперь даже мёртвый заставлял остальных разбираться с его решением.

— Всё кому-нибудь достаётся, — сказал Антон. — Дом, инструмент, долги. Нельзя сделать вид, что этого нет.

— Я не делаю. Я сегодня приехала разбирать вещи. Я буду помогать бабушке. Если понадобится продать дом, мы разберёмся. Но мастерскую я не унаследую как работу.

— Продать дом?

— Я сказала «если».

— Мать не собирается продавать.

— Хорошо.

— И я не собираюсь.

— Хорошо, пап.

Её согласие ничего не исправило. Антон увидел перед собой годы, в которых он один открывает мастерскую, один покупает дерево, один закрывает ставни на зиму. Потом кто-то чужой выносит станки или дом продают вместе с ними. Он понимал, что это не довод. Понимал и всё равно злился на Лизу за картину, которую нарисовал сам.

— Ты хотя бы понимаешь, сколько здесь труда? — спросил он.

— Понимаю.

— Не похоже.

— Потому что я не соглашаюсь жить здесь?

— Потому что говоришь «не возьму», как будто речь о старом шкафе.

— А как надо отказаться, чтобы тебе не было больно?

Антон открыл рот и не нашёл ответа.

Лиза села на скамью. Она не плакала и не собиралась уходить, и от этого разговор нельзя было списать на вспышку. На улице снова зашумела вода. В мастерской тикали часы, которые Виктор повесил над дверью. Они отставали на семь минут, сколько Антон себя помнил.

— Мне будет больно в любом случае, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты делаешь мою честность причиной своей боли. А причина не в ней. Тебе больно, что дед умер и всё изменится. Мне тоже. Но если я скажу, что останусь, дед не вернётся и ничего не сохранится. Только я пообещаю чужую жизнь.

Антон провёл ладонью по торцу столешницы. Дуб был холодным. В одном месте волокно задралось, цепляясь за кожу.

— Не обязательно навсегда, — сказал он.