Песня лунного рассвета

Потом увидела Миру.

Она стояла чуть в стороне, с той же тяжелой темной косой, и пыталась удержать сразу две большие сумки и сверток с книгами. Одна из сумок предательски сползала с плеча. Мира резко дернула ее обратно – и в этот момент из свертка выпала тонкая тетрадь. Ветер (совсем легкий, но здесь даже ветер казался магическим) подхватил несколько листов и понес их прямо к луже.

Я среагировала быстрее, чем успела подумать.

Тонкая струйка контролируемого тепла – едва заметная – коснулась мокрых листьев и мгновенно высушила их, не опалив. Я поймала тетрадь и протянула Мире.

– Держи. Кажется, она решила устроить побег.

Мира посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом на тетрадь. Потом снова на меня.

– Ты… с испытаний? Та, с огнем?

– Элара, – кивнула я. – А ты Мира. Земля. Я запомнила.

Она неловко улыбнулась и поправила сумку.

– Спасибо. Правда. Я уже думала, что сегодня точно все испорчу.

– Не испортишь, – сказала я просто. – Ты здесь. Значит, уже нет.

Мы пошли к восточному крылу вместе. Общежитие оказалось длинным светлым зданием с высокими окнами и узкими коридорами. Смотрительница – женщина лет пятидесяти с жестким лицом и ключами на поясе – выдала нам ключи и коротко объяснила правила: тишина после десятого удара колокола, никаких открытых очагов в комнатах, за порчу имущества отвечаете сами.

Комната четырнадцать была маленькой, но чистой. Одна кровать у стены, узкий стол, шкаф, окно с видом на серебристые розы. Я поставила сумки на пол и впервые за весь день позволила себе сесть. Ноги гудели. В груди было странное двойственное чувство: восторг от красоты вокруг – и холод, который шел не от воздуха, а от чужих взглядов.

Мира получила комнату через две двери. Через полчаса она снова появилась на пороге – уже без сумок, но с слегка растерянным видом.

– У меня… окно не открывается, – призналась она. – А там слишком душно. Я пробовала землей поддеть раму, но боюсь сломать.

Я подошла. Рама действительно заела. Старое дерево, чуть разбухшее от влажности. Я положила ладонь на стык и очень осторожно направила тепло – ровно столько, чтобы дерево чуть подсохло и сжалось. Через минуту рама поддалась.

Мира выдохнула с облегчением.

– Ты опять… вот так просто?

– Привычка, – пожала я плечами. – В кузнице, если что-то заедает, сначала думаешь, как не сломать.

Она тихо рассмеялась. Звук получился неожиданно теплым.

– Тогда хорошо, что ты здесь. А то я бы точно что-нибудь уничтожила в первый же день.

Мы стояли у открытого окна и смотрели на сады. Где-то внизу снова слышался смех – высокий, звонкий, чуть снисходительный. Я узнала тот самый тон, которым раньше говорили о «выскочках».

Огонь внутри шевельнулся.

Я снова загнала его глубже.

Пусть смеются. Пусть шепчутся. Я все равно здесь. С письмом о зачислении. С двумя сумками. И с огнем, который наконец научился ждать.

А еще – с людьми, которым тоже было страшно. И которым я уже успела помочь. И с теплом тех четырех дней в телеге, которое теперь можно было носить внутри, как маленький надежный уголек. Это, пожалуй, было самым важным.

Первый день в Академии оказался днем всеобщего прибытия. До самого вечера во дворах и коридорах не утихал шум: скрипели колеса карет, хлопали дверцы сундуков, кто-то громко звал слуг, кто-то спорил из-за комнат. Восточное крыло постепенно заполнялось голосами, шагами и запахами чужой дорогой одежды. К шестому удару колокола смотрительница прошлась по коридору и объявила, что ужин для первокурсников начинается через четверть часа.

Мира появилась у моей двери почти сразу. Она уже переоделась в выданную форму – темно-синий плащ с серебристой отделкой, который сидел на ней немного мешковато.

– Пойдем вместе? – спросила она. – А то я боюсь потеряться и случайно сесть не за тот стол.

– Конечно, – кивнула я.

Мы спустились на первый этаж и почти сразу заметили Эдрика. Он стоял посреди широкого холла, держа в руках лист бумаги, и растерянно крутил головой, будто пытался найти несуществующий указатель. Когда увидел нас, его лицо осветилось настоящей, широкой улыбкой.

– Вы тоже сюда? – выдохнул он с таким облегчением, будто мы спасли его от неминуемой гибели. – Я уже третий раз прохожу мимо этой колонны и все никак не пойму, куда идти.

– В столовую, – сказала Мира. – Идем с нами.

Эдрик оказался совсем другим, когда перестал нервничать. Разговорчивым, слегка неуклюжим и неожиданно веселым. По дороге он умудрился дважды запнуться о собственные ноги, каждый раз смеясь над собой громче, чем мы.

– Воздух у меня послушный только тогда, когда я сам не думаю о нем, – признался он. – Стоит начать волноваться – и все, поток разлетается в разные стороны. На испытаниях я чуть табличку не снес.

– Зато во второй попытке собрал, – напомнила я.

Он гордо выпятил грудь.

– Еще бы. Я же готовился. Ну… почти.

Столовая оказалась огромным залом с высокими окнами и длинными деревянными столами. Воздух пах свежим хлебом, тушеными овощами и чем-то сладким – кажется, яблочным пирогом. Мы заняли места в дальнем конце, подальше от самых шумных компаний.

Пока ели, разговор шел легко. Мира рассказала, что выросла в небольшой деревне за Каменным Бродом, где ее мать держала огород, а отец работал каменотесом. Земля слушалась ее с детства – камни сами ложились ровнее, если она рядом. Эдрик оказался сыном деревенского мельника. Ветер крутил крылья мельницы лучше, когда он был дома, и отец до последнего не хотел отпускать его в академию, боясь, что сын «улетит слишком высоко».

Я коротко рассказала о кузнице, о Серых Хребтах и о том, как училась держать огонь, чтобы он не сжигал все подряд. Они слушали внимательно, без снисхождения.

Где-то посередине зала раздался звонкий голос:

– …конечно, уровень сразу упадет. Что вы хотите? Когда берут всех подряд, приходится потом еще и кормить их за казенный счет…

Смешки. Еще несколько язвительных замечаний о «провинциальном уровне» и «экспериментах Совета». Фразы были нарочито общими – никто не смотрел прямо на нас. Но смысл был прозрачен, как родниковая вода.

Мира сначала напряглась. Эдрик тоже. А потом я тихо фыркнула. И они оба вдруг тоже тихо, почти беззвучно рассмеялись. Смех получился короткий, но настоящий. Глупость ситуации вдруг стала настолько очевидной, что злиться было просто невозможно.

– Пусть говорят, – прошептала Мира, наклоняясь ближе. – Главное, что мы уже здесь. А вот они все еще не придумали, как с этим жить.

После ужина старшие студенты начали раздавать листы с расписанием. Я развернула свой и сразу выдохнула с облегчением. Основные общие предметы – история магии, руны, теория потоков, основы защиты – стояли у всех аффинитетов одинаково. Только после полудня начиналось разделение: огонь, земля, воздух, вода и редкие направления уходили каждый в свой зал.

– Значит, еще целых полдня будем вместе, – радостно сказал Эдрик. – Это хорошо. А то я уже успел привыкнуть, что вы меня спасаете от потери в коридорах.

Мира улыбнулась.

– Придется спасать и дальше. Хотя бы до конца первой недели.

Я смотрела на расписание и чувствовала, как внутри медленно разгорается совсем другой огонь – не боевой и не злой. Теплый. Упрямый. Тот самый, который помогает держаться.

Первый день заканчивался. А впереди была целая академия.

Глава 3. Свет и вода

Кайден.

Меня снова отправили на открытые испытания.

Пятые за последние полтора года. Совет и преподавательский состав считали это почти обязанностью для тех, кто учился слишком хорошо. «Лучшие студенты должны видеть, откуда приходят новые», – говорили они. На деле же брали не только за оценки. Преподаватели давно заметили во мне то, что сами называли «обостренным чувством справедливости» и «избыточной добротой». Я не умел проходить мимо, когда кого-то незаслуженно давили. А на открытых испытаниях такого хватало с избытком.

Мы приехали в Каменный Брод рано утром. Здание управы уже гудело от голосов. Претендентов было больше обычного – провинция в этом году оказалась урожайной. Я помогал расставлять столы для теории, проверял учебные круги во дворе, раздавал свитки и перья. Работа была привычной, почти механической. Пока я не увидел ее.

Она стояла в середине зала, держа свиток обеими руками, и смотрела только на пергамент. Темные волосы собраны в простую косу, веснушки, простое платье. Ничего особенного. И все же взгляд сам возвращался к ней снова и снова. В ее осанке было что-то странное – не гордость и не страх, а плотная, почти осязаемая концентрация. Будто весь мир сжался до размеров одного листа бумаги, и она не собиралась позволять ему расшириться раньше времени.

Я поймал себя на том, что слишком долго смотрю, и резко отвернулся.

Не время. Я здесь, чтобы помогать, а не разглядывать девушек из провинции.

Но внимание все равно возвращалось. Когда она активировала щит – ровный, без единой трещины. Когда вызывала огонь – маленький, идеально контролируемый шар, который погасила без дыма. Когда после чужой неудачи на мгновение сжимала губы, будто разделяла чужую боль, а потом снова заставляла себя смотреть только вперед.

Странная.

И почему-то хотелось продолжать следить.

Я заставил себя отойти к другому кругу и помочь экзаменатору с воздушным аффинитетом. Работа. Только работа.

К происхождению в Академии относились серьезно. Слишком серьезно. Большинство студентов были из старейших домов. Гербы, связи, деньги, привычка смотреть сверху вниз. Я тоже был из такого дома. Торны – не самые богатые, но уважаемые. Старая кровь, чистая репутация, место в высших кругах и Императорском Совете.

До моих тринадцати лет отец был открытым, громким, вечно чем-то занятым вместе со мной. Мы ловили рыбу на реке за поместьем, он учил меня держать равновесие на старых тренировочных балках, учил эффективной посадке в седле, смеялся так, что эхом отвечали стены. Мама тогда улыбалась чаще. Она от природы была мягкой – тихий голос, теплые руки, привычка поправлять мне волосы даже когда я уже считал себя взрослым. А потом отца назначили главой Императорского совета. И статус мужа потребовал от нее постоянно держаться. Держать лицо. Улыбаться правильно, говорить правильно, никогда не показывать, как сильно устала.

С тех пор он почти исчез из дома. Бесконечные заседания, поездки, попытки удержать хрупкий баланс между домами, не дать старым обидам вспыхнуть снова. Он делал это ради нас – я понимал. Чтобы защитить. Чтобы никто не мог дотянуться до матери или до меня. Но понимание не отменяло пустоты за обеденным столом и редких коротких писем вместо живого голоса. Мама стала еще тише. Ее мягкость никуда не делась, просто поверх нее легла привычная, идеально выверенная маска.

Когда я только поступил в Аурелии, мое происхождение сначала мало кто «знал в лицо». И нашлись те, кто решил проверить «новичка».

Первый случай произошел в библиотеке. Я сидел в дальнем ряду, между высокими стеллажами, и разбирал редкий трактат по световым потокам. Трое старших «случайно» загородили единственный проход. Один облокотился на полку, второй крутил в пальцах какой-то свиток, третий улыбался слишком широко.

– Некоторые, – негромко произнес тот, что улыбался, – слишком громко шелестят страницами. Мешают тем, кто здесь по праву.

Я закрыл книгу. Медленно. Поднял глаза. Внутри уже начинало подниматься знакомое раздражение – горячее, колючее. Свет отозвался первым, дрогнув под кожей. Вода почти сразу наложилась сверху, охлаждая, не давая вспышке вырваться. Я давно научился этому движению: сначала почувствовать, потом удержать.

– Если вам мешает звук бумаги, могу перейти в другой зал. Или вы сами можете научиться быть тише. Выбор за вами.

Улыбка у старшего стала еще шире.

– Деревенские манеры. Прямо чувствую, как ты ими хвастаешься.

Я не повысил голос. Просто позволил свету чуть усилиться. Не атака. Даже не предупреждение. Чистый, ровный поток, от которого тени под стеллажами резко обострились, а их лица стали слишком хорошо видны – каждая неуверенность в глазах, каждая капля пота у виска. Один из троих невольно отступил на полшага.

Свет – мой основной аффинитет. Сильный. Он не жжет, как огонь, и не давит, как земля. Свет выявляет. Показывает то, что прячут. Может ослепить на мгновение, может сделать невидимое видимым, может выжечь ложь из чужих глаз, если приложить достаточно силы. А еще – исцелять поверхностные раны и очищать пространство от остаточной темной магии. Но главное его свойство – правда. Свет плохо умеет лгать. И я тоже.

Второй аффинитет – вода. Более слабый, но постоянный. Вода у меня не бурная и не разрушительная. Она скорее отражает. Успокаивает. Может смягчить чужой удар, создать тонкий барьер, замедлить кровотечение, охладить перегретое пламя. Иногда – показать человеку его собственное отражение чуть яснее, чем ему хотелось бы. Вместе свет и вода давали странное сочетание: я слишком хорошо чувствовал людей и слишком остро ощущал, когда им больно.

Внутри у меня в этот момент шла тихая, привычная война. Часть меня – та, что унаследовала от отца жесткость, – хотела надавить сильнее. Показать, насколько тонкой может быть грань между светом, который просто освещает, и светом, который уже режет. Другая часть, более холодная и усталая, напоминала: если поддашься сейчас, завтра тебя будут бояться. А страх – плохая основа для чего бы то ни было.

– Я не хвастаюсь, – сказал я спокойно. – Я читаю. Вы мешаете. Уйдите.

Тишина повисла тяжелая. Потом тот, что улыбался, тихо выдохнул сквозь зубы, развернулся и ушел. Остальные последовали за ним. Больше они ко мне не подходили.

Я остался сидеть, глядя в одну точку между стеллажами. Руки слегка дрожали – не от страха, а от того, как сильно пришлось сдерживать магию. Каждый такой момент оставлял после себя странную пустоту. Будто я снова подтверждал себе, что спокойствие дается мне не естественно, а ценой постоянного внутреннего усилия.

Спокойная учеба продлилась недолго.

Через две недели кто-то из преподавателей в разговоре с коллегой вслух произнес мою фамилию рядом с должностью отца. Слухи в Академии распространялись быстрее любого светового импульса. К вечеру уже весь третий курс знал: Кайден Торн – сын главы Императорского совета. Новость недели. Ее обсуждали в столовой, в коридорах, даже в купальнях. Кто-то присвистывал, кто-то начинал внезапно улыбаться мне при встрече, кто-то смотрел с плохо скрытой завистью.

Для всех это было событием. Для меня – тихим, тяжелым разочарованием.

Спокойная учеба закончилась. Теперь каждое мое слово взвешивали, каждый жест замечали, а за спиной постоянно шелестели чужие расчеты. Я снова оказался не просто Кайденом. Я стал чьим-то сыном.

Вдруг оказалось, что со мной хотят сидеть за одним столом. Вдруг мои шутки стали особенно смешными. Вдруг меня начали приглашать на закрытые вечера и «неформальные встречи», где разговоры крутились вокруг будущих мест в Совете и полезных связей. Я видел их насквозь. Буквально. Свет цеплялся за фальшь в голосе, вода отражала настоящие намерения в глазах. Усталость от этого пришла слишком быстро, хотя я знал, что именно так все и будет.

И внутри снова поднялась та же борьба. Часть меня хотела закрыться полностью – стать еще сдержаннее, еще холоднее, чтобы никто не мог подобраться близко. Другая, более упрямая, напоминала: если спрячешься совсем, то чем тогда отличаешься от тех, кто использует имя как щит? Я ненавидел обе крайности. И каждый день заново искал узкую тропинку между ними.

Я перестал принимать большинство приглашений. Оставил рядом только тех, кто не менялся в лице, когда узнавал фамилию. Таких оказалось мало.

Поэтому наставничество для меня всегда было скорее обязанностью, чем радостью. Каждый год Совет выдавал старшекурсникам, которым доверяли чуть больше, небольшую группу новичков. Обычно – смесь слишком напыщенных наследников и тех, кто попал по протекции и путал базовые руны с украшениями на плаще. Я выполнял работу честно. Помогал. Поправлял. Иногда прикрывал от чужой глупости. Но внутри редко что-то откликалось.

Пока на этих испытаниях я не увидел девушку с идеально контролируемым огнем и слишком внимательными глазами.

Когда списки зачисленных пришли в Академию, я почти не удивился, увидев среди них имя «Элара Вейн». Это имя я крутил уже почти неделю в своей голове, видимо, с которой больше не дружу… Удивился другому: в этом году в мою группу попала она.

Я сидел в своей комнате на третьем этаже западного крыла, смотрел на строчку с ее именем среди остальных новичков и ловил себя на странном ощущении.

Не раздражении.

Не усталости.

А тихом, осторожном интересе.

В этот раз, кажется, год будет другим.

И вот тогда, сам не заметив, как это началось, я вдруг поймал себя на том, что уже составляю план.

Сначала просто короткие пункты. Потом список разрастался, обрастал деталями, временем и запасными вариантами. Я сидел за столом, смотрел в окно на серебристые розы и мысленно прокручивал одно и то же снова и снова.

Сначала – общий обход территории. Не формальный, а нормальный: показать не только главные корпуса, но и тихие дворы, где можно побыть одному, старую оранжерею, где зимой тепло, дальние тренировочные залы, в которые почти никто не ходит. Потом – библиотека. Обязательно объяснить, как пользоваться каталогами редких свитков и в какое время там бывает тише всего. Отдельно – столовая. Где лучше садиться, чтобы меньше слышать лишнего, и какие блюда на самом деле съедобные.

Дальше – основы ориентации по аффинитетам. Не официальные занятия, а дополнительные. Для огненных – упражнения на тонкий контроль температуры, чтобы не жечь учебные манекены и собственные нервы. Для воздушных – работа с устойчивостью потока в закрытом помещении. Для земных – как не оставлять трещин в полу после каждой практики. Для водных – отражение и стабилизация. И обязательно общие вечерние тренировки на удержание щита под легким давлением. По полчаса. Не больше. Чтобы не перегружать.

Еще – разбор типичных ошибок первокурсников. Коротко, без нравоучений. Просто список того, на чем чаще всего сыплются в первые недели. И отдельный разговор о том, как реагировать на чужие насмешки, не подставляя ни себя, ни свою магию.

Я прокручивал этот список десятки раз. Утром. Вечером. Перед сном. Каждый раз понимая, что это перебор. Что обычный наставник ограничивается одним общим собранием, ответами на вопросы и парой обязательных отчетов. Что дополнительные тренировки, обходы и «разборы ошибок» выглядят почти глупо.

И все же один пункт списка я вычеркивал и возвращал обратно снова и снова.

Старая оранжерея.

Официально она считалась просто заброшенным крылом садов – местом, где зимой действительно было теплее благодаря древним контурам земной магии, заложенным еще при Аурелии Светлой. Большинство студентов туда почти не ходили: стекло в некоторых местах помутнело, часть рам держалась на честном слове, а редкие серебристые розы росли там слишком уж дико. Преподаватели отмахивались: «Пусть стоит, пока не рухнет».

Но я знал то, чего не знали почти никто.

В самом дальнем углу оранжереи, за высокими кустами лунных папоротников, пол слегка проседал. Если встать туда босыми ногами и успокоить дыхание, можно было почувствовать слабый, но устойчивый отклик. Древний контур не просто обогревал воздух. Он слегка приглушал внешний шум магии – чужие потоки, случайные всплески, даже давление чужих аффинитетов становились тише. Для человека с нестабильной силой это было почти спасением. Для того, кто привык слишком хорошо слышать чужую ложь и боль, – единственным местом в Академии, где можно было на время перестать быть «ясным течением» и просто побыть собой.

Я сам наткнулся на это свойство на втором курсе, случайно, когда прятался там от очередной волны «лучших друзей». С тех пор приходил редко и никому не рассказывал. Слишком личное. Слишком удобное. Слишком легко могло превратиться в чужую слабость, если бы слух разошелся.

И вот теперь я снова смотрел на этот пункт в мысленном списке и понимал, что впервые за все время готов показать это место кому-то еще. Точнее – одной конкретной девчонке с идеально контролируемым огнем и слишком внимательными глазами.

Группу дают на месяц. Всего на месяц... И этот срок показался мне катастрофически маленьким.

Раньше я даже испытывал легкое облегчение, когда он подходил к концу. Теперь же, глядя на имя Элары Вейн среди остальных, я вдруг поймал себя на совсем другой мысли:

Месяца мне точно не хватит.

Глава 4. Собрание

Элара

Утро второго дня началось с низкого, тягучего удара колокола. Он раздался еще до того, как солнце успело полностью подняться над золотыми шпилями, и звук этот был низким, тяжелым, будто кто-то ударил по огромной медной чаше.

Звук прошел сквозь стены восточного крыла и заставил воздух в комнате слегка дрогнуть. Я уже сидела на краю кровати, полностью одетая. Спалось урывками. Слишком тихо по сравнению с Редстоуном, слишком чужой запах в комнате – воск, чистое белье и слабый аромат серебристых роз, который проникал даже сквозь закрытое окно.

Форма, выданная накануне, оказалась на удивление удобной. Темно-синий плащ с тонкой серебристой каймой, плотная простая рубашка, брюки, в которых можно было двигаться свободно. Я завязала волосы в тугой хвост, чтобы не мешали, и вышла в коридор. Мира уже ждала у двери, нервно поправляя рукава. Через минуту из-за угла вынырнул Эдрик – волосы взъерошены, на щеке след от подушки, но глаза уже блестели привычным веселым беспокойством.

– Собрание, – сказал он вместо приветствия. – Говорят, все первокурсники и наставники. И ректор лично. Я уточнил дорогу четыре раза. Кажется, теперь точно не заблудимся.

Мы спустились вместе.

Главный зал Академии оказался еще больше, чем я представляла. Высокие стрельчатые окна пропускали утренний свет косыми золотыми полосами. Потолок терялся в полумраке сводов, а на стенах висели старые гобелены с изображением Войны Пепла и основания Академии – в тусклом золоте нитей маги все еще жгли города, а Аурелия Светлая поднимала белый штандарт над пепелищем. Студенты стекались внутрь медленно, заполняя пространство шепотом и шорохом плащей.

Нас направили вперед, ближе к возвышению, где уже стояли несколько преподавателей в темных мантиях. Я старалась смотреть прямо и дышать ровно. Огонь внутри отзывался на чужое волнение вокруг – тонко, раздраженно. Приходилось удерживать его глубже обычного. Мира стояла справа, крепко сжав пальцы. Эдрик слева то и дело переминался с ноги на ногу.

Кайден

Я стоял чуть в стороне от остальных наставников, у колонны, и наблюдал, как зал заполняется.

Список моей группы я получил еще вчера вечером от секретаря совета. Краткие сведения: имя, аффинитет, место испытаний, краткая оценка экзаменаторов. Я прочитал его дважды и запомнил, мне кажется, на всю жизнь.

Я позволил свету едва заметно скользнуть по залу, отмечая чужие эмоции. Кто-то нервничал слишком явно. Кто-то уже примерял на себя будущий статус. Вода внутри оставалась спокойной, отражая только мое собственное странное напряжение.

Ректор появился без лишнего шума. Высокий, седой, с прямой спиной и голосом, который не нужно было усиливать магией. Он просто поднял руку – и зал замолчал почти мгновенно.

Элара

– Первокурсники, – начал ректор спокойно. – Добро пожаловать в Академию Аурелии. Вы прошли отбор. Теперь ваша задача – не потерять то, ради чего сюда пришли.

– Правила Академии обязательны для всех.

Он говорил без пафоса. Именно поэтому каждое слово ложилось тяжело.

– Правила просты. И обязательны для всех без исключения.

Голос ректора был ровным, но в зале стало совсем тихо.

– Первое. Магия внутри жилых корпусов допускается только в учебных целях и под контролем. Любой несанкционированный выброс силы, повлекший порчу имущества или травму, рассматривается советом.

– Второе. Запрещены любые формы давления на других студентов с использованием аффинитета. В том числе «шутки», «проверки» и «демонстрации превосходства».

– Третье. Библиотека и архивы открыты с рассвета до десятого удара колокола. Редкие фонды – только с разрешения хранителя.

– Четвертое. Тренировочные залы доступны по расписанию. Ночные занятия – исключительно в сопровождении наставника или старшего курса.

– Пятое. Уважение к преподавателям, наставникам и друг к другу. Независимо от происхождения, силы аффинитета или размера герба на плаще.

Последнюю фразу он произнес чуть медленнее. Мне показалось, что несколько человек в задних рядах едва заметно поерзали.

– Нарушения фиксируются. Три серьезных замечания – рассмотрение вопроса об отчислении. Академия не хранит тех, кто не умеет держать себя в руках.