За руку с демоном

Мари Люброн

За руку с демоном

За руку с демоном

Мари Люброн

2026

© 2026 Мари Люброн

Все права защищены.

Глава 1

Нина стояла рядом с отцом, держась за его руку, пока бабушка рассматривала сумку с её вещами.

— Как договаривались, мам. Присмотри за ней два дня.

— Я помню, о чём мы договаривались. Можешь не повторять с порога.

Отец поставил сумку возле стены. Бабушка занимала почти весь дверной проём, и Нина прижалась к его ноге: чтобы пройти в дом, пришлось бы протиснуться мимо неё.

— Мы посмотрим дом и сразу обратно. Если всё подойдёт, внесём плату.

— Для этого обязательно тащиться на другой конец страны? Поближе ничего не нашлось?

— Мам, мы уже это обсуждали.

— Теперь мне и спросить нельзя?

Нина потянула отца за край куртки.

— А там будет моя комната?

Он присел перед ней, и разговаривать сразу стало легче.

— Мы же ещё не видели дом, Нинуль. Приедем, посмотрим, потом тебе всё расскажем.

— А если будет моя комната, можно с большим окном?

— Постараемся найти с большим.

— Вы ещё дом не купили, а уже комнаты делите, — заметила бабушка.

Отец поднялся. Нина снова поймала его руку.

Ей хотелось попросить, чтобы он остался. Хотя бы ненадолго, пока они разберут сумку и бабушка перестанет сердиться. Но мама с папой собирались с самого утра, говорили о дороге, проверяли, всё ли взяли. Нина уже поняла: ехать им нужно далеко.

— Две ночи? — уточнила она и показала два пальца.

Отец коснулся их своими.

— Вот столько поспишь, и мы вернёмся.

Она обняла его за шею. Он подхватил её, прижал к себе, поцеловал возле уха.

— Слушайся бабушку. А если что-нибудь понадобится, попроси её нам позвонить.

— Ты собираешься наконец ехать? — спросила бабушка. — Сам же торопился.

Отец поставил Нину на пол.

— В сумке одежда и всё остальное. Мам, пожалуйста, посмотри вечером, чтобы она…

— Разберусь. Ребёнка я уже вырастила.

Нина проводила его до двери. На пороге он обернулся и помахал ей. Она махала, пока дверь не закрылась.

Бабушка подняла сумку.

— Идём, покажу, где будешь спать.

В доме было много красивых вещей. На полках стояли фигурки, за стеклянными дверцами блестели чашки и тарелки. Нина засмотрелась на них и чуть не отстала. Дома чашки доставали из обычного шкафа, а эти были выставлены так, словно из них нельзя пить.

Бабушка шла впереди. На её руке поблёскивало кольцо, гладко уложенные волосы открывали шею. У других бабушек, которых Нина видела с детьми, были седые пряди, морщинки возле глаз, мягкие щёки. Эта могла бы оказаться чьей-нибудь мамой: красивой, с яркими губами, к которым страшно прикоснуться, чтобы случайно не размазать помаду.

Нине нравилось разглядывать её издалека.

Бабушка внесла сумку в комнату и положила на кровать.

— Здесь устроишься.

Нина заглянула за её плечо.

— А ты где будешь спать? Далеко?

— У себя. В этом же доме, куда я денусь? Разбирай вещи.

Когда бабушка ушла, Нина расстегнула сумку. Сверху лежала одежда на вечер, сложенная мамой. Девочка просунула пальцы между мягкими складками, затем вытащила всё и прижала к груди.

Две ночи можно было потерпеть.

* * *

Ночью её родители ещё ехали по трассе.

Разметка возникала в свете фар и исчезала под колёсами. Впереди тянулась дорога к дому, который они собирались посмотреть; на встречной полосе приближался грузовик.

Его водитель заснул за рулём.

Тяжёлая машина пересекла разметку. Отец Нины нажал на тормоз, попытался уйти в сторону, но грузовик уже занимал дорогу перед ним.

После лобового столкновения ни он, ни его жена не выжили.

В бабушкином доме Нина спала, поджав колени под одеялом.

* * *

Утром она отправилась искать бабушку.

При свете из окон дом выглядел иначе. Теперь можно было рассмотреть картины, заглянуть в комнаты, задержаться возле столика с тяжёлой вазой. Нина наклонилась над её горлышком, проверяя, что внутри, и тут услышала голос:

— Мы с тобой об этом не договаривались.

Она выпрямилась.

Бабушка говорила так же сердито, как вчера с папой. Нина прислушалась: вдруг он уже вернулся?

— Посмотри, что творится. Нет, ты меня послушай…

Дверь в бабушкину комнату была приоткрыта. Девочка подошла и заглянула в щель.

Бабушка стояла боком к двери, придерживая пояс халата. Смотрела в глубину комнаты, туда, где от стены падала тень, и вдруг резко взмахнула рукой, словно перебила собеседника.

Нина толкнула дверь.

В комнате была только бабушка.

— Ты с кем разговариваешь?

Та обернулась так быстро, что девочка отшатнулась. Бабушка посмотрела за её спину, в коридор, затем снова на неё.

— Какого хрена ты сюда зашла?

— Я тебя искала…

— Кто разрешил заходить в мою комнату? Пошла на хрен отсюда!

Нина отскочила от порога. Дверь захлопнулась, и девочка прижала руки к животу: ещё чуть-чуть — прищемило бы пальцы.

За дверью бабушка снова заговорила, теперь тише.

Нина пошла обратно. У столика с вазой пришлось остановиться и вспомнить, куда повернуть. Добравшись до своей комнаты, она забралась на кровать, придвинула сумку и уткнулась лицом в мамину укладку.

Одну ночь она уже поспала. Оставалась ещё одна.

— Ты есть собираешься?

Бабушка стояла в дверях.

Нина торопливо вытерла щёки рукавом.

— Собираюсь.

— Тогда иди на кухню. Буду я ещё тебя по всему дому искать.

Девочка слезла с кровати и пошла следом, держась в нескольких шагах от неё.

На кухне бабушка достала из холодильника колбасу, положила на доску и взяла нож. Лезвие скользнуло по оболочке. Она надавила сильнее, начала пилить.

— Ничего не режет, зараза.

Второй нож оказался таким же тупым. Наконец бабушка отделила половину палки и бросила её на тарелку. Добавила толстый кусок хлеба.

— Ешь.

Нина забралась на стул.

— А маленькими кусочками можно?

— Видишь, какие ножи? Бери так. Зубы у тебя есть.

Колбасу пришлось держать обеими руками. Нина откусила с неровного края и принялась жевать.

На этой кухне всё блестело, но пахло совсем не так, как дома. У мамы по утрам обычно что-нибудь шипело на сковороде или кипело под крышкой. Здесь на плите стояла только закрытая кастрюля.

— У меня варенье есть, — сказала бабушка. — Сливовое. Сама варила. Будешь?

Нина поспешно кивнула. Бабушка произнесла это почти довольно, и девочке захотелось, чтобы она ещё немного побыла такой.

Кастрюля перекочевала на стол. Под крышкой оказалась тёмная блестящая масса, присохшая к стенкам.

Нина взяла ложку и попробовала зачерпнуть.

Ложка упёрлась.

— Оно твёрдое.

— Сахара много положила. Зато не испортится. Ковырни сбоку, чего ты его гладишь?

Нина придержала кастрюлю за ручку и надавила сильнее. Металл скрежетнул по стенке. После нескольких попыток удалось отколоть кусочек.

Сладость сразу свела рот. Варенье липло к зубам, а под сахаром проступала горечь. Нина пыталась проглотить, но кусочек пристал к нёбу; пришлось счищать его языком.

Бабушка ждала.

— Ну как?

Девочка кивнула и потянулась к хлебу.

— Ешь, раз нравится. Картошки могу тебе потом пожарить, а всё остальное готовить я не умею и не собираюсь. Мне это не нужно, я дома почти не ем.

Нина взглянула на чёрное пятно, открывшееся на дне кастрюли.

— Я уже наелась.

— Колбасу убери в холодильник. И слушай меня: нянчиться с тобой я не буду. У меня свои дела. Сиди спокойно и ничего не трогай.

Девочка сползла со стула. Дверцу холодильника пришлось тянуть обеими руками. Когда она закрыла её, бабушка уже вышла.

На столе осталась кастрюля с торчащей в варенье ложкой.

Нина посидела ещё немного, разглядывая узор на столешнице. Потом спустилась и отправилась к бабушкиной комнате.

Из коридора был виден край стола. Бабушка сидела над разложенными картами.

Нина задержалась у двери.

— Чего там стоишь?

— Можно посмотреть?

— Иди. Только руками не хватай.

Девочка подошла к столу. Карты лежали ровными рядами; на каждой была картинка. Рядом громоздились книги, из которых торчали сложенные бумажки.

— Это для игры?

— Гадальные. По ним смотрят, что было и что будет.

Нина перевела взгляд с карт на бабушку.

— Прямо всё?

— Если умеешь, многое увидишь.

Бабушка вынула карту из середины ряда и положила поверх другой. Нина следила за её пальцами: ей хотелось понять, в какой момент появится то, чего пока нет.

Возле локтя лежала раскрытая книга.

— А здесь тоже про карты?

— Здесь заговоры.

Бабушка придвинула книгу и перелистнула несколько страниц. Среди строчек попадались странные знаки. Нина знала отдельные буквы, но разобрать написанное не могла.

— Это надо читать вслух?

— Иногда вслух. Иногда так, чтобы никто не слышал.

Нина наклонилась ближе. Её пустили к столу, показывали книги, отвечали на вопросы. Утренний крик отступил; теперь хотелось рассмотреть всё, пока бабушке не надоело.

Та заметила её любопытство и усмехнулась.

— Думаешь, это всё сказки? Я вот однажды возле кладбища шла. Уже темно было, света там почти нет. Слышу — сзади кто-то идёт.

— А зачем ты туда пошла?

— Надо было. Слушай, если начала. Я остановилась — и он остановился. Я дальше — он за мной. Всё ближе, ближе…

Нина посмотрела на открытую дверь.

— Кто?

— Сначала я тоже не знала. Обернулась, а это покойник. Из могилы вышел и идёт.

— Он же мёртвый.

— Ну и что? Ты откуда знаешь, на что они способны?

Бабушка говорила буднично, будто встретила у кладбища знакомого. Нина упёрлась животом в край стола.

— Я шаг прибавила — он тоже. Побежала, слышу, уже за самой спиной. А впереди фонарь стоял. Думаю: только бы добраться до света.

— Ты добежала?

— Добежала. Оборачиваюсь — никого. Только часы на земле остались.

Бабушка открыла ящик.

— Вот эти.

На её ладони лежали наручные часы.

Нина смотрела на них. Сказку можно было перестать слушать, закрыть книгу, попросить рассказать другую. А часы были настоящие. Их принесли с того места, где за бабушкой гнался мёртвый человек.

— У него на руке были, — продолжала бабушка. — Я заметила, когда он ко мне потянулся. Потом смотрю — валяются. Подняла, а что добру пропадать?

Она поднесла часы ближе.

Нина отступила.

— Убери их.

— Чего испугалась? Сама же слушала.

— Бабушка, убери.

Та всё ещё держала их на ладони, разглядывая внучку с любопытством.

Нина попятилась, задела плечом косяк и выскочила в коридор.

— Ты куда понеслась?

Девочка бежала к комнате с диваном. Между подлокотником и стеной оставалось узкое место; она забралась туда, села на пол и подтянула колени.

Здесь можно было прижаться спиной к стене.

Нина закрыла рот ладонью, но всхлипы всё равно прорывались. Часы стояли перед глазами. Если бабушка забрала их, покойник мог прийти за своей вещью. Найти дом, войти в комнату, где они лежат. Ведь из могилы он уже выбрался.

Где-то щёлкнуло.

Девочка вжалась глубже в угол.

Ей хотелось к маме. Мама могла бы посадить её рядом, сказать, что бабушка выдумывает, и убрать часы так далеко, чтобы больше никогда их не видеть.

— Мамочка, забери меня, — прошептала Нина, уткнувшись в колени.

* * *

Звонок телефона заставил её поднять голову.

Аппарат стоял в коридоре. Нина слышала его даже из своего угла и ждала, когда бабушка подойдёт. Может быть, это папа. Можно будет попросить трубку и сказать ему, что она больше не хочет оставаться здесь.

Послышались шаги.

— Да?.. Я его мать. Что случилось?

Нина выглянула из-за подлокотника.

Бабушка стояла возле столика с телефоном, прижимая трубку к уху.

— Подождите. Какое столкновение?

Девочка выбралась из укрытия.

— Нет, вы проверьте. Они вчера уехали… Да, на машине. Но вы же можете ошибиться.

Бабушка ухватилась за столик. Нина видела, как побелели костяшки её пальцев.

— Оба? А сын? Вы мне про сына скажите.

Она назвала фамилию, медленно, отчётливо, словно незнакомый человек на другом конце провода плохо её расслышал. Потом опустилась на стул.

Нина подошла к выходу из комнаты.

Вчера на этом месте стояла её сумка. Папа приседал перед ней, трогал пальцы и обещал приехать. Сейчас бабушка говорила о нём так, что Нина боялась спросить, когда он вернётся.

Трубка качнулась над аппаратом. Бабушка попыталась положить её, промахнулась и наконец попала.

— Господи… Сыночек…

Она закрыла рот рукой, но из-под ладони вырвался странный сдавленный звук.

Нина остановилась рядом со стеной.

Бабушка посмотрела на неё. На мокрые щёки, растянутый рукав, которым девочка вытирала лицо. Приподнялась со стула, будто собиралась подойти, но снова села.

— И что мне теперь с тобой делать?

Нина вцепилась в край кофты.

— Это папа звонил?

— Не спрашивай сейчас.

— А когда он…

— Нина, я сказала: не сейчас!

Бабушка согнулась, прижимая руки к лицу. Плечи её затряслись.

Нина впервые видела, как она плачет. Стояла рядом и ждала, что та объяснит, чем ей помочь. Можно было принести воды, позвать кого-нибудь, только кого — здесь девочка знала одну бабушку.

* * *

Ко дню похорон Нина уже слышала много раз: мама и папа умерли.

Слова были знакомые. Но папа совсем недавно держал её на руках, а мама складывала в сумку одежду. Дома оставались их вещи. Должны были остаться чашки, из которых они пили утром, мамины тапочки, всё, к чему они прикасались перед отъездом.

Нина стояла возле бабушки и смотрела на цветы.

Их принесли так много, что за ними трудно было что-нибудь увидеть. Девочка приподнималась на носки, держась за бабушкину руку. Пальцы то ослабевали, то сжимали её ладонь до боли.

Потом бабушка отпустила её и пошла к гробу сына.

— Сыночек мой… На кого же ты меня оставил?

Она наклонилась, положив руки на край, и заплакала громче.

Нина смотрела на знакомое красивое лицо. Помада стёрлась, мокрые пряди прилипли к щекам. Бабушка повторяла «сыночек» и тянулась к нему, будто собиралась поднять.

— Как же я теперь без тебя? Как же я одна?..

Взрослые подходили, говорили ей что-то, брали под локоть. Она высвобождалась и опять склонялась к сыну.

Мама лежала рядом.

Бабушка всё время оставалась у папы. Нина повернулась к маминому гробу, сделала шаг, но впереди сомкнулись чужие пальто. Она испугалась потерять бабушку из виду и остановилась.

Ей хотелось подойти. Хотелось, чтобы кто-нибудь взял её за руку и подвёл к маме.

Нина сцепила пальцы перед собой и стала ждать, когда освободится дорога.

От долгого стояния заболели ноги. Она переступала с пятки на носок, смотрела то на цветы, то на бабушку. Всё ещё ждала, что взрослые закончат свои разговоры и можно будет поехать домой.

Когда пришло время прощаться, бабушка закричала.

Нина заплакала вместе с ней. Кто-то проходил мимо, шуршала одежда, двигались цветы, а бабушка звала сына всё отчаяннее. Девочка уже поняла: сейчас с мамой и папой сделают что-то, после чего увидеть их будет нельзя.

С кладбища они уходили вдвоём.

Бабушка держала её за руку и шла тяжело, глядя под ноги. Нина поспевала рядом, иногда переходя на короткий бег. Платок в бабушкиной свободной руке был скомкан и мокр.

Девочка оглянулась. Место, где остались родители, уже скрывалось за другими могилами.

— Вперёд смотри, — сказала бабушка. — Ещё упадёшь.

Нина повернулась.

Они миновали несколько оград, прежде чем бабушка заговорила снова:

— Теперь придётся тебе у меня жить.

— А домой?

— Кто с тобой там будет? Я одна осталась, мне теперь и за собой смотреть, и за тобой. Или в детдом пойдёшь.

Нина споткнулась.

— Я не хочу в детдом.

— Тогда слушаться будешь. Там никто с тобой возиться не станет: поела, оделась — и делай, что велят.

Девочка старалась разглядеть её лицо.

— А ты меня отдашь?

Бабушка остановилась.

— Если будешь вести себя плохо, отдам. Думаешь, мне легко? Сына похоронила, теперь ещё тебя растить.

Губы у неё задрожали. Она вытерла лицо платком и продолжила:

— Там все чужие, Нина. Будешь плакать — никто не прибежит, как твоя мать. Так что сразу запоминай: меня надо слушаться.

Нине представился ещё один большой дом, с длинным коридором и закрытыми дверями. За каждой были люди, которые могли накричать и прогнать её.

Она перехватила бабушкину руку обеими руками.

— Я с тобой останусь.

— Тогда чтобы по десять раз повторять не приходилось.

Бабушка двинулась дальше. Нине пришлось идти вполоборота, неловко переставляя ноги, зато теперь можно было держаться крепче.

— Я буду тебя слушаться, бабушка, — сказала она. — Только ты меня никому не отдавай.

Глава 2

После похорон бабушка пила.

Сначала Нина ещё встречала её на кухне. Та доставала стакан, наливала себе и подолгу стояла у окна. Иногда начинала плакать, и девочка подходила, надеясь, что теперь можно будет прижаться к ней.

— Иди, Нина. Не мешай.

Потом бабушка стала забирать бутылку в свою комнату. За закрытой дверью раздавались шаги, сердитое бормотание, обрывки разговора. Нина старалась держаться подальше: после истории с часами ей всё ещё было страшно возле этой комнаты.

На третий или четвёртый день в доме стало тихо.

Девочка уже умылась, оделась и несколько раз прошла по коридору. Наконец решилась постучать.

— Бабушка, ты спишь?

Она подождала, постучала снова и потянула за ручку. Дверь была заперта.

Нина прижалась к ней ухом. Сейчас даже сердитое «чего тебе» обрадовало бы её. Но за дверью не слышалось ни кашля, ни скрипа кровати.

Вчера бабушка тоже долго не выходила. Нина тогда решила подождать, легла спать, а теперь проснулась — и всё оставалось по-прежнему.

В животе тянуло от голода.

Девочка отправилась на кухню. В холодильнике нашлись подсохшая колбаса, яйца и закрытая консервная банка. Нина поставила банку на стол, повертела в руках, попробовала поддеть крышку ногтем. Палец заболел, а на гладком железе даже царапины не осталось.

Пришлось вернуть консерву на полку.

Хлеб лежал на прежнем месте. Нина отломила кусок, затем придвинула стул к столу и взяла нож. Тот самый, на который ругалась бабушка.

Лезвие скользило по колбасной оболочке. Девочка прижимала колбасу ладонью, пилила, нажимала сильнее. Стул качнулся, и она поспешно села.

— Бабушка! — позвала Нина, испугавшись собственного громкого голоса.

Ответа она так и не дождалась.

Тогда положила нож, попробовала разломить колбасу руками и в конце концов откусила с края. Оболочка потянулась за зубами; Нина вытащила её изо рта и оставила на тарелке.

Если бабушка тоже умерла, кто теперь за ней придёт?

Нина смотрела в коридор, удерживая во рту непрожёванный кусок. Там была запертая дверь, а за ней — бабушкина кровать, стол и часы покойника. Войти и проверить казалось страшнее, чем ждать на кухне.

Но сколько можно ждать?

Девочка проглотила колбасу и заплакала. Тёрлась щекой о плечо, чтобы слёзы не капали на хлеб, пыталась остановиться. Она ведь обещала слушаться, а теперь трогала вещи без разрешения и шумела. Если бабушка жива, то обязательно рассердится.

— Нож лучше положить подальше от края.

Нина вскинула голову.

В дверях стоял кто-то огромный и чёрный. Рога поднимались от его лба, загибались назад и почти сливались с темнотой коридора.

Девочка дёрнулась к спинке стула.

— Не бойся. Я останусь здесь.

Незнакомец опустился на корточки. Полоска света легла на его голову, и Нина различила тяжёлые рёбра на рогах, сероватый блеск чёрной кожи. На тёмном лице особенно ярко выделялись глаза — коричневые, с золотистым отблеском.

За его ногой шевельнулся хвост.

Нина подтянула ступни на сиденье и обхватила колени. Он чуть подался в сторону, освободив проход.

— Ты покойник? — спросила она.

— Нет, Нина. И с кладбища я не приходил.

От собственного имени в его устах ей стало ещё страшнее.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Слышал, как тебя называла бабушка.

Нина вытянула шею, пытаясь заглянуть ему за спину.

— Она умерла? Я стучала, а она не отвечает. И вчера тоже не выходила.

Последние слова слились со всхлипом.

— Твоя бабушка жива. Она много выпила и теперь спит.

— Ты точно знаешь?

— Точно. Она проснётся.

Нина вытерла лицо ладонями. Бутылку она видела сама. И стакан, и то, как бабушка уносила всё к себе. Значит, этот чёрный тоже её видел. Может быть, он даже был в комнате и знает, что там происходит.

Он сидел возле двери, неудобно согнув длинные ноги. Вместо ступней у него были чёрные раздвоенные копыта; одно стояло на плитке боком. Нина спустила ногу со стула, но тут же снова подобрала её.

— А тебя как зовут?

— Дан. Можешь так меня и звать.

Хвост сдвинулся по полу. Девочка следила за ним, пока кончик не замер возле копыта.

— Он у тебя сам шевелится?

— Иногда. Но сейчас я попрошу его полежать спокойно.

Кончик хвоста качнулся ещё раз и затих.

Нина посмотрела Дану в лицо. Он ждал, и она успела рассмотреть длинные руки, пальцы с когтями, выступающие суставы. Взгляд вернулся к хвосту: тот всё ещё лежал смирно.

— Ты пыталась поесть? — спросил Дан.

Нина показала на тарелку.

— Не режется. И банка не открылась. Нож плохой, бабушка тоже не могла.

— С таким ножом и взрослому придётся повозиться. Можно я помогу?

Она кивнула, потом быстро добавила:

— Только не пугай меня.

Дан поднялся, придерживаясь за дверной косяк, и подошёл к столу. Теперь рога оказались высоко над Нининой головой. Она следила за ними, пока он наклонялся, затем осторожно подвинула ему тарелку.

В его руке нож казался совсем маленьким. Когти легли по сторонам колбасы, удерживая её, и лезвие вошло в подсохший край. Нина смотрела, как на тарелке появляются кусочки, которые можно взять двумя пальцами.

— Попробуй. Так удобнее?

Девочка взяла один, прожевала и потянулась за другим.

Дан убрал нож на дальнюю сторону стола. Нина ела, время от времени поглядывая на него. Он всё ещё был здесь — настолько большой, что из-за его плеча почти не было видно холодильника.

— А ты сейчас уйдёшь?

— Если хочешь, я посижу с тобой.

Она придвинула ему хлеб.

— Тогда тоже ешь.

Дан взял предложенный кусок и поблагодарил её. Когда откусил, Нина увидела длинные острые зубы. Замерла с колбасой в руке, но он спокойно жевал хлеб, и она понемногу вернулась к еде.

— Садись сюда, — сказала девочка, показав на свободный стул.

Дан отодвинул его и устроился боком. Хвост пришлось обвести вокруг ножки.

Нина заглянула под стол.

— А если ты на него сядешь, будет больно?

— Будет. Поэтому я сначала смотрю, куда его положить.

— Я не наступлю. Он там пусть лежит.

Она подвинула тарелку к середине стола.

— Колбасу тоже бери. Тут много.

Он взял кусочек, и Нина стала есть медленнее. Можно было откусить хлеба, посмотреть на его руку, спросить про хвост. Никто не торопил её убирать тарелку.

— А такими ногтями хлеб не порвёшь?

Дан повернул ладонь, разглядывая когти.

— Порву, если буду неосторожен. Видишь, я держу его вот так.

— У мамы тоже длинные были. Только поменьше. Она их розовым красила.

Нина провела пальцем по хлебной корке.

— Мне тоже один раз покрасила. Потом стёрла, потому что я маленькая. А когда вырасту, можно будет.

— Ты тоже розовым хочешь?

— Может, другим. Я ещё не выбрала.

Девочка посмотрела на свои ногти. Рядом с Дановыми они были крошечными. На одном пальце краснела полоска — там, где она пыталась подцепить крышку консервной банки.

— Это я банку открывала, — объяснила Нина, заметив его взгляд. — Уже не болит.

— Больше не пробуй ногтями. Для таких крышек нужна открывалка.

— Я не умею ей. А ты умеешь?

— Умею. И с готовкой кое-что могу подсказать, когда понадобится.

Нина расправила ладонь на столе, затем убрала её под тарелку.

— Бабушка сказала ничего не трогать. А я хотела есть.

— Еду для того и держат на кухне. Ты ведь её достала, чтобы поесть.

— А за это она будет ругаться?

Девочка показала на крошки и обрывок колбасной оболочки.

Дан собрал крошки возле своей руки.

— Мы сейчас уберём со стола. Ты доела?

Нина кивнула. Взяла оболочку, положила на край тарелки. Пока Дан доедал хлеб, она покачивала ногами и разглядывала его вблизи. Ей хотелось спросить, где он живёт, есть ли у него своя кухня и как он проходит в низкие двери, но сытость понемногу одолевала любопытство. Нина потёрла глаз и положила голову на согнутую руку.