За руку с демоном

Дан повернулся к коридору.

— Твоя бабушка проснулась. Мне пора.

Девочка выпрямилась.

— Она сейчас выйдет?

— Скоро. Я поговорю с ней, чтобы она больше так тебя не оставляла.

— Бабушка не любит, когда ей говорят.

— Всё равно поговорю. Ты оставайся здесь.

Он встал, отодвинув стул.

— Дан, а ты ещё придёшь?

— Приду.

В коридоре щёлкнул замок. Нина обернулась на звук; бабушкина дверь открылась, послышались шаги. Когда девочка снова посмотрела к столу, стул был пуст.

Бабушка вошла на кухню. Волосы у неё примялись с одной стороны, под глазами залегли тени. Она оглядела тарелку и лежавший поодаль нож.

— О, ты уже поела? Вот и хорошо.

Нина смотрела, как бабушка идёт к холодильнику, открывает его, переставляет что-то на полке. Живая. Можно было слышать её голос, видеть, как она хмурится от яркого света.

— Надо тебе учиться самой в магазин ходить, — сказала бабушка. — За хлебом, за колбасой. И яйца хотя бы жарить научишься. Не могу я постоянно возле тебя стоять. Ты слышишь?

— Слышу, бабушка.

— Тарелку убери, раз поела.

Нина взяла её, а свободный стул оставила отодвинутым.

* * *

Вечером бабушка опять с кем-то разговаривала у себя в комнате.

Нина остановилась в коридоре. Сначала голос звучал негромко, затем бабушка выкрикнула что-то сердитое. Девочка подошла ближе, но слова сливались за дверью. После паузы бабушка заговорила снова — медленно, останавливаясь, словно ей приходилось выслушивать ответы.

Дан обещал поговорить с ней.

Нина постояла, прижав руки к животу, и вернулась к себе. Заходить туда она боялась, а его голоса так и не услышала.

На следующее утро бабушка сама позвала её на кухню.

— Иди сюда. Учиться будем. Есть ты каждый день хочешь, значит, смотри внимательно.

На столе стояла миска, рядом лежали яйца.

Бабушка разбила одно и протянула Нине второе. Девочка обхватила его пальцами, осторожно стукнула о край миски.

— Смелее. Ты его только погладила.

От следующего удара скорлупа треснула, белок потёк по руке. Нина испуганно прижала локоть к боку.

— Над миской держи. Куда ты руку отвела?

Внутрь упали кусочки скорлупы. Бабушка выловила их, велела внучке вымыть руки и дала вилку.

Нина размешивала старательно, придерживая миску. Бабушка поправляла её, ворчала, показывала, как удобнее взяться. У плиты придержала за плечо, когда девочка слишком близко подалась к сковороде.

— Обожжёшься. Отсюда смотри, тебе всё видно.

Когда еда оказалась на тарелке, Нина забралась на стул. От яиц поднимался пар. Она отделила вилкой маленький кусочек, подула и попробовала.

— Вкусно. Я теперь сама смогу?

— Потренируешься — сможешь. Ничего сложного.

После завтрака Нина убрала тарелку и вытерла место, где пролила белок.

Бабушка стала реже кричать. Могла одёрнуть из-за брошенной вещи, резко потребовать отойти, если девочка оказывалась на пути, но иногда сама звала её к себе.

Однажды утром заглянула в комнату, пока Нина натягивала носок.

— Тебе что-нибудь снилось?

Девочка замерла, пытаясь вспомнить.

— Я как будто дома. Только дом другой. Открываю дверь, а за ней ещё одна.

Бабушка присела на край кровати.

— И куда ты попала? Вторую открыла?

— Не помню. Я всё открывала, а дальше…

Нина потеребила край носка. Пока она спала, всё было понятно; теперь сон распадался, и осталось только ощущение, что за следующей дверью обязательно окажется что-то интересное.

— Пойдём посмотрим, — сказала бабушка.

В своей комнате она достала толстую книгу и раскрыла её ближе к середине.

— Это сонник. Здесь написано, что сны означают.

Нина встала рядом. Бабушкин палец скользил по тесным строчкам, задерживался возле слов, напечатанных жирнее.

— А моя дверь там есть?

— Сейчас найду. Не торопи.

В книге говорилось о переменах и каких-то делах. Нина мало что поняла, зато слушала внимательно: её сон искали в большой книге, ради него бабушка отложила всё остальное.

— А если двери две?

— Надо смотреть, какие. Ты лучше запоминай. Проснёшься — сразу рассказывай, пока из головы не вылетело.

— Одна белая была. А вторая… Бабушка, а тут про кошку?

Она показала пальцем на знакомое слово.

— Читать умеешь?

— Это знаю. Что там про неё написано?

Бабушка прочитала и про кошку. Потом Нина спросила ещё о чём-то, и сон с дверями забылся. Она опиралась локтями о стол, разглядывала страницы и удивлялась, почему кошка должна означать совсем не кошку. Бабушка объясняла уверенно, порой раздражаясь, когда приходилось повторять, но книгу оставляла открытой.

В другие дни доставала карты.

Теперь Нина знала: ими не играют. Их раскладывают в определённом порядке, рассматривают, двигают. На столе появлялись дорога, разговор, человек, который должен прийти. Из картинок получалась история, и девочка старалась уследить, откуда бабушка её берёт.

— А эта зачем здесь?

— Руками не трогай. Смотри, я показываю.

Нина прятала ладони под стол. Зато книги с заговорами иногда разрешали листать. Она узнавала их по обложкам и охотно подавала нужную, когда бабушка просила.

Однажды, сидя рядом, Нина едва не спросила про Дана.

— Бабушка…

— Чего?

Та перебирала колоду, поддевая карты ногтем.

Если рассказать, придётся объяснять, почему Нина пустила его на кухню. Бабушка могла рассердиться, запретить разговаривать с ним. Девочка представила пустой стул возле себя.

— Можно сонник посмотреть?

— Возьми. Только страницы не загибай.

Нина придвинула книгу.

Дан всё не приходил.

Она ждала его на кухне, поглядывала в дверной проём, прислушивалась к шагам. Ей хотелось рассказать, что она учится готовить и уже умеет узнавать в соннике некоторые слова. Иногда Нина нарочно задерживалась за столом после еды, но приходила только бабушка и спрашивала, долго ли ещё будет стоять грязная тарелка.

* * *

В тот день Нина рисовала дом.

Вывела стены, крышу, дверь. Окно получилось маленьким, и она стала обводить его снаружи. Новые линии налезали на старые, занимали всё больше места. Нина отодвинула лист, посмотрела издали и снова взялась за карандаш.

— Большое окно?

Она обернулась.

Дан стоял в дверях. Тёмное лицо, тяжёлые рога, длинные руки — всё, как она помнила. Хвост изгибался за ногой.

— А я тебя ждала! И на кухне смотрела, и здесь.

Девочка повернула рисунок к нему.

— Подойди, у меня окно не получается. Оно должно быть большое, а теперь всё некрасиво.

Дан наклонился над столом.

— Ты увеличивала его, а стены оставила на месте. Попробуй дорисовать дом вокруг, чтобы окну хватило места.

Нина провела новую линию. Потом ещё одну. Крыша стала узкой, пришлось переделывать и её.

Дан присел рядом. Девочка чуть подвинула лист, освобождая место возле его руки.

— Бабушка меня яйца учит готовить. Я сначала скорлупу уронила, но мы достали. А потом вкусно было.

— Значит, уже получается.

— И сонник показывает. Я про дверь рассказала, а она нашла. Там много всего написано, даже про кошек. Только я не понимаю: если кошка приснилась, почему она что-то другое означает?

Дан устроился удобнее, чтобы видеть и Нину, и рисунок.

— А когда тебе двери снились, ты боялась или хотела их открыть?

— Открыть. Там ещё одна была, и мне хотелось дальше.

— Тогда это ты о своём сне знаешь лучше книги. Ты ведь сама помнишь, как тебе было.

Нина обдумала его слова и вернулась к рисунку. Он слушал, пока она рассказывала про белую дверь, про бабушкины карты, про яйцо, которое выскользнуло из пальцев. Иногда девочка касалась края его ладони, продолжая водить карандашом по бумаге.

— Папа сказал, у меня большое окно будет.

Карандаш остановился.

Нина посмотрела на перечёркнутую стену.

— Они дом поехали смотреть. Для нас. Я тут мою комнату рисую.

Дан наклонился ближе.

— Покажи, где она будет.

— Вот. Здесь кровать. Только я её снаружи нарисовала.

Девочка потёрла бумагу пальцем, размазав карандаш.

— Я понимаю, где она стоит, — сказал Дан. — А возле окна что будет?

— Стол. Чтобы рисовать. Там светло.

Нина добавила прямоугольник, приделала к нему ножки. Теперь нужно было нарисовать стул, ручку на двери, маленькое окно с другой стороны. Она объясняла, что где поставит, и передвигала вещи, если места не хватало.

Дан следил за её карандашом. Когда спрашивал о чём-нибудь, Нина отвечала обстоятельно, словно уже жила в этом доме и могла провести его по комнатам.

Наконец она отложила карандаш.

— Теперь красиво?

— Теперь для большого окна хватает стены. И стол поместился, как ты хотела.

Девочка рассмотрела рисунок ещё раз и дорисовала рядом со столом второй стул.

— А здесь ты будешь сидеть. Только хвост сбоку клади, вот сюда.

Дан посмотрел на оставленное для него место.

— Спасибо. Постараюсь ничего не задеть.

В коридоре послышались бабушкины шаги. Нина подняла голову, прислушалась и повернулась обратно. Положила ладонь на Дановы пальцы. Когти выступали далеко за её руку.

— Ты можешь ещё посидеть? Я другой рисунок начну.

— Могу. Покажешь, что хочешь нарисовать?

Она придвинула чистый лист, оставив его руку под своей.

Глава 3

В первый школьный день Дан ждал Нину возле письменного стола.

Она вбежала в комнату, стянула с плеч ранец и поставила перед ним. Застёжка заела. Нина дёрнула её, попробовала ещё раз и заговорила, продолжая возиться с ремешком:

— А у нас столько всего было! Сначала все стояли на улице, и большие тоже. Потом звонили в колокольчик, а мы пошли в класс. У меня парта возле окна.

— Доску оттуда хорошо видно?

— Видно. И в окно тоже. Только я туда почти не смотрела, нам учительница рассказывала.

Застёжка наконец поддалась. На стол легли пенал, тетрадь, ещё одна — Нина раскрывала их, торопясь показать всё сразу.

— Здесь клеточки маленькие. И писать где хочешь нельзя. Вот тут поля, их трогать не надо.

Дан присел рядом, придержал загибающуюся страницу подушечкой пальца.

— Покажи мне, откуда будете начинать.

Нина взяла карандаш, навела его на клетку, усомнилась и перелистнула тетрадь. Где-то в другой учительница уже поставила точку. Пока искала, вспомнила девочку за соседней партой и рассказала, как они всем классом начали отвечать хором.

— А надо руку поднимать. Я подняла, только меня долго не спрашивали. Там много рук было.

Она выпрямилась, одну ладонь положила на стол, другую вытянула вверх. Посидела так, глядя на Дана с серьёзным видом, потом локоть согнулся.

— Вот так и держала. Уже устала, а меня всё не спрашивали.

— А когда спросили, ты ещё помнила, что хотела ответить?

— Помнила! Я же не просто так подняла.

Нина придвинула ему тетрадь с найденной точкой и принялась раскладывать карандаши. Они перекатывались по столу; Дан поймал один у самого края и положил поперёк остальных.

— Завтра опять идти, — сказала она. — Только вставать рано. Бабушка сегодня меня торопила, а бантик сама долго завязывала.

Она потрогала затылок, проверяя, на месте ли он, и тут же вспомнила ещё что-то.

Дан слушал. Карандаши остались на столе, ранец лежал открытый, а Нина всё рассказывала, перебирая события короткого школьного дня.

Вскоре появились настоящие уроки. Буквы норовили повернуться в другую сторону, цифрам не хватало места в клетках. Нина приносила домой задания и новости, которые нужно было сообщить Дану прежде, чем садиться заниматься. Сломанный карандаш, спор на перемене, замечание учительницы — обо всём она говорила обстоятельно, порой доставая тетрадь только затем, чтобы показать, где именно случилась неприятность.

К концу первого класса в тетрадях стало тесно от записей. В последний учебный день Нина разложила их перед Даном и выбрала самую первую.

— Смотри, это я в начале писала. Только ты дальше тоже посмотри.

На первых страницах буквы вылезали за строчку, наклонялись друг к другу, путались в длинных хвостиках. Дан перелистнул несколько листов. Нина следила за его рукой, пока он не дошёл до последних записей.

— Здесь уже легче прочитать, — сказал он. — И слова целиком помещаются.

— Я теперь быстрее пишу. И сама всё разобрать могу.

Она забрала тетрадь и начала читать вслух. На одном слове остановилась, придвинула страницу к лицу, разобралась и дочитала до конца.

— Вот. Я первый класс закончила.

Нина погладила потрёпанную обложку. Осенью она едва могла вывести то, что теперь прочла почти без остановок.

— А помнишь, как ты объясняла мне, где нельзя писать? — спросил Дан.

— На полях! Ты всё помнишь?

— Ты ведь очень старалась меня научить. Даже нужную точку нашла.

Нина засмеялась и стала собирать тетради в стопку. Дан расправил загнувшийся уголок нижней.

— Ты летом тоже будешь приходить?

— Буду. У тебя теперь каникулы, наверняка найдётся что рассказать.

Она уже потянулась за следующей тетрадью, вспомнив кое-что совсем не про уроки.

* * *

Во втором классе Дан всё чаще сидел с Ниной над раскрытым учебником. Иногда она сердилась ещё до того, как дочитывала условие задачи, и отодвигала книгу.

— Тут непонятно написано. Я не знаю, что делать.

— Давай прочитаем вместе. Сначала выясним, что у нас уже есть, потом — что нужно узнать.

Нина читала, торопилась, пропускала слово. Дан возвращал её к нужному месту, задавал вопрос, и она снова склонялась над черновиком. Случалось, ответ получался верным по чистой случайности. Тогда приходилось объяснять решение, и на середине объяснения Нина сама хваталась за ластик.

К третьему классу она уже спорила с Даном, доказывала, что учительница показывала иначе. Иногда закрывала тетрадь ладонью:

— Подожди, я почти догадалась. Только не говори.

Он устраивался удобнее, пока Нина считала, шевеля губами. Если она отвлекалась на школьную историю, выслушивал её и возвращал карандаш к оставленной строчке.

Всё чаще они читали вместе. Нина уже могла сама выбрать книгу, найти знакомое слово, спросить о незнакомом. В одной из бабушкиных книг ей попался рисунок рогатого существа. Под ним стояло слово «демон».

Вечером, когда Дан пришёл к ней, она положила рядом с учебником раскрытую книгу.

— Ты демон, да? Здесь так написано. Только у него рога другие.

Дан рассмотрел рисунок.

— Да, Нина. Это тоже демон, если верить тому, кто его нарисовал.

Она повернула страницу обратно к себе, сравнила картинку с ним и убрала книгу, освобождая место для тетради. Слово запомнилось. Теперь она знала, как называются такие, как Дан.

И уже понимала, что ни у кого из одноклассников подобного друга нет. Других детей за уроки усаживали мамы, папы, старшие сёстры; никому не приходилось просить убрать хвост, прежде чем отодвинуть стул. О Дане Нина в школе молчала. Попробуй расскажи — засмеют, потребуют показать.

Зато дома можно было повернуть к нему книгу, попросить объяснить слово или пожаловаться на задачу. На рога она почти перестала смотреть. Пальцы с когтями переворачивали страницы осторожно; хвост обычно лежал вдоль ножки стула, и Нина проверяла, куда поставить ногу.

В конце третьего класса она снова принесла Дану тетрадь. На этот раз выбрала одну страницу и раскрыла прямо перед ним.

— Вот эту я сама решила. Хочешь, расскажу как?

Она уже придвигала стул, чтобы удобнее было показывать.

* * *

Осенью, в четвёртом классе, бабушка заметила дневник, когда Нина вытаскивала из портфеля тетради. Он упал и раскрылся возле её ног.

— Подними. И дай сюда.

За последнюю неделю появились две тройки по математике. Одну Нина собиралась исправить на следующий день и потому медленно разглаживала страницу, подбирая, что сказать.

— Мне разрешили завтра исправить. Я уже разбирала эту задачу.

Бабушка взяла дневник, надела очки и перелистнула страницу.

— Это что за оценки? Ты в школу зачем ходишь, с девочками болтать?

— Я в конце ошиблась. Сначала правильно делала, а потом…

— Если бы правильно делала, здесь другое стояло бы.

Бабушка ткнула ногтем в красную цифру. На ней был тёмный шёлковистый халат, волосы аккуратно заколоты; от неё пахло кремом и духами. Нина стояла со стопкой тетрадей, упиравшейся в живот.

— Я училась хорошо, — продолжала бабушка. — Меня в пример ставили. Никто надо мной не сидел, сама всё делала. И ты должна учиться, а не обещать каждый раз, что завтра исправишь.

— Я исправлю, бабушка.

— Вот сначала исправь, тогда и поговорим.

Она сняла очки, бросила их на дневник.

— Если бы я твоего отца не родила, я бы известным адвокатом стала. У меня голова была, способности были. Преподаватели говорили: поступай, обязательно поступай. А вместо этого всю жизнь с вами вожусь. Сначала с ним, теперь с тобой. Полжизни мне испортили!

Нина смотрела на очки, лежавшие поперёк страницы. Она хотела исправить тройку, знала, что для этого нужно сделать. Но как исправить то, что бабушка из-за них не стала адвокатом?

В коридоре зазвонил телефон. Бабушка захлопнула дневник, вспомнила про очки, выругалась и вытащила их.

— Убери всё. Завтра проверю.

Она вышла, придерживая ворот халата. Нина услышала, как сняли трубку.

— Да, слушаю… А, это ты.

Девочка забрала дневник и пошла к себе.

Условие задачи занимало всего несколько строк. Нина водила по ним пальцем, возвращалась к началу. Вчера они с Даном разобрались, а сегодня из головы всё вылетело.

На полях черновика был нарисован маленький цветок. Она взяла ластик и принялась стирать его. Бумага стала шершавой, карандаш размазался. Нина нажала сильнее, и посреди лепестка появилась дырка.

— Так ты скоро доберёшься до стола.

Она обернулась.

Возле окна стоял мужчина в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом. Высокий, широкоплечий, с убранными назад чёрными волосами и резко очерченными скулами. На красивом лице держалась лёгкая улыбка.

Нина вцепилась в ластик.

— Ты кто?

— Нина, это я. Послушай мой голос.

Голос принадлежал Дану. Нина узнала его и всё же поднялась со стула. Тот зацепился за ковёр; она ухватилась за спинку, отступила к кровати.

Мужчина стоял в её комнате. Светлая кожа, короткие ногти, обыкновенные ботинки — чужой дядя, которого здесь быть не должно.

— Нет, Дан, это не ты. Где мой Дан? Я его хочу видеть, не тебя.

Слёзы мешали рассмотреть лицо. После бабушкиного крика ей хотелось забиться на кровать, закрыться одеялом, а теперь в комнате был ещё и этот человек.

— Я сейчас вернусь в прежний облик, — сказал он тем же знакомым голосом. — Смотри.

Лицо потемнело, словно свет из окна перестал до него доходить. Тень скользнула по шее, залила кисти; пальцы удлинились, на них появились когти. Над головой проступили тяжёлые изгибы рогов.

По полу стукнуло копыто.

Дан чуть пригнул голову возле шторы. Хвост скользнул по ковру и обогнул ножку стула.

Нина вытерла лицо, разглядывая его. Подошла и взялась за палец — твёрдый, с выступающей костяшкой, которую хорошо знала на ощупь.

Дан присел перед ней.

— Я думал, тебе понравится. А получилось, что напугал.

— Я думала, ты ушёл, а он пришёл.

— Это был я. Я умею принимать человеческий облик и хотел тебе показать.

Нина провела большим пальцем по его костяшке.

— Ты больше так не приходи. Сначала скажи, если хочешь поменяться.

— Я предупрежу. А сейчас побуду таким, каким ты меня знаешь.

Она отпустила его руку, когда он занял привычный стул. Хвост лёг на прежнее место; Нина убрала под кровать край одеяла, сползший на пол, и вернулась к столу.

Дан посмотрел на черновик.

— Цветок чем провинился?

— Ничем. Бабушка дневник посмотрела, там две тройки.

Нина прикрыла дырку ладонью.

— Одну задачу мы вчера разбирали, — напомнил он. — Ты к концу уже сама нашла ошибку.

— А она сказала, что могла стать адвокатом. Только папа родился. А теперь ещё я.

Из коридора донёсся бабушкин смех. Нина повернулась к двери, прислушалась и снова открыла дневник. Красные цифры стояли рядом с датами; больше там ничего не было.

— Я ведь думала, что правильно решила, — сказала она.

— Ошибки для того и разбирают, чтобы в следующий раз получилось. Давай посмотрим, что ты помнишь со вчерашнего дня.

— Можно потом? Сейчас я опять всё перепутаю.

Дан заложил учебник карандашом и закрыл. Нина пересела поближе, на соседний стул. Носками едва доставала до ковра.

— А ты давно умеешь быть тем дядей?

— Давно. Ещё до того, как мы с тобой познакомились.

— Значит, когда мы хлеб ели, тоже умел?

— Уже умел.

Она придвинула испорченный черновик, разгладила разорванный край.

— Хорошо, что ты тогда был такой. Я бы с ним не стала есть.

Дан сидел рядом, пока Нина обводила дырку карандашом. Получилось маленькое кривое окно. Вокруг него она начала рисовать дом.

Глава 4

К пятнадцати годам Нина различала бабушкино настроение по тому, как та ставила сумку в прихожей. Если бросала на тумбочку вместе с ключами, лучше было убрать обувь с прохода и заняться уроками. Если сначала снимала пальто, вешала его, а потом звала из кухни — можно было попросить денег на кино или разрешения задержаться после школы.

В тот день бабушка вернулась довольная.

— Иди сюда, я тебе кое-что купила.

Нина поспешила на кухню. Несколько дней назад она объясняла, какие хочет кроссовки, и просила взять её с собой в магазин. Бабушка тогда отмахнулась, но, может быть, всё-таки запомнила.

Из большого пакета показалась серая ткань.

— Вот. Хорошая вещь, добротная.

Бабушка встряхнула юбку и подняла за пояс. Плотная ткань держала жёсткие складки; когда она приложила покупку к Нининой талии, край оказался ниже колен.

— Это мне? Бабушка, я же просила джинсы.

— Джинсы у тебя есть.

— Они короткие. Я тебе показывала.

— Сейчас все с голыми щиколотками ходят, тебя это когда останавливало? Примерь юбку. Я продавщице сказала, что ты высокая, она сразу эту достала.

Нина отступила, и бабушкины руки остались вытянутыми.

— Я такое не ношу.

— Теперь будешь носить.

На стол легла бежевая кофта с круглым воротом и мелкими блестящими пуговицами. Нина взяла её за плечо, развернула и положила обратно.

— Ты бы себе такую купила?

— А что с ней не так? Ты сначала примерь, потом разговаривай.

На бабушке были узкие тёмные брюки и мягкий светлый джемпер. Кольцо с крупным камнем цеплялось за ручку пакета, и она осторожно освободила палец.

— Себе ты почему-то выбираешь нормальные вещи, — сказала Нина. — А меня даже с собой не берёшь. Я бы показала, что мне нравится.

— Чтобы ты опять выбрала эти копыта? Видела я, в чём твои подружки ходят. Девочка должна выглядеть аккуратно.

— Мне в этом в школу идти. Мне, понимаешь? Ты купила, принесла, а потом я должна носить, потому что тебе понравилось. Хотя сама бы ни за что не надела!

— Не повышай на меня голос.

— Ты меня одеваешь, как будто я бедная, хотя у самой денег как у дурака фантиков. Только не знаю, зачем ты их копишь.

Бабушка бросила юбку на стол.

— Ты мои деньги уже посчитала? Сколько у меня, на что трачу? Может, мне теперь у тебя разрешения спрашивать?

— Я прошу обычные джинсы и кроссовки! Не шубу, не кольцо за кучу денег. Просто то, что мне нравится.

— Я всегда копила деньги. Всегда. Пока другие всё спускали, я откладывала. И сейчас для тебя коплю, дура. Золото покупаю, которое ты потом носить будешь.

Нина недоверчиво посмотрела на кольцо.

— Какое ещё золото?

— Серьги, цепочки. Или ты думаешь, я с собой всё заберу?

— Мне пятнадцать лет. Куда я пойду в твоих серьгах? Мне сейчас ходить не в чем, а ты всё про потом.

— Вырастешь — поймёшь. Прекрасная юбка, между прочим, недешёвая. Я ходила, выбирала, о тебе думала. А ты даже спасибо сказать не можешь.

За забором засмеялись. Нина повернулась к окну; из кухни была видна калитка, и ей захотелось сейчас же пройти через неё, догнать тех, кто шёл по улице.

— Можно их вернуть? — спросила она. — Я сама отнесу, только чек дай.

— Ничего ты относить не будешь. Забирай и убери в шкаф. Я тебя достаточно наслушалась.

Нина собрала одежду, прижала к груди.

— Носить всё равно не буду.

— Тогда ходи в старом. И дверью не хлопай!

Дверь своей комнаты она закрыла медленно, до щелчка. Бросила покупки на кровать, достала старые джинсы и натянула перед зеркалом. Стоило согнуть колено, штанина поднималась ещё выше. Нина потянула её вниз, выпрямилась и сердито расстегнула пуговицу.

Переодевшись, она села на кровать. У бежевой кофты торчала нитка; Нина намотала её на палец и дёрнула. Пуговица держалась крепко.