Стол для троих

Людмила Речина

Стол для троих

От автора

Старые семейные обещания редко лежат в аккуратной коробке. Чаще они прячутся в привычном проходе, чужом ключе, заборе, который все давно перестали замечать, и работе, которую один человек считает подарком, а другой — долгом.

Эта история — о мастере, умеющем исправить трещину в дереве, но не сразу понимающем, что человеческую несправедливость нельзя зашлифовать до красивого вида. Чтобы исполнить обещание умершего отца, ему придётся выяснить, кому оно помогало, кому мешало и имеет ли сын право продолжать его прежней ценой.

Здесь нет простой границы между хорошими родственниками и плохими соседями. Есть три семьи, один участок и взрослые люди, которым придётся назвать свою выгоду прежде, чем сесть за общий стол.

Глава 1. Отцовская столешница

В мастерской после отца осталось слишком много карандашей.

Антон находил их везде: на полке с банками морилки, за ухом старого рубанка, в кармане синего халата, который всё ещё висел возле двери. Короткие, обструганные ножом, с плоскими боками, чтобы не укатывались с верстака. Виктор Речкин никогда не покупал коробку целиком. Брал по два в хозяйственном, один сразу точил, другой оставлял про запас, а потом забывал, куда положил запасной.

За три недели после похорон Антон собрал девятнадцать штук. Складывал в жестяную кружку с отколотой эмалью и каждый раз злился, словно отец нарочно продолжал занимать место.

В понедельник утром в кружку упал двадцатый карандаш. Антон нашёл его под листом фанеры, которым был накрыт дальний верстак. Фанера лежала неровно, одним углом упиралась в стену. Он потянул её на себя, приготовившись увидеть обрезки, но под ней оказалась столешница.

Она занимала почти весь верстак. Дубовые доски, склеенные в широкий щит, были стянуты четырьмя поперечными рейками. Один край отец уже обвёл плавной линией, другой оставил прямым, с засохшими каплями клея. По поверхности шли мелкие следы рейсмуса, а ближе к середине темнел сучок размером с пятирублёвую монету. Работа была не брошена — остановлена. Это различие Антон видел сразу. Брошенное мастер убирает с рабочего места или валит в угол. Остановленное оставляет так, чтобы вернуться после обеда.

Антон положил ладонь на дуб. Дерево было холодным. В мастерской пахло пылью, железом и сырой травой из открытой форточки. Раньше к этим запахам примешивался табак: отец не курил внутри, но приносил дым на одежде. Теперь табака почти не осталось, только халат возле двери ещё хранил слабый, горький дух.

— Ну и что это у нас? — спросил Антон.

Он говорил вслух не от одиночества. Так было проще отделить вещь от человека. Пока столешница оставалась отцовской, к ней нельзя было прикасаться без разрешения. Стоило назвать размеры, породу дерева, степень готовности — и она становилась обычным заказом.

Длина — два метра сорок два сантиметра. Ширина — метр без трёх миллиметров. Толщина — сорок два. Для дома слишком большая, для мастерской неудобная. Под такой стол нужно просторное помещение или навес. Антон достал рулетку ещё раз, будто цифры могли измениться, потом заметил на торце три короткие риски. Отец отмечал так детали, которые должны были сойтись в одном изделии: одна риска на первой, две на второй, три на третьей. Но здесь все три стояли рядом.

Он вспомнил летнюю кухню на даче.

Кухня была сложена из старого кирпича ещё до его рождения. Три семьи пользовались ею так давно, что никто не мог толком объяснить, кому принадлежит постройка. У Речкиных хранилась связка ключей, у Сафроновых — посуда и газовая плитка, у Лапиных — занавески, скатерти и привычка устраивать там августовские обеды. Когда Антон был мальчишкой, взрослые садились за два составленных стола. Между ними всегда оставалась щель. Стакан, поставленный неудачно, заваливался набок, крошки падали на пол, а дети пинали друг друга под столом, пользуясь прикрытием досок.

Виктор много раз обещал сделать один большой стол. Обещание было из тех, которые произносят без срока: после сезона, зимой, когда разгребу заказы, как достану сухой дуб. За годы оно стало семейной шуткой. Потом семьи начали приезжать реже, дети выросли, старики умерли, а кухня запиралась на всё более ржавый замок. Антон решил, что стол так и остался одной из отцовских фраз.

Оказалось, нет.

Под столешницей он нашёл пакет с чертежами. На плотной обёрточной бумаге отец нарисовал основание: две широкие опоры, соединённые продольной царгой, и раскосы, чтобы стол не шатался на кирпичном полу. Размеры были проставлены аккуратно. Возле каждой цифры стояла галочка. В углу — буквы «Л. С. Р.» и дата: шестое мая.

Шестого мая отец ещё ездил в мастерскую один. Антон ругал его за это по телефону, потому что после больницы Виктору велели не поднимать тяжёлое. Отец отвечал, что только проверит сушилку, и неизменно добавлял: «Я же не дурак». Через девять дней его увезли снова. Вернуться он уже не успел.

Антон сел на табурет. Ноги табурета были разной длины, и тот качнулся. Отец собирался починить его лет пятнадцать.

На чертеже имелся список деталей. Заготовки для ножек, судя по отметкам, лежали на верхнем стеллаже. Антон посмотрел туда и увидел четыре тёмных бруса. Значит, материал был весь. Работы — недели на две, если заниматься вечерами. Можно было закончить быстрее, но спешить с дубом после долгого хранения не стоило. Он менял влажность медленно и за чужую торопливость мстил трещинами.

Антон развернул последний лист. Это оказался не чертёж, а смета, сложенная вчетверо. На лицевой стороне отец записал стоимость крепежа, масла и доставки. Цену дуба перечеркнул: материал, видимо, был его. На обороте синим карандашом стояло:

«Трём семьям. Поставить в кухню до осени. Деньги не брать. Обещал».

Ни подписи, ни объяснения.

Антон перечитал записку и провёл большим пальцем по слову «обещал». Синий грифель немного размазался. Отец сильно нажимал на карандаш, поэтому буквы продавили бумагу. Даже если стереть запись, след остался бы.

Телефон зазвонил на подоконнике. Антон не взял сразу. Звонила Лиза, и это было непривычно: дочь предпочитала писать сообщения, короткие и точные, словно за каждый лишний вопрос с неё брали деньги.

— Пап, ты в мастерской?

— А где мне ещё быть?

— Дома. Есть. Спать. Иногда люди так делают.

— Я утром приехал.

Он посмотрел на часы и увидел половину второго. Утро прошло незаметно.

— Бабушка спрашивает, когда мы разберём дедовы вещи, — сказала Лиза. — Я могу приехать в субботу. Если тебе нормально.

После похорон мать Антона уехала к сестре в город и отказывалась возвращаться в дачный дом. Вещи Виктора оставались в шкафах, в мастерской и в старой «Ниве», припаркованной под навесом. Антон каждый день переносил что-нибудь с места на место, но ничего не выбрасывал. Даже пустую пачку таблеток нашёл в ящике и положил обратно.

— В субботу нормально.

— Правда нормально или ты говоришь «нормально», чтобы потом ходить с лицом мученика?

— Лиз.

— Всё, поняла. Не начинаю.

Антон снова посмотрел на записку. Ему захотелось сразу рассказать о столе, потому что Лиза любила дедовы вещи, если от неё не требовали восхищаться ими. В детстве она делала уроки в мастерской, сидя на мешке со стружкой. В шестнадцать сама собрала книжную полку. Виктор потом всем говорил, что внучка пойдёт по его рукам. Лиза поступила на архитектурный, а дед счёл это просто длинной дорогой обратно к столярному делу.

— Нашёл кое-что, — сказал Антон.

— Документы?

— Столешницу. Отец делал большой стол для кухни на участке. Для всех трёх семей.

В трубке стало тихо. За окном проехала машина, шины зашуршали по гравию.

— И что ты будешь с ней делать?

Вопрос показался неправильным. Слишком простым.

— Закончу, конечно.

— А семьи просили?

— Тут записка. Он обещал поставить до осени.

— Он обещал, — повторила Лиза.

Антон поднялся с табурета.

— Что значит этот тон?

— Ничего. Я спрашиваю: ты им позвонишь сначала?

— Позвоню.

— Хорошо. В субботу приеду к десяти. И, пап, не поднимай столешницу один.

— Она на верстаке.

— Это не ответ.

— Не буду.

Он завершил разговор и несколько секунд держал телефон в руке. Лиза умела одним вопросом превратить понятное дело в сомнительное. Конечно, стол следовало закончить. Незавершённая работа была хуже долга: долг можно вернуть деньгами, а незавершённое изделие молча показывало, где именно у человека кончилось время.

И всё же дочь была права насчёт звонка.

Антон начал с Сафроновых. Номер Олега он не нашёл и позвонил Галине. Она ответила после третьего гудка, шумно, будто бежала к телефону из другого конца дома.

— Антон? Что случилось?

— Ничего не случилось. Я про дачу.

— С мамой всё хорошо?

— Хорошо. Галя, отец делал стол для общей кухни. Большой дубовый. Я сегодня нашёл заготовку и записку.

Она не переспросила, какой стол. Сразу выдохнула:

— Всё-таки начал.

— Ты знала?

— Знала, что собирался. Мы ещё весной разговаривали. Он размеры приезжал снимать. Я думала, потом не успел.

— Не успел. Но почти всю столешницу склеил.

— Вот ведь Виктор Петрович.

Она произнесла имя мягко, и Антон почувствовал благодарность, будто Галина похвалила не отца, а его самого.

— Я закончу, — сказал он. — Поставлю до осени, как записано.

— Подожди. Ты сначала приезжай. Там теперь не так просто.

— Что не просто?

— Нина опять с проходом. И колышки какие-то появились. Олег говорит, геодезисты ходили. Я не хочу по телефону, мы всё равно в субботу будем.

— Какие колышки?

— Красные, с ленточками. Один прямо возле сирени. Ты приедешь — увидишь. Кухню надо открыть, там после дождей, наверное, сырость. Только ключ у тебя?

Ключ висел в мастерской на щите с инструментами. Длинный, чёрный, с овальной головкой. Отец подписал бирку печатными буквами: «КУХНЯ». Антон видел его каждое утро и ни разу не задумывался, почему общий ключ хранится у Речкиных.

— У меня. В субботу привезу.

— Нине сам позвонишь?

— Позвоню.

Галина помолчала.

— Она на Виктора Петровича сердилась. Ты не принимай сразу на свой счёт.

— За что?

— Пусть сама скажет. Я не хочу между вами бегать.

После разговора Антон снял ключ со щита и положил рядом с запиской. Потом нашёл в телефоне Нину Лапину. В последний раз они говорили два года назад, когда у Лапиных сорвало ветку яблони на крышу кухни. Нина попросила лестницу, Антон привёз, а отец потом неделю ворчал, что лестницу вернули в глине.

Нина ответила сухо:

— Слушаю.

— Это Антон Речкин.

— Я вижу.

— Я нашёл в мастерской стол. Отец делал для общей кухни. Хотел уточнить, нужен ли он вам по-прежнему.

Он повторил Лизин вопрос почти дословно и сам это заметил.

— Стол?

— Дубовый. На три семьи. Есть записка, что обещал поставить до осени.

Нина коротко усмехнулась, но веселья в этом звуке не было.

— До какой осени?

— Думаю, до этой.

— А остальное он не записал?

— Какое остальное?

— Значит, не записал.

Антон сжал край верстака.

— Нина, если у вас претензии к отцу, скажите прямо. Его нет, но работу я могу закончить.

— Вот именно, Антон. Работу. Вы всё считаете работой: доску подогнать, петлю переставить, забор на полметра сдвинуть. Потом выходит гладко, крепко, и как будто никто никому ничего не должен.

— Я не понимаю, о чём речь.

— В субботу приезжайте с ключом. Вера тоже будет. Посмотрите на новый кол.

— Галина сказала про какие-то колышки. Кто их поставил?

— Люди, которые верят бумаге больше, чем памяти. Вам это должно понравиться.

Она отключилась.

Антон поднёс телефон к глазам, словно хотел убедиться, что разговор действительно закончился. Потом положил его экраном вниз. В мастерской снова стало слышно, как на крыше воркуют голуби.

Он терпеть не мог фразы с намёком. Отец тоже говорил так, когда не хотел объяснять: «Сам увидишь», «Не всё тебе знать», «Разберёмся по-соседски». Антон считал, что отличается от него именно ясностью. Если доска кривая — он называл её кривой. Если заказчик хотел невозможного — объяснял почему. Но сейчас у него были столешница, ключ и две женщины, каждая из которых знала часть разговора, начатого без него.

Антон решил пока не трогать дуб. Вместо этого поднялся на стремянку и снял со стеллажа брусья для ножек. Каждый оказался подписан. На одном стояло «Л», на втором «С», на третьем «Р», на четвёртом — снова три буквы вместе. Отец придумал что-то символическое, от чего Антону стало неловко. Мебель не обязана изображать человеческие отношения. Её дело — выдерживать вес и не качаться.

Он осмотрел торцы. Дуб был сухим, без синевы. На брусе с буквой «Л» виднелась тонкая трещина, пока поверхностная. Антон провёл по ней ногтем и пометил карандашом границу. Если трещина не уйдёт глубже, заготовку можно сохранить. Если уйдёт — придётся менять брус.

Работа вернула ему ровное дыхание. Он расчистил верстак, собрал стружку промышленным пылесосом, убрал фанеру к стене. Затем поставил рядом козлы и накрыл их старым одеялом. Столешницу следовало перевернуть, чтобы осмотреть низ. Одному это делать было нельзя. Она весила не меньше семидесяти килограммов, широкая, неудобная для хвата. Антон уже просунул пальцы под край, когда вспомнил обещание Лизе.

Не поднимать одному.

Он выпрямился и рассердился — сначала на дочь, потом на себя за то, что послушался. Взял телефон, позвонил соседу по мастерским, Игорю, и попросил зайти на пять минут.

Игорь пришёл через полчаса в шортах и сварочной куртке, застёгнутой на одну кнопку. Увидев столешницу, присвистнул.

— Виктор Петрович клеил?

— Он.

— Хороший щит. Тяжёлый, зараза. Куда?

Вдвоём они подняли дуб, повернули и осторожно опустили на козлы. Игорь придержал край, пока Антон поправлял одеяло.

Снизу обнаружились два поперечных паза и надпись мелом: «НЕ РЕЗАТЬ ДО РАЗГОВОРА».

— С кем разговора? — спросил Игорь.

— Если бы написал, я бы знал.

— Может, с тобой.

— Тогда бы позвонил.

Игорь пожал плечами.

— Старики думают, что ещё успеют. Мой тоже три года собирался сказать, где документы на гараж. Нашли в банке из-под кофе.

Антон не ответил. Надпись была сделана белым мелом крупно, не отцовским обычным почерком. Виктор писал для себя мелко и скупо. Здесь же будто предупреждал другого мастера.

Они осмотрели низ. В одном месте клей вышел из шва широкой полосой. В другом между досками оставалась едва заметная щель. Не опасная, но требующая внимания. Игорь постучал костяшками по поверхности и сказал:

— Звенит нормально. Доделаешь?

— Доделаю.

— Тогда не режь до разговора.

— Спасибо за совет.

— Обращайся.

У двери Игорь остановился возле синего халата, снял с рукава нитку и аккуратно бросил в урну. Антон заметил этот жест и почему-то захотел убрать халат со стены. Не смог. После ухода соседа он приколол отцовскую записку к пробковой доске, где висели заказы. Ниже лежали карточки: кухонные фасады для семьи из города, две двери для школы, ремонт комода. На каждой имелись телефон, срок и сумма аванса. У стола не было заказчика, цены и точного адреса. Только три буквы и обещание.

Антон взял чистую карточку и написал:

«Общий стол. Лапины, Сафроновы, Речкины. Срок — до осени».

В строке «стоимость» поставил прочерк.

Потом добавил: «Суббота. Открыть кухню. Посмотреть кол».

До конца рабочего дня он занимался школьными дверями. Выбирал пазы под замки, примерял петли, дважды проверял сторону открывания. Но стоило выключить фрезер, как взгляд возвращался к перевёрнутой столешнице. Снизу белели слова отца. Не резать до разговора.

В шесть Антон запер мастерскую. Ключ от кухни положил не на щит, а в карман куртки. На улице прошёл короткий дождь, асфальт потемнел, в лужах плавала жёлтая древесная пыль. Он сел в фургон, но не завёл двигатель. Достал телефон и открыл переписку с Лизой.

«Позвонил всем. В субботу едем на участок», — написал он.

Ответ пришёл сразу:

«Хорошо. Я тоже поеду».

Антон набрал: «Не обязательно», — посмотрел на слова и стёр. Вместо этого спросил:

«Зачем?»

Лиза долго печатала. Три точки появлялись и исчезали.

«Дед делал стол для трёх семей. А сейчас все почему-то говорят про границу. Хочу понять, что именно ты заканчиваешь».

Антон перечитал сообщение дважды. Ему не понравилось «ты заканчиваешь». Будто речь шла не о столе, а о чём-то большем, чего он ещё не видел. Он убрал телефон, завёл фургон и выехал со двора.

На первом перекрёстке ему пришлось остановиться: ключ от общей кухни давил сквозь карман в бедро. Антон вынул его и положил в подстаканник. Чёрный металл был стёрт у бородки от многолетнего пользования. Один ключ на три семьи, всё это время — у его отца, а теперь у него.

До субботы оставалось пять дней.

Глава 2. Три ключа

В субботу Антон приехал на участок первым, хотя Лиза всю дорогу просила не гнать.

Он не гнал. Старый фургон дрожал уже на семидесяти, и казалось, будто скорость выше, чем на самом деле. Лиза сидела рядом, придерживая на коленях картонный лоток с четырьмя стаканами кофе. Пятый они не взяли: Антон сказал, что Нина Лапина наверняка приедет с Верой, потом вспомнил про Сафроновых, пересчитал людей и махнул рукой. В таких компаниях всё равно обязательно находился тот, кому кофе нельзя, не хочется или недостаточно горячий.

У ворот товарищества висела новая вывеска «Берёзовый склон». Прежнюю, деревянную, сняли. Антон помнил, как отец вырезал на ней буквы и красил их зелёным. Новая была из белого пластика, с номером телефона председателя и предупреждением о видеонаблюдении.

— Дед бы возмутился, — сказала Лиза.

— Почему?

— Шрифт кривой.

Антон посмотрел на неё и понял, что она шутит. За последние недели он разучился сразу узнавать шутки.

Дорога между участками сузилась из-за разросшейся сирени. Ветки скребли борт фургона. Антон проехал до конца и остановился возле дома Речкиных — небольшого, серого, с закрытыми ставнями. Под навесом стояла отцовская «Нива». На крыше лежали прошлогодние берёзовые серёжки, хотя Антон мыл машину перед похоронами.

Лиза вышла, поставила кофе на капот и долго смотрела на дом.

— Бабушка точно не приедет?

— Сказала, пока не сможет.

— Ты её не уговаривал?

— А надо было?

— Нет. Я просто спросила.

Антон достал из подстаканника чёрный ключ. За пять дней он успел привыкнуть к его весу. Ключ лежал то в машине, то в кармане, то на кухонном столе в городской квартире. Вернуть его на щит в мастерской Антон не решился, словно тогда общая кухня снова стала бы отцовским делом.

От дома Речкиных к ней вела дорожка из бетонных плит. Слева тянулся невысокий сетчатый забор Сафроновых, справа росла живая изгородь, за которой начинался сад Лапиных. Раньше в изгороди имелся проход: две покосившиеся стойки и калитка, обитая зелёной сеткой. Через неё Лапины ходили к кухне и дальше, к дороге. Теперь калитка была заперта толстой проволокой, а перед ней стоял свежий деревянный кол с красной лентой.

Антон увидел его ещё издали.

Кол вбили прямо в край дорожки. На верхушке чёрным маркером стоял номер. От него по земле тянулся тонкий след — примятая трава и несколько пятен оранжевой краски. Линия пересекала старый проход, отрезала угол возле кухни и уходила к навесу Речкиных.

— Это граница? — спросила Лиза.

— Похоже на вынос точек.

— То есть?

— Геодезист по координатам показывает, где в бумагах проходит граница.

— Я знаю, что такое вынос точек. Я спрашиваю, почему граница идёт здесь.

Антон присел возле кола, не отвечая. Земля вокруг была рыхлой. Кол поставили недавно, после последнего дождя. Он посмотрел вдоль примятой линии. Если считать её границей Речкиных, то калитка Лапиных открывалась на их землю. Проход, которым пользовались десятилетиями, юридически мог не принадлежать Лапиным.

— Не трогайте, — сказала за спиной Нина.

Антон выпрямился.

Сёстры пришли из своего сада. Нина шла первой, в светлой ветровке и резиновых сапогах, хотя день был сухой. Вера держалась на полшага сзади, несла матерчатую сумку. Они были похожи, но рядом это сходство исчезало: Нина двигалась резко, с поднятым подбородком, Вера словно заранее уступала дорогу.

— Я не трогаю, — сказал Антон.

— Все сначала не трогают. Потом кол мешает машине, детям, газонокосилке. А через неделю его нет.

— Мне он тоже мешает.

— Вам он показывает, сколько у вас земли.

Лиза поздоровалась с сёстрами. Вера обняла её, неловко, одной рукой, и сказала, что не видела с самого выпускного. Нина только кивнула.

— Отец знал про эти точки? — спросил Антон.

— Ваш отец присутствовал при старом согласовании.

— При каком старом?

— Откройте кухню. Когда все соберутся, поговорим.

— Мы уже все почти здесь, — донёсся голос Олега Сафронова.

Он вышел из-за сетчатого забора с табуретом в одной руке и термосом в другой. За ним шла Галина, прижимая к груди папку с прозрачными файлами. Олег заметно прихрамывал и потому никогда не носил две вещи одинакового веса: говорил, что так удобнее держать равновесие.

— Антоша, соболезную ещё раз, — сказала Галина и обняла Антона прежде, чем он успел отступить. — Всё хотела позвонить твоей маме, да не знаю, что говорить.

— Просто позвони, — ответила Лиза.

Галина погладила её по плечу.

— Ты какая стала. Совсем городская.

Лиза улыбнулась той улыбкой, которую Антон знал с её подростковых лет: вежливой, без согласия.

Олег поставил табурет возле кухни и протянул Антону ладонь.

— Показывай ключ. А то Галя уверяет, будто Виктор Петрович сделал три экземпляра.

— У нас был свой, — сказала Нина.

— И у нас, — отозвалась Галина.

Антон достал чёрный ключ.

— Тогда зачем вы спрашивали, у кого ключ?

— Наш перестал поворачиваться, — объяснил Олег. — Замок меняли весной. Виктор Петрович дал новый, но Галя его куда-то положила.

— Я положила в папку с дачными квитанциями.

— А папку куда?

— Вот она.

Галина раскрыла принесённую папку. Между счетами, инструкцией к насосу и старой схемой электричества лежал блестящий ключ с синей пластиковой головкой.

Нина вынула из кармана второй — маленький, латунный.

— Этот от прежнего замка, — сказал Антон.

— Я знаю. Нового нам никто не дал.

Все посмотрели на чёрный ключ в его руке. Он был не похож ни на один из двух.

— Три ключа, — сказала Лиза. — И только один подходит?

— Сейчас проверим, — ответил Антон.

Кухня стояла на стыке участков, приземистая, с покатой крышей. Кирпич у цоколя позеленел, водосточная труба отошла от стены. Над дверью сохранилась керамическая табличка с цифрой семь, хотя никакого седьмого дома здесь никогда не было. Табличку когда-то нашла мать Антона и прибила для красоты.

Чёрный ключ вошёл в замок, но не повернулся. Антон нажал плечом на дверь, приподнял ручку и попробовал снова. Бесполезно.

— Дай я, — сказал Олег.

— Что ты сделаешь?

— Иногда чужие руки помогают.

Антон уступил. Олег повторил те же движения, добавив сильный рывок. Замок щёлкнул.

— Видишь?

— Ты дверь на себя потянул.

— А ты гордость от себя не оттянул.

Галина засмеялась, Вера тоже. Даже Нина улыбнулась краем губ. На несколько секунд они стали прежней компанией, где каждый знал, кто пересаливает огурцы, кто забывает спички и кому нельзя доверять открывание банок. Антону захотелось удержать эту лёгкость, и он распахнул дверь шире.

Из кухни пахнуло сыростью.

На полу лежали листья, занесённые через щель под дверью. В углу потемнела штукатурка. Два старых стола стояли составленными вдоль окна, накрытые клеёнкой. Между ними действительно оставалась щель — теперь в неё провалился край клеёнки, образовав пыльную складку. На подоконнике лежали мышиные катышки.

— Окно текло, — сказал Олег.

— Не окно. С крыши по стене, — ответил Антон.

Он прошёл внутрь, провёл пальцами по влажному пятну и посмотрел вверх. Потолочная доска у трубы потемнела. Ремонт был небольшой: поправить желоб, заменить кусок обрешётки, просушить стену. Но прежде надо было понять, чья это стена и кто имеет право ставить лестницу снаружи. После увиденного кола даже простой ремонт перестал быть простым.

Галина распахнула окно. Вера сняла клеёнку и вынесла на крыльцо. Нина осталась у двери.

— Где будет ваш стол? — спросила она.

— Не мой, — сказал Антон. — Общий.

— Где будет общий стол?

Он показал на середину комнаты. Если убрать два старых, дубовая столешница встанет вдоль длинной стены. Проход к плите останется свободным, от двери можно будет пройти с подносом. Антон начал объяснять размеры, но Нина остановила его: