Песня лунного рассвета

— Чуть не подпалил безродную мышь. Красиво бы вышло.

Каэла Ринн медленно опустила руку. Её взгляд на долю секунды встретился с моим. В нём было короткое удивление и явное одобрение. Она едва заметно кивнула мне, после чего резко развернулась к парням.

— Замечание, — чётко сказала она виновнику. — Потеря контроля в общем строю. Запишется в рейтинг.

Потом её глаза остановились на ухмыляющемся друге.

— А ты отправляешься на неделю дежурить в столовую. Чтобы впредь не сбивал магию других студентов слишком длинным языком.

Ухмылка мгновенно сошла с его лица.

Я спрятала дрожащие пальцы в рукава. Огонь внутри бился слишком сильно. Пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы вернуть его на место.

К концу занятия несколько человек уже сидели на земле, бледные от перенапряжения. Двое получили замечания за то, что их потоки почти задели соседей. Я чувствовала усталость в руках и лёгкую дрожь внутри.

В столовой за обедом Эдрик всё ещё потряхивал кистями.

— Это было ужасно. Мой воздух всё время норовил улететь к кому-нибудь другому.

— Зато ты не сбил никого с ног, — заметила Мира. — Уже прогресс.

Селина некоторое время молчала, глядя в свою тарелку. Потом всё-таки подняла глаза и тихим, но отчётливым голосом сказала:

— Меня почти задело. Там, во дворе. У одного парня сорвался огонь, и вспышка шла прямо в меня. Я даже моргнуть не успела. А Элара… она её погасила. Прямо в воздухе. Так быстро, что почти никто не заметил.

Эдрик округлил глаза. Мира медленно положила ложку. Близнецы переглянулись. Томас, который обычно молчит как скала, вдруг коротко хмыкнул.

Мне стало очень неудобно. Слишком много внимания.

— Я ничего особенного не сделала, — быстро сказала я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Просто успела среагировать. Всё.

Селина покачала головой, но спорить не стала:

— Это невероятно и … спасибо.

Дальше разговор свернул в привычное направление, в обсуждение заданий, того что ждет на следующих занятиях.

Я слушала их и понимала: общие занятия будут самыми тяжёлыми именно потому, что здесь нельзя спрятаться в своём аффинитете. Приходится существовать рядом с чужими силами и не терять себя.

После обеда потоки разделялись.

Огненных повели в зал с усиленными каменными стенами и потолками, покрытыми охлаждающими рунами. Преподавателем огня оказался магистр Дарион Хейл — высокий мужчина с короткой бородой и руками, покрытыми старыми мелкими ожогами. Голос у него был низкий, чуть хриплый.

Я слышала о нём ещё до занятия. Говорили, что когда-то Хейл был одним из самых сильных боевых магов огня в своём выпуске. Во время пограничного конфликта его группа попала в засаду. Он удерживал стену пламени почти два часа, пока остальных вытаскивали. Когда всё закончилось, у него почти не осталось голоса, а на руках — живого места. С тех пор он почти не поднимал поток выше учебного уровня и предпочитал учить других.

— Огонь любит эмоции, — сказал он без предисловий. — Злость, страх, радость, даже скука. Ваша задача — сделать так, чтобы он слушал не эмоцию, а приказ. Сегодня работаем на отделение чувства от потока.

Он не был жестоким, но и тёплым его назвать было нельзя. Когда кто-то из студентов вспыхивал слишком сильно, Хейл просто гасил пламя точным жестом и говорил:

— Ещё раз. И без истерики.

Я справилась лучше многих, но все равно не идеально. Годы сдерживания огня в кузнице дали о себе знать. Но когда Хейл подошёл ближе и тихо сказал: «У тебя хороший контроль, но ты держишь огонь как врага. Попробуй отнестись к нему как к инструменту», — внутри что-то неприятно кольнуло. Он был прав.

Земляные занимались в соседнем зале с низким потолком и полом из утрамбованной глины. По рассказу Миры и Томаса за ужином, их преподаватель — пожилой магистр с тихим голосом и вечно полуприкрытыми глазами — был спокойным до сонливости. Он почти не повышал тон и требовал прежде всего устойчивости. Студенты подолгу стояли на одном месте, вдавливая в пол ладони или собирая из грунта тяжёлые формы, пока земля не начинала слушаться без трещин и лишних вибраций. Кто торопился — получал лишь короткое: «Ещё раз. Медленнее».

Воздушные, по словам Эдрика, попали к женщине с резким характером и короткой серебристой стрижкой. Она заставляла их ловить собственный поток в движении: бегать, резко останавливаться, менять направление, одновременно удерживая воздух между ладонями. Ветер всё время норовил сорваться, и зал постоянно оглашался хлопками и чужими ругательствами.

Водные работали у учебного пруда за восточным корпусом. Вода там была магически успокоенной, почти неподвижной. Их заставляли поднимать тонкие столбы, создавать сферы и проводить потоки по сложным траекториям, не поднимая брызг.

А свет и тень занимались в одном зале — тёмном, с высокими зеркалами вдоль стен и приглушёнными рунами на потолке. Их было мало, поэтому разделять не стали. Световые учились собирать чистые вспышки и удерживать мягкое сияние, не ослепляя остальных. Носители тени — редкие и почти всегда тихие — работали с полумраком: сгущали его, делали менее заметными контуры, учили тень «прилипать» к поверхностям. Зеркала отражали и свет, и чужие силуэты, поэтому ошибаться было особенно обидно.

А вечером нас ждал Кайден.

Малый зал третьего корпуса был тихим и почти пустым. Только семь человек и он. Кайден стоял в центре, без плаща, в простой тренировочной форме. Выглядел он моложе и как-то… обычнее. Не как сын главы совета. Просто как человек, который собирается работать.

— Сегодня без оценок и без рейтингов, — сказал он. — Только тренировки. Я буду говорить вещи, которые на общих занятиях обычно не произносят. Слушайте внимательно.

Он начал с основного.

— Первый опасный момент для всех новичков — откат. Когда вы слишком резко обрываете поток, сила бьёт внутрь. Особенно сильно это бьёт огонь и свет. Поэтому никогда не гасите резко, если поток уже разогнался. Сначала снижайте плотность, потом объём, и только потом отпускайте.

Он показал на себе. Над ладонью возник тонкий световой поток, потом рядом с ним — едва заметная водяная плёнка. Свет не вспыхнул и не погас резко. Он медленно сжался, вода приняла остаточную энергию, и всё исчезло без вспышки.

— Вот так. Красиво не обязательно. Безопасно — обязательно.

Потом он подошёл к каждому.

К Эдрику:

— Воздух срывается, когда ты начинаешь думать «лишь бы не сорвался». Перестань уговаривать его. Дай короткую команду и отпусти контроль на полсекунды. Он сам стабилизируется, если ты не паникуешь.

Эдрик попробовал. Ветер сначала дёрнулся, потом вдруг выровнялся.

К близнецам:

— Вы работаете всегда вместе и слишком синхронно. Это сила, но на рейтинге вас могут развести. Учитесь держать поток в одиночку. Хотя бы десять минут в день.

К Селине:

— Твой свет чистый, но слишком чувствительный. Когда нервничаешь — представляй, что сидишь на берегу озера и смотришь на отражение в воде. Свет любит спокойные поверхности.

К Томасу и Мире:

— Земля тяжёлая. Не пытайтесь её ускорять. Лучше сделайте плотнее. На защите это работает лучше, чем любые быстрые всплески.

А когда подошёл ко мне, остановился чуть дольше.

— Ты держишь огонь слишком глубоко. Это безопасно, но на рейтинге тебя будут проверять на скорость реакции. Научись поднимать его быстрее, не теряя контроля. Вот упражнение…

Он объяснил просто и точно: представить, что огонь — это не пламя, а раскалённый металл в кузне. Его не нужно зажигать каждый раз с нуля. Он уже горячий. Уже готов. Нужно только придать форму. Взять то, что уже есть внутри, и вывести наружу аккуратно, как клещами берут заготовку.

Я закрыла глаза на секунду. Вспомнила отцовский горн. Запах раскалённого железа. Тяжёлые щипцы. Металл, который светится ровным оранжевым светом и ждёт. Я выдохнула и подняла поток.

И в этот момент внутри груди на долю секунды отозвалось что-то ещё. Тонкое. Звучащее. Будто струна дрогнула. Я испугалась и сразу заглушила ощущение.

Шар собрался быстрее обычного. Не вспышкой, а именно так — будто я просто вынула уже готовое и держала. Ровный. Горячий. Послушный.

Кайден кивнул.

— Хорошо. Ещё раз. И запомни это ощущение. Теория, которую вам дают на лекциях, часто звучит сложно, потому что её пишут люди, которые уже всё умеют. А на практике почти всегда есть короткий путь. Я буду показывать эти пути. Но только здесь. На общих занятиях делайте вид, что ничего такого не знаете.

Эдрик тихо выдохнул:

— Это… правда сильно отличается от того, что было утром.

Кайден почти улыбнулся. Почти. Уголок рта дрогнул и сразу вернулся на место, будто улыбка была чем-то запретным.

— Утром вас учат выживать в системе. Здесь я учу вас не сломаться об эту систему. Разница существенная.

Я смотрела на него внимательнее, чем следовало.

Он говорил просто. Без высокомерия. Без привычки аристократов растягивать слова. Когда объяснял, чуть жестикулировал одной рукой — коротко, точно, будто сам ковал фразы. На запястье у него был старый тонкий шрам, который не прятал косметикой и не маскировал магией. Волосы чуть падали на лоб, и он не поправлял их каждые две секунды. А эта спрятанная улыбка… Она появлялась редко и сразу пряталась, будто он не имел права показывать, что ему действительно интересно.

Ещё я заметила другое. Пока он говорил, воздух в зале становился чуть ровнее. Свет — спокойнее. Мой огонь, который весь день бился и требовал выхода, рядом с ним вдруг залегал тише. Будто буря внезапно оказалась за толстым стеклом — всё ещё живая, но больше не способная достать.

Мы проработали почти полтора часа. К концу занятия даже Томас выглядел чуть менее каменным, а Селина перестала прятать руки. Я чувствовала усталость, но странную, правильную — такую, после которой хочется вернуться и попробовать ещё раз.

Когда Кайден отпустил группу, он задержался на мгновение рядом со мной.

— В библиотеке на втором этаже есть раздел по контролю эмоциональных аффинитетов. Третий стеллаж слева. Там есть одна старая тетрадь без названия. Она поможет тебе.

Я подняла глаза. Он уже смотрел в сторону выхода.

— Спокойной ночи, — коротко сказал он и ушёл.

Я осталась стоять ещё несколько секунд, а потом вернулась в комнату и долго сидела на полу, прижав ладони к холодному камню. Руки всё ещё горели от, кажется, бесконечного круга зажги-держи-контролируй-потуши-зажги. Но внутри было тихо. Огонь лежал спокойно, будто тоже слушал. Пришло осознание, что в Академии действительно можно не только выживать. Можно учиться. И, кажется, можно даже начать замечать людей, которых раньше предпочла бы обходить стороной.

Месяц назад я думала, что самое сложное в Академии – это магия.

Глава 6. Тонкий яд

Прошел почти месяц с начала обучения.

За это время Академия перестала казаться чужим сверкающим миром и стала местом с четким распорядком, запахами и правилами, которые уже почти не нужно было читать на стенах. Утро начиналось с колокола, теория – с сухого голоса магистра Восса, общие практики – с коротких резких команд Каэлы Ринн. Потом разделение по аффинитетам, ужин, вечерние занятия с Кайденом и короткие часы в библиотеке, прежде чем тело окончательно отказывалось слушаться.

Я привыкла вставать до рассвета. Привыкла к форме, которая сначала казалась чужой. Привыкла держать огонь настолько глубоко, что иногда забывала, каково это – просто позволить ему дышать. Привыкла к тому, что каждые две недели нас ждут контрольные на рейтинг внутри ранга «Миг», и что одно неудачное удержание потока может отбросить назад сильнее, чем месяц усердной работы.

Привыкла и к другому.

К взглядам.

К шепоту за спиной.

К тому, что провинциалов здесь не просто замечали – их отмечали.

Первые стычки начались тихо.

На второй неделе у меня из шкафчика пропал учебный свиток по теории потоков. Вместо него лежал другой – с аккуратно переписанными, но намеренно искаженными формулами. Если бы я использовала его на практике, щит сложился бы внутрь. Я заметила подмену только потому, что бумага была слишком гладкой и дорогой для тех черновиков, которыми я обычно пользовалась. Кайден, увидев свиток у меня в руках вечером, только коротко спросил:

– Это не твое.

– Нет.

Он не спрашивал откуда. Не спрашивал кто. Просто поднял свободную ладонь. Тонкий, точный язык чистого света коснулся края пергамента. Бумага вспыхнула ровным белым пламенем без дыма и осыпалась мелким пеплом на каменный пол за несколько секунд. Запах гари стоял короткий, почти стерильный.

– В следующий раз сразу неси мне или выкидывай, – сказал он спокойно, но в голосе была слышна сталь. – Не носи весь день с собой.

Я кивнула. И с этого утра начала проверять шкафчик дважды: перед занятиями и сразу после.

Через несколько дней «случайно» перепутали расписание. Мне принесли записку, почерк официальный, сухой, почти канцелярский. «Общие практические перенесены. Дальний зал за оранжереей. Явка обязательна».

Дорога занимает почти четверть часа. Я пришла вовремя. Двор за старой оранжереей встречает меня мертвой тишиной. Никаких студентов. Никаких преподавателей. Только закрытые двери обветшалого корпуса, влажная земля под ногами и запах прелых листьев. Я стою посреди пустого пространства и чувствую, как внутри медленно, тяжело поднимается холодное понимание. Меня провели.

Я разворачиваюсь и почти бегу обратно.

Когда влетаю в основной тренировочный двор, занятие уже идет полным ходом. Все на местах. Потоки подняты. Воздух дрожит от чужой магии. Каэла Ринн стоит спиной, но оборачивается на звук моих шагов. Взгляд у нее сухой, короткий, оценивающий.

– Опоздание. Замечание.

Я останавливаюсь на самом краю строя. Грудь тяжело вздымается. Объяснять при всех – значит дать еще один повод для шепота. Поэтому молчу и держу спину прямо.

После занятия я дождалась, пока двор почти опустеет, и подошла к Каэле. Положила записку на край ее стола. Говорила коротко, без жалоб – только то, что произошло.

Каэла взяла бумагу, развернула одной рукой и медленно прочитала. Брови чуть сдвинулись. Потом она подняла на меня взгляд – прямой, тяжелый, без привычной сухости.

– Замечание снимаю, – сказала она ровно. – Но время занятия ты потеряла. За это будет двойная отработка. Завтра после основных практик останешься на час. Без обсуждений.

Я кивнула.

Каэла еще секунду смотрела на меня, потом добавила тише, почти без своего обычного металлического тона:

– В следующий раз, даже если записка выглядит идеально, проверяй. Спроси у кого-нибудь из группы. Посмотри на общий стенд. Доверяй в первую очередь себе, а не бумажке, которую тебе всучили в руки. Здесь слишком много людей, которым выгодно, чтобы ты опоздала, ошиблась или выглядела глупо. Не давай им этой возможности.

Она отложила фальшивую записку в сторону и уже другим, более жестким голосом продолжила:

– С этого дня любые изменения расписания будут вывешиваться только на специальном стенде у входа в главный учебный корпус. Доступ к нему – исключительно у преподавателей. Кто попытается что-то туда добавить без права – получит уже не замечание.

Каэла коротко кивнула, показывая, что разговор окончен, и развернулась к своим записям. Но перед тем как я отошла, бросила еще одну фразу, не поднимая головы:

– И еще, Вейн. Ты правильно сделала, что пришла и сказала. Многие предпочитают молчать. Не становись одной из них.

Мелочи копились.

Кто-то «нечаянно» задевал плечом в узком коридоре. Кто-то оставлял на парте учебник с вырванными страницами именно в том разделе, который должны были разбирать. Однажды на занятии по рунам мне подсунули чернила, которые через пару минут начинали расползаться по пергаменту уродливыми кляксами. Я заметила вовремя и сменила перо, но несколько человек уже успели тихо фыркнуть.

Мира однажды обнаружила, что ее учебный камень для практики превратился в рыхлую серую крошку. Кто-то обработал его ослабляющим составом – аккуратно, без следов, так что утром камень просто рассыпался в руках, будто его месяцами держали в сырости. Она стояла посреди зала и молча смотрела на пыль на ладонях, пока преподаватель не подошел и не сказал короткое «Замените». Никто не признался. Никто даже не улыбнулся слишком явно. Просто несколько человек из богатых домов чуть дольше обычного переглянулись.

Эдрику «случайно» подлили в воду на обеде что-то бесцветное и почти безвкусное. Через четверть часа воздух вокруг него стал тяжелым, вязким, непослушным. Каждый поток, который он пытался собрать, расползался, как мокрая тряпка. Он просидел два часа, бледный и злой, пока действие не прошло. За соседним столом кто-то тихо заметил: «Бедный мельник. Даже ветер от него отворачивается».

Селину в столовой громко спросили, не из служанок ли она, раз так тихо просит добавки. Ей несколько раз подкладывали на парту чужие исписанные черновики с пометкой «для тех, кому трудно успевать». А однажды утром она обнаружила, что кто-то очень аккуратно высыпал в ее чернильницу мелкий песок – ровно столько, чтобы перо постоянно царапало и оставляло кляксы.

Томаса недолюбливали за другое. Он почти не разговаривал и смотрел слишком прямо – без положенной провинциалам почтительности, без отведенных глаз. Это раздражало сильнее любой дерзости. Иногда на его месте оказывался чужой плащ или сумка, и приходилось тратить время, чтобы найти свои вещи. В узких проходах между стеллажами библиотеки его нарочно задевали плечом, а потом громко и сладко извинялись, будто случайно задели что-то тяжелое и неудобное. На практике по земле кто-то несколько раз подряд оставлял рядом с его кругом мелкие камешки, которые при работе с грунтом предательски попадали под ладонь и сбивали плотность. Томас никогда не отвечал. Только продолжал идти своим тяжелым ровным шагом.

Однажды кто-то громко сказал ему вслед:

– Камень с каменоломни. Даже говорить не научили.

Провинциалов здесь не били открыто. Их медленно, методично ставили на место.

А потом появилась Вивиенна Астория.

Я узнала ее сразу – ту самую рыжеволосую девушку из кареты на дороге к столице. Высокая, с волосами цвета осенней листвы, которые она носила либо в идеальной высокой прическе, либо свободно распущенными, чтобы они ловили свет. Солнечные веснушки на бледной коже. Янтарные глаза. Голос, который мог разрезать воздух, даже когда она говорила тихо.

Она никогда не оскорбляла прямо.

Только улыбалась уголком губ и роняла фразы так, чтобы слышали все вокруг.

Впервые она обратилась ко мне в коридоре после теории.

– Вейн, – произнесла она слегка удивленно, будто только что вспомнила имя. – Интересно, как долго продлится этот эксперимент Совета? Тебе, как подопытной, не рассказывали?

Несколько человек рядом тихо засмеялись. Я шла дальше, не отвечая. Огонь внутри шевельнулся – горячий, обидчивый. Я загнала его обратно.

Через день в столовой Вивиенна села за соседний стол и, глядя прямо на меня, довольно громко заметила:

– Осторожнее с супом, Вейн. Вдруг он решит, что ты слишком горячая, и вскипит.

Несколько человек фыркнули. Кто-то из ее компании даже прикрыл рот ладонью, изображая сдержанный смех.

Я спокойно подняла глаза.

– Спасибо за заботу. Но мой суп пока вежливее некоторых людей.

Тишина на секунду повисла. Потом кто-то в дальнем конце стола тихо, но отчетливо засмеялся. Вивиенна приподняла бровь. Уголки ее губ дрогнули – то ли от раздражения, то ли от чего-то похожего на интерес.

Кайден не был рядом в столовой и не ходил по коридорам первокурсников без нужды. Но свет у него был слишком чувствительным, а вода слишком хорошо отражала чужие эмоции. Он начинал замечать закономерности раньше, чем кто-либо успевал рассказать ему о происходящем.

Замечал, как Селина стала еще тише обычного после определенных занятий. Как Мира иногда приходила на вечерние тренировки с плотно сжатыми губами. Как Эдрик внезапно терял свой обычный легкий тон и надолго замолкал. Как Томас хмурился сильнее, чем обычно.

Мы заканчивали дополнительную тренировку, когда он вдруг сказал:

– Они ждут реакции.

– А мы ждем, когда у них закончится фантазия.

Он рассмеялся – низко и неожиданно тепло.

– Это может занять годы.

Я пожала плечами и продолжила собирать учебный шар. Но внутри все равно оставался неприятный осадок.

Вивиенна не останавливалась.

Она никогда не действовала в одиночку. Вокруг нее постоянно крутилась небольшая свита – сыновья и дочери средних и крупных домов, которые смеялись над ее шутками чуть громче, чем следовало, и смотрели на провинциалов чуть дольше, чем позволяла вежливость. Она умела говорить так, что формально придраться было невозможно. «Случайные» вопросы о том, как живется в казенной форме. Замечания о том, что некоторые люди «слишком стараются, будто от этого зависит их будущее». Улыбки, когда кто-то из нашей группы ошибался на общей практике.

Однажды на занятии по теории она «случайно» громко спросила у соседки, правда ли, что в некоторых деревнях до сих пор учат магии по обгоревшим свиткам. Соседка хихикнула. Несколько взглядов скользнули в мою сторону. Я продолжала писать и не подняла головы.

В другой раз после практики по огню кто-то подменил мне учебный кристалл для стабилизации потока. Кристалл оказался с трещиной. Когда я начала работу, он резко лопнул, осыпав ладонь мелкими острыми осколками. Кровь выступила сразу. Хейл подошел, коротко осмотрел руку и бросил:

– Замечание за неосторожность. В следующий раз проверяйте инвентарь.

Я молча кивнула. Кровь жгла сильнее, чем следовало. Огонь внутри рвался наружу от боли и унижения. Пришлось уйти в пустой коридор и долго дышать, пока дрожь не отпустила.

Вечером того же дня Кайден увидел повязку сразу, я только переступила порог малого зала, а его взгляд уже остановился на моей ладони.

Он стоял у окна, разбирая учебные кристаллы для вечерней тренировки, и на секунду замер. Свет в зале чуть дрогнул – едва заметно, но я уже научилась чувствовать, когда его аффинитет реагирует раньше, чем он сам.

– Руку, – коротко сказал он.

Я протянула ладонь. Он размотал повязку осторожно, почти профессионально. На коже остались тонкие красные царапины и один более глубокий порез, который я уже успела обработать. Кровь давно остановилась, но следы были свежими.

Кайден молчал дольше, чем обычно. Пальцы на мгновение сжались на краю бинта так, что побелели костяшки. Потом он выдохнул через нос – медленно, контролируемо – и снова заговорил уже спокойным голосом:

– Кто?

– Не знаю, – честно ответила я. – Кристалл был в общей связке. Я проверила его перед занятием… но трещину было почти не видно.

Он кивнул, будто ожидал именно этого ответа. Аккуратно наложил чистую повязку сам, хотя я уже могла сделать это самостоятельно. Движения были точными, чуть жесткими.

– Будете брать инвентарь, только подготовленный мной, – сказал он наконец. – Пока не разберемся. Общие связки больше не трогать.

Я хотела возразить, что это привлечет еще больше внимания, но он поднял глаза. В серых зрачках было то самое выражение, которое появлялось редко: не холодная сдержанность наставника, а что-то более жесткое и личное.

– Это не обсуждается, Элара.

Он редко называл меня по имени. Обычно – «Вейн». Сейчас имя прозвучало тихо и твердо, а сердце сделало кувырок.

Я кивнула.

Кайден еще раз взглянул на повязку, потом отступил на шаг и отвернулся к столу с кристаллами. Плечи у него оставались напряженными еще несколько минут. Свет в зале стал ровнее обычного – слишком ровным, будто он специально удерживал аффинитет под более жестким контролем, чем требовалось.

Только когда мы начали тренировку, он снова заговорил обычным тоном. Но я уже успела заметить: инцидент с кристаллом задел его сильнее, чем он хотел показать.

Атмосфера накалялась постепенно, как вода, которую медленно доводят до кипения. Провинциалы начали держаться ближе друг к другу. Мы стали садиться за один стол. Ходить на занятия маленькой группой. Проверять вещи друг друга. Это не спасало полностью, но делало воздух чуть менее ядовитым.

Вивиенна однажды это заметила.

– Смотрите, – произнесла она с легкой улыбкой, когда мы проходили мимо. – У нас тут уже целый кружок взаимопомощи. Как трогательно.

Я остановилась. Посмотрела на нее прямо.

– Взаимопомощь – это когда люди не боятся стоять рядом, – сказала я спокойно. – Вам, наверное, сложно понять.

На секунду в янтарных глазах вспыхнуло что-то острое. Потом Вивиенна улыбнулась шире.

– Еще увидимся, Вейн.

И прошла мимо, оставляя за собой легкий запах дорогих духов и ощущение, будто воздух стал холоднее.

Вечером, когда группа уже разошлась, а я задержалась собрать кристаллы, Кайден вдруг сказал: