Засада из чёрных лепестков

Сун Баочжай, несмотря на звание «второсортной», являлась одной из самых известных фигур и в Рубиновом доме, и в Хуаюане. Девушка была высокой, а талия ее тонкой, как у осы. Черты лица, несмотря на резкость, притягивали взгляды своей красотой. Многие знали, что любимый цвет девы Сун — красный, из-за этого их с Цзинь Юйтун часто сравнивали. Цзинь Юйтун тоже любила красные наряды, но в отличие от Сун Баочжай она одевалась в яркие цвета. Сун Баочжай же, напротив, носила одежды темных оттенков. Также по Рубиновому дому часто слышались пересуды, где девушки сравнивали двух красавиц в алом: добросердечную Цзинь Юйтун с ее мягкой улыбкой и язвительную Сун Баочжай со сложным нравом.

Сун Баочжай стояла у порога, ее лицо излучало надменность. Она кинула острый, как шпилька, взгляд на залитое слезами лицо Лань Мончоу, напоследок, словно молниеносная и беспощадная стрела, — на мужчину.

— Почему тут так шумно? Мешаете отдыхать! — ядовито фыркнула она.

Этот клиент не мог позволить себе услугу столь элитной куртизанки, поэтому он сначала справился с удивлением, после чего, смягчив тон, ответил:

— Она... Она требует от меня слишком высокую цену. — тут он, видно, что-то вспомнил и, натянув важное выражение лица, добавил: — Вот уж истина — женщины нуждаются только в деньгах мужчины!

Сун Баочжай чуть было не прыснула со смеху. Ей было смешно до боли в животе слушать подобную ересь!

— Высокую цену? — она иронично усмехнулась и, уперев руки в бока, зло выплюнула. — Миф о том, что женщины нуждаются только в деньгах мужчин, нафантазировали мужчины, у которых их нет!

Мужчина от злости весь побагровел.

— Ты!...

Услышав громкий голос Сун Баочжай, остальные куртизанки поинтересовались: кто же посмел вызвать у столь значимой сестрицы Сун гнев. Девушки понемногу начали заполнять покои, на ходу спрашивая:

— Сестрица Сун, что случилось?

— Что здесь происходит?

— Почему этот господин весь красный? Вы съели что-то острое?

— Сестрица Лань? Что с твоим лицом?!

Мужчина был сначала разгневан из-за одной нелепой проститутки, а тут появилась вторая, которая подлила масло в огонь! Ярость уже захватила его рассудок, когда он, несмотря на статус Сун Баочжай, налетел на нее с явным намерением избить.

Сун Баочжай ни на миг не отводила взгляда от мужчины, даже когда ее всю облепили девушки с расспросами. Вот оно! Дождавшись заветной реакции, она ловко отодвинулась в сторону, и мужчина, который до этого подбежал к ней с поднятым кулаком, ударил воздух и из открытой двери кувырком покатился вниз по лестнице.

Услышав глухой крик снизу, Сун Баочжай плотоядно улыбнулась и наказала:

— Немедленно выгоните его из Рубинового дома!

Она была четвертой по влиянию в Рубиновом доме, после мадам Цзинь, Цзинь Юйтун и Инь Сюанье. Первая была хозяйкой, а другие являлись самыми элитными куртизанками Хуаюана. Сун Баочжай быстро поднималась по карьерной лестнице и уже намечалась третьей по счету. Поэтому девушки не посмели ослушаться, и большинство из них ринулись исполнять приказ. Остальные неторопливо подошли к Лань Мончоу, которая лежала на полу и тихо плакала. Улыбка Сун Баочжай слезла с лица, она подошла к плачущей девушке, но помогать не стала. Красивые брови сошлись на переносице, когда она, не скрывая своего взрывного темперамента, забранилась:

— Ты что, полоумная дура? Не знаешь, что такие мелочные подонки, как этот мерзкий старик, сделают с тобой, повысь ты цену даже на монету?! — сейчас Сун Баочжай была не менее зла на столь глупую Лань Мончоу и дала бы ей отрезвляющую затрещину, не будь девушка уже побита. — Заруби себе на носу: мужчина всегда прав только в том случае, когда у женщины нет никакой защиты. Если тебе предписали одну цену, ее ты и примешь, если вообще хочешь жить! Мы все здесь товар, забыла?! Умри ты или я, да даже сама Цзинь или Инь — всем будет абсолютно плевать!

У девушек, что помогали Лань Мончоу, покраснели глаза.

Это была горькая правда.

Почти все проститутки в Хуаюане живут такой жизнью — либо потому, что их украли или продали, либо потому, что у них не осталось другого выбора и пришлось продать свое тело, чтобы прокормиться и прожить чуть дольше. Их никогда не примут в нормальное общество. Даже будь они невероятно талантливыми и гениальными, все будут помнить лишь шлюх. Когда опускаешься вниз — трудно остановиться, а когда ты уже в самом низу — трудно подняться. Это была реальность, которую девушки должны были принять, вступая на территорию Хуаюана.

Лань Мончоу должна была расстроиться или разозлиться на такие жестокие слова, но в ее светлых глазах неожиданно заблестели слезы счастья. Она была глупой и наивной — и сама прекрасно понимала свое положение, однако никто не желал учить ее. Ей было всего шестнадцать, она недавно попала в Рубиновый дом и знала лишь, как ублажать мужчин в постели, — и больше ничего. Кто бы ей объяснил, как жестока жизнь? Кто бы рассказал, как выживать в таком месте? Никто, кроме Сун Баочжай, которая, сама того не подозревая, стала для нее спасением.

Дни шли, Лань Мончоу восстанавливалась, а Сун Баочжай продолжала принимать по несколько мужчин в день, попутно браня всех, кто ей попадется под горячую руку.

Лань Мончоу терпеливо наблюдала. Она виделá, как напряжены ее плечи, как поджаты красные губы. Она виделá всю ее усталость. И правда, разве может живой человек выдержать подобное и не показывать слабости? Очевидно, Сун Баочжай могла.

Лань Мончоу каждый день приходила к ней. И каждый раз получала отказ. В один день она могла принести ей ароматный чай со сладостями и услышать:

— Ненавижу сладкое. Не приходи сюда больше.

В другой она приносила ей самые красивые и свежие цветы из сада и вновь слышала:

— Ненавижу цветы. Не приходи сюда больше.

В очередной из дней она пришла с пустыми руками, и Сун Баочжай, смерив ее долгим, изучающим взглядом, проворчала:

— Ненавижу тебя. Не приходи сюда больше.

— .....

Однако Лань Мончоу приходила. Все смеялись над ней и считали сумасшедшей, но она приходила. У нее не было клиентов, и, в отличие от своих сестриц, она не тратила время на долгую подготовку для плотских утех, а лишь немного прислуживала по дому, помогая слугам. И вот, когда она вновь пришла к двери Сун Баочжай, то услышала ее громкий голос, обращенный, скорее всего, к служанке:

— Вот же дрянь! Ты посмела украсть у меня эту вещь?! Отдай сейчас же!

Послышался звук разбивающихся вещей и плач служанки. Сун Баочжай, видно, отняла то, что принадлежало ей, и вновь завопила:

— Убирайся! Увижу — убью!

Дверь распахнулась, и из комнаты вихрем вылетела юная служанка, рыдая на ходу. Лань Мончоу успела увернуться. Подняв голову, она встретилась с карими глазами Сун Баочжай. Они долго смотрели друг на друга. Лань Мончоу нервно сжала свое платье и хотела было открыть рот, как Сун Баочжай вновь заговорила, смягчив тон:

— Лань Мончоу? Новенькая же?

— Д-да... Сестрица Сун? Я... Я же могу так вас называть?

— Ты либо скромная, либо тупая. — заключила та. — Мончоу... Странное имя, но весьма подходит. Вроде сама госпожа Цзинь нарекла тебя этим именем? Да ты счастливица.

Услышав в ее словах очевидный сарказм, Лань Мончоу обиженно опустила голову. Сун Баочжай нетерпеливо закатила глаза и махнула рукой.

— Подойди и помоги мне поправить прическу, у той дряни руки из заднего места, ни черта не умеет. Может, хотя бы ты справишься?

И Лань Мончоу справилась. Гораздо лучше, чем она предполагала. Никто не желал служить злой стерве, как Сун Баочжай, поэтому Лань Мончоу стала единственной, кто могла днями напролет находиться рядом с ней.

В одни из холодных ночей Сун Баочжай особенно вымоталась, приняв за этот треклятый день больше четырнадцати мужчин. Лань Мончоу принесла ей чай и уже собиралась выйти, когда Сун Баочжай метнула в нее недовольный взгляд. Она сказала:

— Разве я разрешала тебе уходить? Останься.

Лань Мончоу заколебалась, но послушалась, осторожно приблизившись к красивой девушке в красном халате, который немного сполз с плеча, обнажив четкие ключицы и полную грудь.

— Сестрица Сун, тебе что-то нужно? Мне сделать тебе массаж? — мягко спросила она.

Сун Баочжай резко притянула ее к себе и, когда Лань Мончоу упала на подушки рядом, медленно положила голову ей на колени. От нее исходил легкий аромат цветочного вина.

— Как ты попала сюда? — неожиданно спросила она.

Лань Мончоу от удивления и смущения не могла найти себе места. Никогда прежде она не видела Баочжай такой... нежной. Ее усталый взгляд и томный голос, казалось, заставляли сердце Лань Мончоу беспокойно колотиться где-то в груди.

— Меня украли. — тихо ответила она, осмелившись коснуться ее черных, как ночное небо, волос. — Я вышла погулять и ушла далеко от дома, там меня и похитили.

— Ты видела того ублюдка?

— Нет, его лицо было скрыто. — подумав, она осторожно спросила: — А ты... а как ты попала сюда?

— Меня продал родной отец. — равнодушно бросила Сун Баочжай. — его старый член не переставал долбиться в мою мать, пока она не родила ему восьмерых детей. Я была самой младшей, — она поерзала на месте и прикрыла глаза. Ее голос стал сонным. — Денег не хватало даже на еду. Я постоянно голодала. Отец забирал деньги, с трудом заработанные моей матерью, и пускал на выпивку, а когда приходил домой пьяным, насиловал ее на наших глазах. Мой старший брат вырос таким же ублюдком. Мне говорили, что я самая красивая из сестер, и этот отброс пользовался моей беспомощностью и приставал ко мне. Однажды он собирался меня изнасиловать, а я взяла и убила его.

Душа Лань Мончоу ухнула куда-то вниз. Дрожащими пальцами она нежно проводила по глазам Сун Баочжай, по ее длинным черным ресницам и по родинке под левой бровью. Сун Баочжай лениво продолжала, наслаждаясь этими прикосновениями:

— Отец тогда очень сильно разозлился. Меня избили до полусмерти. Когда меня уводили, я узнала, что моя мать снова беременна и не выдержала. Я взяла нож и воткнула ей прямо в брюхо, обозвав грязной шлюхой. Ха-ха... Смешно, правда же? Я сама стала шлюхой. Грязной, сумасшедшей проституткой. Меня ненавидят все. Меня никогда не любили, тогда почему я должна любить их? Почему я должна терпеть кого-то, кто мне не нравится? Почему мне кто-то должен нравиться?

Лань Мончоу с трудом сдерживала рвущийся наружу горький плач. Она не могла принять то, что только что услышала. Ее старшая сестрица Сун, ее надежда, ее опора... когда-то была чистым, невинным ребенком, которого вынудили защищаться. Ребенком, который не видел счастья, не видел даже нормальной еды.

Одинокая слеза упала на щеку Сун Баочжай, когда Лань Мончоу заговорила тихим, сдавленным голосом:

— Я не ненавижу тебя, А-Чжай.

Сун Баочжай медленно открыла веки и посмотрела в ее светлые, по-детски невинные глаза, полные непролитых слез. Прерывая затянувшуюся паузу, она хрипло прошептала:

— Я знаю. — ее глаза вновь закрылись. — В этой жизни я люблю только тебя, Мончоу.

Сердце Лань Мончоу пропустило удар.

— Что? — спросила она, но ответа не последовало. Сун Баочжай заснула на ее коленях.

Дни в Рубиновом доме текли медленно. Лань Мончоу прислуживала Сун Баочжай уже год, и многие до сих пор не верили в то, что она смогла продержаться так долго. О нелегком нраве куртизанки по фамилии Сун знали все без исключения, но проверять ее на прочность осмеливались только новенькие, которых мадам Цзинь ставила к ней в услужение. Каждая уходила в слезах, с проклятиями и новыми шрамами на самолюбии. Только Лань Мончоу умудрялась находиться рядом с Сун Баочжай, как тень, которую не замечали, но без которой уже не представляли дня. Она поправляла подол, когда Сун Баочжай, увлекшись перепалкой с гостем, не замечала, что открылась нога. Она подкладывала подушку под поясницу, когда та после двойного заказа не могла разогнуться. Если говорить коротко, Лань Мончоу была единственным близким человеком для Сун Баочжай во всем Хуаюане.

В один из таких обычных дней некий господин Чэнь ушел далеко за полночь, оставив на простынях жирное пятно от соевого соуса и обещание прислать завтра отрез парчи. Сун Баочжай стояла у окна, кутаясь в халат, и смотрела, как его носилки качаются вниз по улице, точно похоронная процессия.

— Ну что? — Лань Мончоу бесшумно скользнула в комнату — босая, в простом белом платье и с мокрым полотенцем в руках. — Сильно он тебя?

— От него воняет чесноком и старческой мочой, — бросила Сун Баочжай, не оборачиваясь. — И он хотел, чтобы я сидела у него на коленях.

— Но ты же не сидела.

— Я сказала, что у меня лишай на заднице.

Лань Мончоу прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью. Сун Баочжай наконец повернулась — ее макияж размазался, делая взгляд еще более хищным, но Лань Мончоу уже подошла и начала осторожно стирать с ее лица румяна влажной тканью.

— Ты единственная, кто может сказать такое клиенту и не получить пощечину, — прошептала Лань Мончоу. — Потому что на следующий день он все равно вернется.

— Он возвращается не ко мне. К моему лицу.

Лань Мончоу растерянно похлопала длинными ресницами. Она спросила:

— А какая разница?

Сун Баочжай вдруг схватила ее за запястье. Так крепко, что побелели костяшки.

— Большая, Лань Мончоу. Когда я умру, лицо сгниет первым. А ты? Ты будешь стоять у моей могилы и плакать или уже найдешь себе новую «сестрицу Сун»?

Лань Мончоу не отняла руку. Даже не вздрогнула.

— Я буду стоять, — сказала она просто. — Но только очень-очень не скоро. Кто ж тебя похоронит раньше времени? Мадам Цзинь сама приползет с того света и вычтет из твоего погребального савана стоимость десяти ужинов.

Сун Баочжай сразу уловила шутливый тон в ее словах, хотя на деле они являлись правдой. Лань Мончоу часто так делала, когда ее что-то сильно расстраивало.

Она медленно отпустила ее, хмыкнула и отвернулась к окну.

— Свари мне рисовой каши. Без сахара.

— Без сахара — горькая же.

— Я и так горькая. Каша ничего не испортит.

Когда Лань Мончоу вышла, она все же положила в кастрюлю маленький кусочек сахарной патоки, отколотый от своего тайного запаса.

***

Вечер в Рубиновом доме начинался не с музыки и смеха, а с тяжелого запаха благовоний, густого, как пролитое вино. Красные фонари, развешанные вдоль резных террас, окрашивали лица обитательниц в багровые тона, превращая их в прекрасных и печальных призраков.

Мадам Цзинь медленно шла по коридору. Шорох ее тяжелых парчовых одежд заставлял младших учениц испуганно прижиматься к стенам.

— Баочжай еще не готова? — ее голос прозвучал низко, когда она остановилась у двери одних из самых роскошных покоев дома. — Юйтун и Сюанье давно ожидают в зале, куда это годится?

Служанка едва успела кивнуть, как дверь распахнулась.

Сун Баочжай стояла на пороге, поправляя тяжелую нефритовую шпильку в волосах. Ее красота была острой, как лезвие кинжала: идеально очерченные скулы, темные глаза и губы, застывшие в вечной презрительной усмешке. Она не ладила ни с кем — ни с гостями, которые платили целые состояния за вечер с ней, ни с другими девушками, считавшими ее «истинной красотой без сердца».

— Если вы пришли напомнить мне о цене моего времени, матушка, то не утруждайтесь, — равнодушно бросила Сун Баочжай, даже не взглянув на хозяйку. — Я знаю ее лучше вас.

Мадам Цзинь сузила глаза. Любую другую она бы велела выпороть за такие слова, но Сун Баочжай была одной из «троих столпов» Рубинового дома. За один день она получала больше серебра, чем двадцать девушек вместе взятые, а все потому, что ее тяжелый характер был частью легенды, которую покупали богатые чиновники.

— Сегодня прибудет офицер Вэй. Постарайся, чтобы твоя ядовитая натура не перевесила твое личико хотя бы до полуночи, — холодно ответила мадам Цзинь и, развернувшись, удалилась.

Сун Баочжай фыркнула и уже собиралась захлопнуть дверь, как в комнату, словно яркий солнечный луч, проскользнула невысокая фигура.

— А-Чжай, опять поссорилась с матушкой? Сестрица Цзинь расстроится, когда узнает. — Лань Мончоу, одетая в нежно-голубое платье, которое совсем не подходило к пышному стилю Рубинового дома, поставила на столик поднос с теплым чаем.

Сун Баочжай заметно расслабила плечи. В присутствии Лань Мончоу лед в ее глазах чуть подтаивал.

— Она видит во мне только шкатулку с драгоценностями, Мончоу. Почему я должна улыбаться ее кошельку? — проворчала Сун Баочжай, опускаясь на расшитые подушки.

Лань Мончоу улыбнулась. Ее скромный и веселый нрав были загадкой для всех в этом доме. В месте, полном интриг и зависти, Лань Мончоу умудрялась оставаться искренней. Она была единственной, кто не боялась тяжелого характера Сун Баочжай и видел за ее колкостями глубокую усталость.

— Потому что, если ты перестанешь улыбаться, она заставит тебя работать в прачечной, а твои нежные руки этого не вынесут, — шутливо сказала она и подошла к Сун Баочжай, чтобы расчесать ее длинные волосы. — Посмотри на себя, А-Чжай. Ты — одна из самых красивых женщин в Фансине. Даже если ты будешь просто молчать и презирать их, они все равно придут к тебе.

— Ты слишком добра к людям, — Сун Баочжай прикрыла глаза, наслаждаясь привычными движениями ласковых рук Лань Мончоу. — Помнишь, что я говорила при нашей первой встрече? Они — волки. И ты для них слишком легкая добыча.

Лань Мончоу тихо рассмеялась, застегивая на ее запястье браслет с рубинами.

— Пусть думают, что я добыча. Пока они смотрят на меня, они не видят, как ты прячешь нож под подушкой. Мы ведь договорились, правда? Ты — мой щит, а я — твое утешение.

Сун Баочжай перехватила руку Лань Мончоу и на мгновение прижала ее к своей щеке. Она редко позволяла слабости вырваться наружу, но в этот самый момент, казалось, ее душу сжимали в тисках огромные руки с длинными когтями, пытаясь разорвать на мелкие кусочки. Она не могла объяснить этот импульсивный порыв, но точно знала, что если бы не сделала этого, то сошла бы с ума от странного беспокойства, охватившего сердце.

— Если кто-то обидит тебя сегодня… если хотя бы один из этих жирных подонков посмеет сказать тебе грубое слово… — голос Сун Баочжай снова стал жестким.

— Я знаю, знаю, — Лань Мончоу спокойно поправила воротник на ее платье и, закончив, коснулась ее руки. — Идем. Мадам Цзинь уже приказала подать вино в главный зал. Сестрицы ждут нас.

Сун Баочжай встала, снова надевая на лицо маску холодного величия. Она вышла из комнаты первой, расправляя плечи. А следом за ней шла Лань Мончоу — единственная душа в этом алом омуте, ради которой Сун Баочжай была готова не только терпеть этот мир, но и сжечь его дотла, если потребуется.

Зал «Золотого Дракона» — сердце Рубинового дома — этим вечером тонул в роскоши, которая граничила с вульгарностью. Потолки, расписанные танцующими небесными девами, отражали блеск сотен свечей, а полы, устланные тяжелыми коврами, поглощали звуки шагов. Слышался лишь приглушенный звон чаш и голоса гостей.

Мадам Цзинь стояла на возвышении, сложив руки в широких рукавах темно-пурпурного платья. По обеим сторонам от нее расположились самые элитные куртизанки Рубинового дома — Цзинь и Инь. Цзинь Юйтун сидела, улыбаясь прохожим. Она была мягкой и теплой, как восковая свеча. Инь Сюанье же, напротив, — холодной и блестящей, как стекло масляной лампы. Среди них Сун Баочжай напоминала бумажный фонарь в темной ночи. Она была яркой и притягательной, но хватало лишь малейшего дуновения ветра, чтобы ее собственное пламя уничтожило ее, превратив в серый пепел.

Острый и холодный, как у ястреба, взгляд мадам Цзинь скользил по залу. Она видела все: и недопитое вино, и назревающую ссору в углу, и то, как нетерпеливо поглядывает на пустующее «место дракона» офицер Вэй. Тот был страшным человеком, и слухи о нем ходили не самые приятные. Но его интерес к Сун Баочжай был особенно известен всем обитателям цветочных домов. Девушки судачили, что весь этот праздник был посвящен не ему, а ей, как самому яркому пламени Рубинового дома.

— Начинайте музыку, — едва шевельнув губами, приказала хозяйка слуге. — И если Баочжай опоздает еще хоть на долю вдоха, я прикажу лишить ее завтрака на неделю.

Цзинь Юйтун рядом с ней осторожно шепнула:

— Матушка, будьте милосердны. В последнее время Баочжай не здорова, и вы знаете об этом.

— Небольшая простуда не дает ей право на отдых. Я привела эту дикарку на свой страх и риск, но мне еще повезло, что она оказалась немного послушной и за вкусную еду принимала даже самых раздражительных гостей.

Инь Сюанье тихо вмешалась:

— Ее судьба заслуживает вашей жалости, матушка. Тот господин даже не посмотрел на ее юный возраст и потребовал ее на ночь.

Мадам Цзинь глубоко вздохнула. Слова сестер смогли добраться до ее черствого сердца. Всего на мгновение в ее глазах вспыхнула искра жалости, которая также внезапно потухла. Она взяла их руки в свои и сказала:

— Вы все здесь мои дочери, из какой бы семьи вы ни были. Несмотря ни на что, я защищу вас — это останется неизменным. Но свой долг вы обязаны исполнять как положено. Вы обязаны мне жизнями за свое спасение, девочки мои.

Цзинь Юйтун взглянула на Инь Сюанье. На ее губах по-прежнему сияла легкая улыбка, но в зеленых глазах застыло недоверие. Инь Сюанье ответила ей кивком и отвернулась.

Женщина всегда будет расходным материалом — вот что действительно останется неизменным.

Музыка зазвучала внезапно — резкие, рвущие душу звуки пипы. И в этот момент на лестнице появилась прямая фигура.

Сун Баочжай спустилась по лестнице, словно оставляя за собой дорожку из огня. На ней было платье цвета запекшейся крови, расшитое черным жемчугом. Лицо, застывшее в маске ледяного безразличия, заставило зал на мгновение замолкнуть. Мужчины, привыкшие покупать ласку, внезапно почувствовали себя нищими перед этой женщиной, которая смотрела на них так, словно они были лишь грязью на ее туфлях.

— Господин Вэй, — она не поклонилась, лишь слегка склонила голову. — Говорят, вы проделали долгий путь, чтобы увидеть меня. Надеюсь, ваши ожидания были скромными, иначе разочарование будет горьким.

Офицер Вэй усмехнулся, его глаза хищно блеснули.

— Твой язык так же остер, как и слухи о нем, Баочжай. Подойди. Налей мне вина.

Сун Баочжай медленно подошла к его столу. В воздухе отчетливо пахло опасностью. Она взяла кувшин, и тонкая струйка вина полилась в чашу. Когда офицер попытался накрыть ее руку своей, грубой и мозолистой, Сун Баочжай едва заметным, но молниеносным движением отстранилась.

— Мои руки предназначены для искусства, господин, а не для того, чтобы греть чью-то ладонь, — бросила она, и по залу пронесся испуганный шепот. Мадам Цзинь сжала веер так сильно, что костяшки ее пальцев побелели.

Офицер Вэй медленно поднялся, его лицо потемнело. Воздух в зале стал тяжелым, предвещая бурю. Но прежде чем он успел открыть рот, между ними, словно всполох весеннего ветра, возникла Лань Мончоу. Она несла поднос с редкими засахаренными фруктами. Ее лимонно-желтое платье и легкая, почти детская улыбка казались здесь совершенно неуместными, но именно они разрядили обстановку.

— О, мой господин! — пропела Лань Мончоу. Ее голос был полон притворного восхищения, которое, тем не менее, звучало очень искренне. — Не гневайтесь на мою сестру. Она сегодня не в духе, потому что любимая птица в ее саду отказалась петь на рассвете. Попробуйте этот засахаренный кумкват, его привезли прямо из южных земель Синьфу для вашего визита!

Она так ловко подсунула блюдо под самый нос офицера, что тот невольно отшатнулся. Лань Мончоу защебетала, рассказывая какую-то смешную историю о поваре и пропавшей утке, активно махая руками и мягко оттесняя Сун Баочжай в сторону.

Офицер Вэй, ошеломленный таким напором жизнерадостности, на мгновение растерялся. Его гнев, не найдя сопротивления, начал рассеиваться. Он фыркнул, глядя на маленькую, веселую девушку, которая так искренне радовалась его присутствию.

— Ты слишком шустрая, малютка, — проворчал он, забирая кумкват. — Иди, танцуй. А ты, Баочжай… сиди и молчи, раз природа не подарила тебе мягкий характер.

Сун Баочжай метнула в Лань Мончоу яростный взгляд, но та лишь незаметно подмигнула ей, прежде чем выпорхнуть в центр зала под звуки флейты.