Дерзкий. #плохая_девочка

Но самое страшное наступает тогда, когда за дверью становится так же тихо, как только что было громко.

И эта резкая тишина начинает давить так, будто кто-то сверху резко выключил звук и хочется пощелкать пальцами у уха, чтобы проверить, не я ли это оглохла.

Я стою посреди бывшей раздевалки, в перчатках, липких от чужой крови, и слушаю эту тишину, и у меня в ушах начинает шуметь так, что я не слышу собственных мыслей.

«Мне всё равно», — сказала я ему несколько часов назад.

— Дыши, — шепчу я себе вслух. — Дыши, Солодова.

Но я понимаю, это не работает. Я даже не сразу понимаю, что парень, которого осматривала последние пятнадцать минут, уже вышел из раздевалки, а в дверь входит Ден.

Правая рука висит, бровь рассечена, из носа течёт юшка, и вся левая сторона лица уже наливается тем цветом, который через сутки станет фиолетовым. Его немного шатает, но он входит так, будто хозяин не только этого места и всего грёбаного мира!

Он закрывает за собой дверь и я слышу как щелкает замок. Он закрыл нас! Его рука замерла на ручке чуть дольше обычного, будто он сейчас оценивает всё, что происходит.

А я… Да что я? У в груди сердце не просто заходится в бешеном ритме поднимая давление и разгоняя кровь по телу, а сам воздух вокруг наполняется его запахом. Будто кто-то включил вытяжку, вытянув отсюда всю вонь других тестостероновых и гормонально нестабильный парней, а впустил его запах. Чистый, дикий, с примесью кровь и адреналина.

Ден подходит к кушетке, садиться на неё, широко расставив ноги и откидывает голову на стену. И тут он поднимает на меня взгляд и улыбается. Разбитой губой. Со сбитым дыханием. С кровью на зубах. Улыбается!

— Ну что, доктор, — хрипит Дерзкий. — Работай.

И я, идиотка, чувствую, как у меня отпускает грудную клетку. Не от того, что он улыбается. От того, что он живой.

— Заткнись, — говорю я, натягивая новые перчатки и пытаюсь понять, почему я чувствую сейчас облегчение вместе со злостью. — И не двигайся.

— А то что?

— А то зашью тебе рот. У меня отлично по швам всегда было.

Но вместо того, чтобы замолчать, он фыркает и одновременно шипит, поднимая руку и дотрагиваясь к разбитой губе пальцами.

Но это всего мгновение, а потом он снова возвращает взгляд на меня, снизу вверх — и в его светлых глазах, залитых адреналином, я вижу то чего не могу. Это просто усталость, ночь и недостаток сна. А у него… здоровая реакция мужчины, который только что поймал свою дозу адреналина.

И этот интерес — всего лишь последствие его травм и удара по голове.

Но я не решаюсь подойти к нему и стать между разведённых ног. Что-то нашёптывает мне, что это станет моей самой большой ошибкой.

— Боишься, Лёля? — он снова задаёт тот же вопрос, что и перед началом этой мясорубки.

— Да, — отвечаю честно, но только и сама слышу, как голос меняется.

И он тоже слышит. От чего его глаза вспыхивают ещё большей опасностью.

— Правильно, — довольно кивает он, будто получает ещё больше удовольствия от моего состояния. — Бойся, но подходи ближе. Я тебя сегодня трахать не буду.

— Урод, — шиплю я и злость, вперемешку с обидой бьёт по вискам.

Всего две секунды, и я уже с антисептиком, тампонами и шовным материалом стою вплотную к Дерзкому. Его запах окутывает и давит, но я быстро смачиваю тампон и прикладываю к губе, слыша его шипение.

Я не должна получать удовольствие от его боли, но сейчас мне становится легче.

— Полгода, Лёля, — тихо говорит он, как только я поднимаю взгляд на его глаза. — Двадцать шесть пятниц.

— Двадцать пять, — отвечаю и сразу же прикладываю ещё один к брови. — Одну ты уже потратил.

Дерзкий снова шипит и в тот же момент кладёт руку мне на бедро и сжимает его так, что у меня колючим холодом обдаёт спину.

_______________________

А у нас тут дерзкий решил напугать или сильнее привлечь? Как думаете?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Катерина Кит

«Кавказ #горячий парень»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 7

***

У Таймановых не болит.

Это первое, что я выучил. Раньше, чем таблицу умножения, раньше, чем читать. Мне было пять, я слетел с турника и рассадил колено до кости, приполз к отцу, а он посмотрел сверху вниз и сказал:

— У Таймановых не болит. У Таймановых заживает.

И ушёл.

Олегу уже было десять тогда, он же и приволок из ванной перекись, вылил мне на ногу полбутылки, замотал своей футболкой и сказал: «Заживёт, Ден». И тоже ушёл. А я встал и пошёл. Тогда уже знал, что слезами я ничего не добьюсь.

Так что когда эта девочка натягивает перчатки и говорит «не двигайся», я почти смеюсь.

— Голову назад, — командует она. — Ещё. На свет.

Я откидываю голову. Лампа бьёт в глаза, мигает раз в минуту, зараза, я эту лампу три года не менял, потому что мне было всё равно, а сейчас мне почему-то стыдно, что у неё тут мигает лампа.

И от этого чувства, меня начинает бомбить сильнее, чем после удара Тахира. Да ещё и эта наша перепалка с малышкой выбивает последние нормальные мысли из головы.

— Смотри вверх и не моргай.

— Ты вообще людей лечила или сразу на мне тренируешься?

Но она не отвечает, только закатывает глаза. И вот тут у меня в башке что-то происходит. Потому что она встаёт между моих колен.

Не думает даже. Просто злится на мои же слова и шагает, будто это нормально — оказаться так близко к отморозку, который только что размазал Тахира по рингу и всё ещё на адреналине. К тому, у кого кровь стучит так, что в ушах шумит.

Я чувствую её запах — этот её сладкий крем и что-то ещё, детское, чистое. Она наклоняется, и я вижу тонкую кожу на шее, где под ней бьётся пульс. Сто двадцать. Или больше.

Лёля касается моего лица. Пальцы в перчатках — прохладные, уверенные. Она обрабатывает бровь, и я чувствую жжение, но не шевелюсь, а только шиплю. И здесь срабатывает больше то, что вместо реальной боли я чувствую, как в штанах становится тесно, а поясницу простреливает желанием.

В голове шум нарастает, и не потому, что больно. Потому что она так близко, что если я сейчас наклонюсь на пять сантиметров вперёд, то уткнусь лицом ей в сиськи, которые она так старательно пытается прятать под своими мешками.

И мне станет легче. Или хуже. Хрен знает уже. И это, сука, бесит!

— У Таймановых не болит, — повторяю на выдохе, хер пойми зачем.

— Что? — она поднимает на меня глаза, и вот тут я вижу: зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, и она злится на то, что происходит с ней.

Хорошая девочка Лёля не должна стоять между ног плохого мальчика Дена. Она должна бежать. Но не бежит.

— Ничего, — отвечаю я и снова растягиваю губы в улыбке. — Работай.

Она снова прикладывает тампон, уже к губе, и я чувствую, как её пальцы в холодном латексе касаются моего подбородка.

И вот тут у меня рвётся тормоз. Я старался держать себя в руках.

Хотя нет! Вру! Не старался и нахер всё!

Я кладу руку ей на бедро. Левой, потому что правая опять болит так, что хочется выть. Но левая работает отлично.

Сжимаю не сильно, но достаточно, чтобы она поняла, что её ждёт. И зверь, что живёт внутри, довольно скалится, наслаждаясь её реакцией

Она замирает. Тампон в руке сжимает чуть сильнее, а глаза становятся ещё больше, и я вижу, как у неё перехватывает дыхание.

— Убери руку, — говорит она тихо.

— Нет, — отвечаю я так же и для убедительности ещё и башкой отрицательно качаю.

— Ден.

О, как она произнесла моё имя. Как будто молитву. Или проклятие. Я не понял ещё. Но оба варианта меня устраивают.

— Я сказала: «ты меня не касаешься», — напоминаю я. — Помнишь?

— Помню, — она сглатывает, и я слежу за движением её горла. — Но тут какое дело, Лёля. — Я чуть наклоняюсь вперёд, и теперь могу даже услышать как бьётся сердце у этой хорошей девочки. — Я не обещал, что буду слушаться.

— Ты… — она пытается отстраниться, но я сжимаю её ножку чуть сильнее, и она шипит. — Ты обещал.

— Я сказал: «к третьему условию мы ещё вернёмся». Ты не слушала?

— Я слушала, — цедит она сквозь зубы, и вот эта Лёля мне нравится больше всех остальных.

Злая. С огнём в глазах. С зубами. Кусайся малышка. Я люблю строптивых. Другие не выживают в моей мире.

— Тогда почему удивляешься? — усмехаюсь я, и губа снова кровит, но мне плевать.

— Потому что ты урод, — шипит она.

— Урод, — соглашаюсь я. — Но ты всё равно стоишь между моих ног. И не уходишь.

Вот тут она краснеет. По-настоящему. От шеи до кончиков ушей, и я вижу, как у неё сжимаются пальцы на тампоне.

— Потому что ты ранен, — выдавливает она. — И потому что я врач.

— Ты — студентка, — поправляю я. — И ты стоишь, потому что тебе интересно.

— Мне не интересно! — она повышает голос, и вот это уже лучше.

Пусть кричит. Пусть злится. Лучше, чем этот её ледяной тон.

— Врёшь, — говорю я и отпускаю её ногу так резко, что она отшатывается, и я вижу, как у неё руки трясутся.

— Ты… — она делает вдох. — Ты сказал, что не будешь меня трогать.

— Я сказал, что не буду тебя трахать. Сегодня. — Я откидываюсь на стену и смотрю на неё снизу вверх. — Разницу чувствуешь?

Она молчит. Стоит, сжимая тампон, и смотрит на меня так, будто я сейчас встану и сделаю что-то страшное.

А я не встаю. Потому что если встану, точно сделаю. И тогда всё пойдёт по пизде.

— Лёля, — зову я тихо. — Иди сюда. Доделай свою работу.

— Нет, — она качает головой.

— Иди сюда, — повторяю я. — Или я встану и подойду сам. И поверь, сбежать у тебя не выйдет.

Она смотрит на меня ещё секунд десять. А потом — делает шаг вперёд.

Медленно. Через силу. Но делает. И снова встаёт между моих колен.

— Умница, — говорю я, а она вздрагивает.

— Заткнись, — шипит она и снова прикладывает тампон к брови. — И не говори так.

— Как?

— Вот так. Как будто… — она замолкает, обрывая себя.

— Как будто что? — подначиваю я.

— Как будто я твоя, — выдыхает она, и вот тут у меня в груди что-то переворачивается.

Я снова смотрю на неё — на её курносый нос, на губы, которые она закусывает, на руки, которые работают быстро, профессионально, несмотря на то, что она дрожит, — и думаю:

А ты и есть моя, малышка. Просто ещё не знаешь. Но вслух не говорю. Рано.

— Бровь зашивать будешь? — спрашиваю я.

— Да, — она кивает. — Три шва. Будет больно.

— У Таймановых не болит, — повторяю я.

— У Таймановых, — она поднимает на меня глаза, и в них мель кает что-то новое, — всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить.

И теперь приходит моя очередь замолкать. Но в груди, вместо привычной злости, поднимает голову тот самый мелкий пацан, которого я когда-то похоронил и запретил её даже голову свою высовывать из подвала со всеми моими демонами.

____________________

А мальчик-то у нас с демонами! Ну что? Будем его лечить?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Майи Рид

« Мрак #Одиночество »

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 8

Она справилась. В какой-то момент, эта девчонка, которая выглядит будто у неё перепутали дату рождения в паспорте и добавили годков, взяла себя в руки и зашли эту грёбаную бровь, что до сих пор пульсирует.

А потом она осмелела настолько, что решила залезть в те дебри, где ей совершенно точно не место.

— Почему ты не лечил руку? — спрашиваю она, накладывая последний шов.

— Какую? — смотрю на неё внимательно, потому что мне не нужна жалость.

— Правую. — Она киваю на кисть, которая лежит на колене. — Ты её держишь неправильно. И не бил ей сегодня. Только левой. Перелом был?

— Ты выходила отсюда? — спрашиваю я жестко и не понимаю, что меня больше злит: то что она нарушила моё правило, или то, что мы оба сегодня ходим по краю.

— Я не ты, — огрызается эта малышка и заглядывает мне в глаза, накладывая пластырь на бровь. — Я правила не нарушаю.

Мозг не сразу может переварить информацию, потому что её близость всё же неправильно действует на меня, но когда мне доходит, я скалюсь.

— Так откуда знаешь, что не бил? — задаю вопрос, хотя уже знаю ответ.

Кто-то из тех, кто дрался сегодня слишком много треплется.

— Я врач, — отвечает она с вызовом. — Ну, почти. Так был перелом?

— Был, — киваю я.

— Почему не лечил?

— Хорошая девочка, решила стать ещё и хорошим врачом? — задаю встречный вопрос, а вот Лёля что-то замечает у меня во взгляде и слишком быстро отходит.

Правильно, малышка. Лучше бойся. Целее будешь. Пока.

— Но если ты уже спросила, я отвечу, — хмыкаю, замечая её реакцию, которую она так и не может скрыть. — Потому что если ты покажешь слабость — тебя сожрут. А я не собирался быть сожранным.

Она смотрит на меня своими огромными глазищами, в которых хочется утонуть, или сделать так, чтобы больше не смела так смотреть, и я вижу в них неверие и страх.

— Ты идиот, — говорю она тихо.

— Ага, — соглашаюсь. — Но живой идиот.

— Тебе нужен рентген. И на руку тоже. Может быть неправильное сращение… — начинает говорить она слишком быстро и это задевает не то, что нужно.

Слишком резко поднимаюсь и делаю всего шаг к ней, но Лёля отступает от меня быстрее, чем я смог бы сейчас сориентироваться. Руки сжимает в кулачки. Такая маленькая, смешная и до трясучки, смелая. Бесит!

— Лёля, не стоит лечить меня внутри, — произношу намеренно тихо и вкрадчиво, делая ещё небольшой шаг к ней. — Занимайся только тем, что снаружи. Тебе не понравится то, что у меня под кожей.

— Ты совсем ненормальный, — выдыхает она совсем тихо.

— Ага, — он останавливается в шаге от меня. — Но ты это уже и так поняла. Неделю назад. Правда же?

Мы стоим и смотрим друг на друга. Я — снизу вверх, он — сверху вниз. И я чувствую, как у меня снова начинает колотиться сердце от её близости, её этого запаха, от её глаз.

— Собирайся, — говорю её. — Отвезу тебя домой.

— Я сама, — автоматически отвечает эта дура.

— Ты дура? — спрашиваю я, и специально грублю. — В час ночи, в промзоне, ты одна никуда не поедешь.

— Почему ты решаешь за меня? — вырывается у неё.

Прямо храбрый кролик. Глупый, маленький и такой…

Так, Дерзкий, приди в себя. Тебе точно по башке слишком сильно досталось!

— Потому что могу, — просто отвечаю ей. — И потому что ты моя ответственность. Полгода я за тебя отвечаю. Понятно?

— Не понятно, — качает головой упрямо. — Ты сам только что сказал, что я не твоя.

— Я сказал, что ты ещё не моя, — поправляю я и снова наслаждаюсь тем, как она сглатывает и нервно закусывает губки. — Но ты под моей защитой. И если с тобой что-то случится — это моя проблема. А я проблем не люблю. Так что собирайся, Лёля. У тебя пять минут.

Бросаю её небрежно и выхожу из раздевалки. И только в тёмном, уже почти пустом коридоре понимаю, что и моё сердце лупит в рёбра так, что дышать тяжело.

Выхожу на парковку и засекаю время, как конченный маньяк. Лёля выходит через три минуты. Уже не пытается сесть назад, что только добавляет адреналина в кровь.

Но пока мы едем, она сидит молча, как мышка. И даже дышит через раз. Чем только сильнее бесит.

Лучше бы говорила, чем молчит сейчас. Ненавижу такую тишину, которая заставляет думать. А сейчас я не готов думать не над чем. Особенно над тем, почему хочу наклонится на ближайшем светофоре и вдохнуть запах её волос, собранных в этой бесящий пучок.

Но на сегодня хватит. Будет неинтересно загнать её в угол и сразу же сломать. Никакого кайфа.

Но когда до её дома остаётся всего два поворота, я замечаю, как она бросает на меня один взгляд, потом второй. По разгорячённой коже проходит электрический разряд.

Я жду, что она сейчас откроет рот и скажет мне что-то, но Лёля молчит.

Заезжаем в её двор и я медленно останавливаюсь. Поворачиваю в её сторону голову и натыкаюсь на внимательный взгляд. Она будто сканирует меня и хочет пробраться под кожу.

— Приехали, доктор, — говорю я хриплым голосом.

Лёля вздрагивает так, будто я решил наорать на неё. Она уже готова открыть рот, чтобы мне что-то сказать, как на панеле загорается мой мобильный и вплывает входящее сообщение с фоткой одной из тех, кого я люблю трахнуть после хорошего боя. И на этой фотке видно, что сучка уже готова, лежит на темных простынях, с разведёнными ногами и зачетными сиськами.

Но мне, только спустя секунду доходит, что это сообщение вижу не только я, но и Лёля, которая, кажется, даже дышать перестаёт, смотря на мобильный.

Она резко отворачивается и быстро открыв дверь, выскакивает на улицу, как ужаленная.

— До пятницы, Лёля, — кричу ей, но она даже не оборачивается.

А её ровная спина сейчас бесит до невозможности!

Сука. Ну и какого хера? Что не так, Дерзкий? Почему вместо того, чтобы получать удовольствие от каждого дня жизни и проживать его в моём любимом ритме, тебя начинает раздражать фотка голой тёлки?

Вопрос, на который я точно не собираюсь отвечать!

__________________

Ох, какой у нас мальчик! А сколько противоречий! А ещё говорят, что у девочек много тараканов, да?)

Или здесь что-то посерьёзнее будет?) Ждёте продолжение?

Ну а пока приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлианны Шиллер

«Хищник #Одержимость»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 9

Я прихожу домой в третьем часу злой и совершенно точно не в том состоянии, в котором всегда возвращаюсь после очередного боя. Квартира встречает меня тишиной.

Той самой, к которой я привык. Которую ненавижу. Которая въелась в стены так же глубоко, как запах маминых духов — уже не существующий, но всё ещё живущий где-то на грани памяти и фантазии.

Бросаю ключи на стол и иду в старую комнату родителей. Я забрал эту квартиру себе, когда мне стукнуло двадцать. Олег сказал: «На кой тебе этот склеп?» Я послал его нахер.

Он и отвалил.

Я не тронул тут ничего. Те же обои. Бежевые, с мелким цветочным узором, который мама выбирала три недели, как рассказывал брат. Тот же шкаф, да и кровать та же, хотя матрас я поменял, потому что старый сгнил.

И пианино. Оно стоит у окна. Чёрное. Старое. С царапинами на крышке и облупившимся лаком.

Я подхожу. Провожу пальцами по клавишам, слегка касаясь, но не нажимая, просто касаюсь. Холодные. Пыльные. И больше не звучат.

И снова проваливаюсь в своё персональный ад. Кто-то может сказать, что это жизнь или судьба. Для меня ад — это воспоминания.

Мама играла каждый вечер. Шопена. Баха. Бетховена. Я сидел под пианино, обнимал колени и слушал. Олег сидел за столом, делал уроки, а ноты лились, как вода, и мне казалось, что пока она играет — ничего плохого случиться не может.

Наивный, тупой пацан, который слишком быстро понял, чем заканчиваются ванильные мечты.

Я не помню её лица. Совсем. Сколько ни пытаюсь вспомнить, но вижу только размытое пятно. Помню русые волосы, карие глаза, которые всегда смотрели с нежностью, запах, но не лицо.

Зато помню каждую мелодию. Каждую ноту. Каждую её паузу.

Как она вечерами играла ноктюрн перед сном. Медленно и мягко. Как батя заходил всегда и целовал её в шею. Я засыпал под этот звук, и мне снились сны, в которых не было страха.

А потом она умерла. И пианино замолчало.

Отец, стоя у свежей могилы мамы стоял под дождём и выдал тогда одну фразу: «Таймановы не плачут». Мы с братом кивнули, и если я не сразу понял, что это означает, то Олег понял. И больше не плакал. Скулил, ломался, но не ныл.

Я отворачиваюсь от пианино и иду в ванную. Включаю ледяную воду и сую под неё правую кисть. Боль взрывается, и я шиплю сквозь зубы.

У Таймановых не болит.

Пиздёж. Болит. Ещё как болит. Просто никто из нас никому этого не скажет.

Прикрываю глаза, пытаюсь расслабиться, а перед ними всплывает Лёля. С его вздёрнутым носиком, искусанными губами, огромными глазами… А потом её лицо, когда она увидела эту дуру, которая прислала мне свою фотку.

Брезгливость? Вполне себе.

И я, сука, не поехал к этой тёлке. Только удалил эту фотку, которая ещё месяц назад бы вставила так, что я бы сразу поехал трахать её. А сегодня…

Вибрация мобилы в кармане вырывает меня из дурных мыслей. Достаю его и смотрю на имя брата. Медлю всего пару секунд и беру трубку.

— Ты живой? — первый вопрос.

— Живой, — отвечаю я, глядя, как вода уже почти прозрачная.

— Как башка?

— Нормально.

— Ден, — голос у него жёстче. — Не пизди мне. Я видел, как Тахир въехал тебе в висок.

— Сказал же — нормально, — огрызаюсь я.

Олег молчит секунду. Потом говорит:

— Твоя докторша сегодня половину зала на уши поставила.

Я замираю от его слов.

— Что? — уточняю я слишком резко.

— Ты слышал. — В голосе у Олега появляется усмешка. — Слишком правильная для нашего ада, Ден. Половина бойцов её сегодня мысленно трахнула. Вторая половина — облизала. И если ты этого добивался, то можно было сразу призом выставить. Эффектнее бы вышло. Бабок бы больше заработали.

У меня в груди что-то взрывается от слов брата. Мозг затапливает яростью, которая срывается и несётся по телу бешеным потоком.

— Кто? — спрашиваю я тихо.

— Что «кто»?

— Кто конкретно на неё смотрел?

Олег уже ржёт и это бесит только сильнее.

— Да все, братан. Ты привёл в клуб девчонку, которая выглядит, как будто случайно зашла не туда. И думал, что её никто не заметит?

— Олег, — говорю я очень спокойно. — Кто. Конкретно.

— Серёга. Антон. Макс. Ещё Димон что-то про неё спросил, — быстро перечисляет Олег всех тех, кто сегодня был в её коморке. — Но я ему объяснил, что это твоя. Он понял.

— Хорошо, — выдыхаю я и сжимаю телефон так, что экран трещит. — Передай всем. Кто к ней подойдёт до конца дней будут вилку ногами держать, потому что рук не останется.

— Ден, — голос у Олега становится серьёзным. — Ты в курсе, что ты сам создал эту проблему?

— Я решил проблему, братан, — огрызаюсь я.

— Ага. Конечно, — вот теперь в голосе Олега мелькает раздражение.

Но он прав. Я знаю, что прав. Но мне всё равно хочется кого-нибудь отмудохать и желательно посильнее.

— Есть ещё что-то? — спрашиваю я.

— Нет. — Олег делает паузу. — Башка точно в порядке?

Я резко выключаю воду, вытираю руку и выхожу из ванной.

— Олег.

— Что?

— Иди нахуй, — говорю я и сбрасываю.

Он перезванивает, но я не беру.

Иду на кухню. Достаю из морозилки лёд. Заворачиваю в полотенце. Прикладываю к голове — там, где Тахир въехал локтем.

Боль тупая. Давящая. Я привык. Она со мной уже давно. Иногда тише. Иногда громче. Но всегда рядом.

«Любой удар в голову теперь — лотерея».

Врач сказал это шесть лет назад. Я кивнул. И через два месяца снова вышел в бой.

Потому что жить без боли — это вообще не жить. Так я чувсвтую, что ещё не сдох.

Прохожу по коридору и застываю у комнаты, смотрю на пианино. Вот только думаю о Лёле.

О том, как она стояла между моих колен. О том, как она дрожала. О том, как говорила: «У Таймановых всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить».

Слишком умная и слишком внимательная девочка. Хочу прогнать её образ, но не выходит. И вопреки здравому смыслу, достаю мобильный и залажу в мессенджер.

Окошко с её фоткой светить, показывая, что она онлайн.

Смотрю буквально секунду на её какой-то дебильную фотку и пишу:

«Уже думаешь обо мне?»

Ответ приходит через минуту:

«Тебе нужен рентген. И нормальное обследование».

Да пиздец! Я не это хотел получить от этой малышки. Но ответ приходит на ум моментально:

«У тебя будет возможность попытаться снова вылечить меня в пятницу».

«ИДИОТ».

«Главное, чтобы ты это помнила как можно дольше».

Вижу, что она прочитала. Жду, что Лёля ответит, но она больше не пишет. Я кладу телефон на стол, а сам иду в душ.

Включаю горячую, почти обжигающую, воду и встаю под струю. Закрываю глаза и, сука, снова вижу её.

Зелёные глаза. Курносый нос. Губы, которые она закусывает. Руки в перчатках, которыми она касалась моего лица.

И её строгий голосок: «Не двигайся».