Дерзкий. #плохая_девочка

Но я молчу. Что я ей должна сказать? Да и есть ли смысл говорить что-то бабушке? У меня иногда складывается такое ощущение, что у неё везде есть глаза и уши.

— Сколько? — спрашивает бабушка.

— Что «сколько»? — тупо переспрашиваю я стараясь сделать самое невинное выражения лица, хотя вот чую, сейчас я этим самым ремнём отхвачу, как и столешница.

— Внученька. — Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых за семьдесят восемь лет чего только не отражалось. — Я твоего деда двадцать лет из таких историй вытаскивала. Я по одному твоему лицу вижу, что здесь не очередная сказка, что с лестницы упал. Я сама такие истории сочиняла на лету. Сколько он должен?

Я открываю рот. И понимаю, что вру уже третьему человеку за ночь, и у меня заканчивается воздух.

Наверное, бабушка, это единственный человек, кому я не могла соврать никогда. И сейчас тоже не выходит.

— Полтора, — говорю я на выдохе.

Бабушка медленно садится, держась за спинку стула.

— Тыщи? — с надеждой спрашивает она, а я зажмуриваюсь, потому что так хочу, чтобы это действительно были просто «тыщи».

— Миллиона, — отвечаю ещё тише.

В кухне становится очень тихо. Гудит холодильник. За окном едет первый троллейбус и даже слышно, как кто-то в соседней квартире шаркает тапочками по полу.

— Господи, — говорит бабушка и креститься. — Господи, Митя.

— Я отдам, — шепчет мой брат.

— Заткнись, — говорим мы с бабушкой одновременно.

Вот только бабушка зло, а я уже обречённо. И она поднимает на меня глаза.

— А ты, — говорит она медленно, — чем платить собралась?

И вот тут, впервые за эту чёртову ночь, у меня начинают трястись руки. По-настоящему. Не как тогда, под его пальцами. По-другому.

— Работой, — говорю я. — Я буду… я буду им лечить бойцов. По пятницам и субботам. Полгода.

— Кому «им»?

— Ба.

— Кому. Им, — спрашивает она жёстко, а я не могу открыть рот.

Я вообще не понимаю, как могла встрять за одну ночь в дерьмо из которого выбираться придётся теперь долго.

Поэтому просто молчу. Бабушка смотрит на меня. А потом делает то, чего я вообще не ожидаю.

Встаёт, подходит и берёт моё лицо в свои сухие тёплые ладони. Как я час назад брала Митькино.

— Смотри на меня, — говорит она. — Он тебя трогал? — и от её вопроса внутри всё леденеет.

— Нет, — отвечаю быстро, хотя понимаю, что это и не совсем так.

— Точно? — уточняет она.

— Ба!

— Я спрашиваю, потому что я знаю таких, — говорит она очень тихо, чтобы Митя не слышал. — Твоего деда так же однажды за горло взяли. И знаешь, чем расплачивалась я? Не работой, Лёлечка.

У меня внутри всё обрывается от её слов, а по спине снова пробегается противный озноб.

— Ба… — вырывается у меня, а в памяти всплывают моменты, когда бабушка могла долго сидеть у могилы дедушки и просто смотреть на его выцветшую фотографию пустыми глазами.

И почему-то только сейчас приходит осознание её слов и понимание той угнетающей тишины.

— Слушай меня. — Пальцы у неё жёсткие, цепкие. — Ты пойдёшь. Раз слово дала — пойдёшь, у нас в роду слово держат. Но ты пойдёшь туда врачом. Не бабой. Врачом! А если полезут, то стой на своём. У них есть свои бабы для всего, а ты врач. Поняла?

Я быстро киваю, как болванчик.

— И вот ещё что. — Она отпускает моё лицо. — Матери — ни слова.

— Я и не собиралась, — сразу же отвечаю.

— Ты не поняла, — Бабушка возвращается к столу, берёт кружку, отпивает. И я вижу, как у неё руки трясутся. — Мать твоя от страха дурная. Она узнает и сразу же пойдёт в полицию. А в полиции у таких людей своя полиция. И тогда никого и ни что не спасет.

Митя издаёт какой-то звук: не то всхлип, не то стон.

— Иди спать, — не оборачиваясь, говорит ему бабушка. — И ремень с собой забери. Повесь на место. Он тебе ещё пригодится, когда морда заживёт.

Я тоже ухожу за ним, потому что силы в моменте закончились. А семейные тайны, почему-то, никогда не заканчиваются. Лежу в своей комнате, не раздевшись, поверх покрывала, и смотрю в потолок.

Через час прозвенит будильник. А через два у меня лекции начнутся. Через шесть — практика.

И я понимаю, что мне надо спать. Но только я закрываю глаза, как и вижу красный свет, разбитую губу, сбитые костяшки и чувствую два пальца на запястье.

«Сто двадцать. Или больше. Ты же считать умеешь, доктор».

Я резко открываю глаза и сажусь, пытаясь стряхнуть с себя его прикосновения и взгляд.

— Это адреналин, — говорю я вслух пустой комнате. — Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция.

Но комната молчит. Стены не умеют отвечать, когда мозг слишком воспалён одним Дерзким.

_____________________

А у нас здесь становится всё интереснее и интереснее, мои дорогие!

Но пока вы ждёте продолжение, я приглашаю вас в уже стартовавшую историю от Дианы Зотовой

"Импульс #Ярость"

👆 ТЫК СЮДА 👆

Моя ярость не знает границ. Я вынужден вернуться в город своего прошлого. Знакомство с обычной девушкой рушит мой мир. Потому что она проникает туда, где живёт только моя ярость.

Глава 4

— Ты что сделала? — Вика говорит это с выпученными глазами, и в её руке дрожит стакан с кофе, который она сейчас точно на меня выльет.

Мы сидим в столовке между парами. Вокруг гудят студенты, кто-то зубрит фарму вслух, кто-то у окна целуются, не стесняясь. Проводят, так сказать, изучение микрофлоры друг друга.

Самый обычный вторник. Для других, но не для меня.

— Тише, — шикаю я на подругу.

— Тише?! — Вика наклоняется через стол. — Солодова, ты устроилась работать к бандитам!

— Я не устроилась. Я отрабатываю долг.

— Это, блин, называется рабство! У меня по истории пятёрка была! — фыркает эта бестия и ещё руками разводит в стороны от возмущения.

— У тебя по истории была тройка, — сразу же нахожусь с ответом, но куда там. Вику уже не остановить.

— Не сбивай меня!

Вика откидывается на стуле и запускает пятерню в свои розовые волосы. Она перекрасилась месяц назад, «чтобы пациенты не путали её с добрым доктором».

Мы дружим с первого курса, с того дня, когда она на анатомии сказала преподу, что «этот труп выглядит лучше, чем вы утром», и её чуть не отчислили.

Она — единственный человек на земле, которому я говорю правду. Впрочем, как и она мне.

И, вероятно, она мне послана за то, что хорошая девочка. Что всегда помогала и старалась быть правильной. Но в моей вселенной явно что-то сломалось.

— Ладно, — Вика делает глубокий вдох и вид у неё становится такой, будто она уже подготовила план захвата другой вселенной. — План такой. Мы едем туда, ты показываешь мне этого урода, я снимаю его на видео, и если он тебя тронет — я выкладываю всё в сеть, ментам или кому там. И у него начинаются проблемы.

— Вик, — стону я, на мгновение закрывая лицо ладонями.

— Что?

— Таким не создают проблемы. Они сами их создают, — чуть ли не вою я.

Она открывает рот, чтобы выдать ещё какой-то очередной треш, но быстро закрывает.

— Он страшный? — спрашивает уже другим голосом.

И мне бы ответить ей сразу, но я задумываюсь. Я честно думаю, потому что вопрос неожиданно сложный.

Страшный ли Ден Тайманов? Ах да, я узнала кто он такой. Мой братик любезно мне предоставил о нём всю информацию. Но легче не стало. От слова совсем!

— Он спокойный, — говорю я наконец. — Он не орал. Не угрожал. Не хватал. Он просто… разложил передо мной все варианты и подождал, пока я сама выберу тот, который ему нужен.

— Лёль, — говорит она тихо и как-то в моменте сдувается. — А ты вообще выбирала?

— Что? — переспрашиваю, потому что я и правда не понимаю её сейчас.

Я и себя не могу понять. Не могу сообразить, как такое могло произойти с той, которая всю сознательную жизнь боится даже волосы распустить, потому что мама с детства вдалбливала мне в голову, что распустишь и на тебя будут смотреть. Они будут видеть в тебе не личность, а объект для желаний. Ты должна быть незаметной!

А сейчас я пытаюсь сопоставить всё, но у меня пазлы не сходятся. Они будто от разных картинок, который в принципе, не должны были смешаться.

— Ну вот честно, — продолжает Вика. — Совсем честно, без вот этого твоего лица отличницы. Ты пошла на это, потому что вариантов не было?

— Конечно.

— Точно?

— Вика.

— Я просто спрашиваю, — она поднимает руки. — Потому что я тебя четыре года знаю. Ты пять раз отказывалась от свиданий с Кириллом, который, между прочим, будущий кардиохирург, машина, квартира, мать-профессор. Ты про него сказала: «мне с ним скучно». А сейчас у тебя, подруга, глаза горят.

— У меня глаза горят, потому что я не спала, — отвечаю и злюсь.

Только понять бы сейчас, на кого именно.

— Ага, — как-то слишком скептически кивает подруга.

— Вика.

— Ага-ага.

Она допивает кофе. Ставит стакан. И вдруг становится совершенно серьёзной — так с ней бывает раз в полгода, и от этого всегда не по себе.

— Я поеду с тобой, — говорит она.

— Нет.

— Лёль…

— Нет. — Я беру её за руку. — Слушай меня. Один долг там уже есть. Второго не будет. Ты туда не суёшься. Никогда. Ни под каким предлогом.

— А если тебе плохо станет?

— Мы будущие медики, дурёха, — нервно смеюсь я. — Мы с тобой где только не были уже. Плохо мне не станет.

— А если…

— Вика. — Я сжимаю её руки. — Ты — мой запасной аэродром. Если я не выхожу на связь до трёх ночи — ты звонишь моей бабушке. Не в полицию. Бабушке. Поняла?

Вика смотрит на меня так, будто я ей предложила сразу звонить президенту.

— Твоя бабушка страшнее полиции, — говорит она уважительно.

— Наконец-то ты поняла, как устроен мир, — хихикаю я и мы, наконец-то идём на лекции.

У меня сегодня ещё и дежурство. Но это всё так, только отвлекающий манёвр. Потому что мой мозг усилено пытается придумать, как не стать жертвой. Но вариантов нет.

Либо иди и борись, либо тебя съедят.

Пятница наступает быстрее, чем я оказалась готова.

Она вообще наступает так, будто кто-то отмотал неделю на перемотке: лекции, коллоквиум, ночная смена, снова лекции, Митя в мессенджере пишет «лёль поговорим?», я не отвечаю, потому что не могу.

Но именно в пятницу мама приходит с работы рано.

— Ты куда-то собираешься? — спрашивает она из коридора.

Я стою у зеркала в ванной. Волосы уже собраны в пучок. Ни грамма косметики. Худи. Джинсы. Кроссовки, в которых удобно бежать. А у ног рюкзак, в котором собрано всё, что мне пригодиться при моей новой «работе».

— На дежурство, — говорю я и почти не вру.

Мама появляется в дверном проёме. Складывает руки на груди.

Ей пятьдесят один. Она красивая. Правда, очень. У неё мои зелёные глаза, только в них давно ничего не отражается, кроме тревоги. И волосы она тоже всегда собирает в тугой пучок, чтобы ни волосинки не торчало. А косметикой не пользуется, потому что «не куда». Но красоты в ней больше, чем может казаться.

— Ты на этой неделе дежуришь уже четвёртый раз, — говорит она.

— Мне нужны деньги.

— Тебе нужны деньги, — повторяет она. — Алёна. Посмотри на меня.

Я поворачиваюсь.

— У тебя кто-то появился? — спрашивает мама так, будто сейчас будет судить меня.

— Господи, нет, — стону я и закатываю глаза.

— Я не слепая, Алёна, — мама не унимается. — Ты не спишь. Ты дёрганая. Ты неделю не смотришь мне в глаза, — перечисляет она так, будто читает диагноз.

— Мам, у меня конец учёбы, работа и госы через полгода, — останавливаю её и перечисляю всё.

— Ты вся в отца, — говорит мама ровно, а у меня в груди открывает дверь туда, где всегда больно. И самое паршивое, эта боль не становится легче с годами. — Он тоже так врал. Спокойно, ровно, глядя прямо.

Это всегда больно, и она это знает, и всё равно говорит, потому что для неё это не оружие. Для неё это правда. А для меня…

— Мам, — прошу её, но она перебивает.

— Я тебе только одно скажу. — Она делает шаг ко мне. — Что бы там ни было. Кто бы там ни был. Запомни: они все ласковые, пока не получат своё. А как получат — растворяются. Все, Алёна. Все до единого. Твой отец…

— Я знаю, что мой отец сделал, — теперь пришла моя очередь перебивать.

— Ничего ты не знаешь, — говорит мама, и голос у неё срывается. — Ты не знаешь, каково это, когда ты для человека была всем, а стала — ничем. За одну неделю. Ты не знаешь, каково это — сидеть с двумя детьми на кухне и считать, хватит ли на молоко.

Выпаливает она скороговоркой, а замолкаю. Что я могу сказать ей? У каждого своя правда в жизни. У каждого всегда будет своё видение. Но мама видит только так.

— Ты слишком похожа на меня, — шепчет она уже другую правду. И так у неё всегда. — Ты так же будешь любить. И тебя так же…

— Хватит, — слишком резко обрываю я.

Мама замолкает. И я вижу, как у неё дрожит подбородок, и мне становится так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.

— Мам, — говорю я тише. — Я на дежурство. Правда.

Она кивает, разворачивается и уходит на кухню.

А я стою в ванной, смотрю в зеркало и очень отчётливо думаю: если бы у меня был хоть один нормальный вариант — хоть один, — я бы им воспользовалась.

Но у меня его нет. И тут в кармане вибрирует телефон.

Незнакомый номер и одно слово: «Выходи».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, как перед прыжков в воду. Выхожу из ванной, прихватив с собой рюкзак и уже в коридоре кричу:

— Ба, я пошла.

Бабушка выглядывает из своей комнаты. Смотрит на меня поверх очков сканирующим взглядом. Сжимает губы чуть плотнее и тихо говорит:

— Лёлечка.

— Что? — перевожу на неё взгляд.

— Спину держи ровнее.

______________________

Вот такая странная и слишком болезненная судьба. И не понятно: кто-то кого-то защищает, или просто такой способ уберечь то, что невозможно?

Жду ваши варианты!)

А пока приглашаю вас в ещё одну нов инку нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлии Герман

«Трешмейкер #НаучуПлохому»

👆 ТЫК СЮДА 👆

Глава 5

***

Она выходит из подъезда ровно через пять минут после моего сообщения.

Я это отмечаю, потому что последнюю неделю для меня почему-то стало важно, во сколько она выходит из подъезда. Говорю себе, что это просто контроль нового актива, но и сам себе не верю.

Сижу, откинувшись, и смотрю, как она быстрым шагом идёт через двор. И сразу же оцениваю её вид. Собрана, с небольшим рюкзаком за спиной.

Ждала, значит. Хорошая девочка. Я специально не выхожу из машины. Но рука лежит на ручке. Одна часть меня, так и хочет, чтобы она дернулась и побежала. Хочу сыграть с ней.

Но хорошие девочки не бегают от проблем. Они их решают, даже если не представляют, куда идут. Даже если нужно засунуть голову в пасть льва.

И эта сама идёт ко мне в руки.

От пошлых, но таких сладких картинок, в штанах становится тесно и я только сильнее стискиваю зубы. Это, сука, диагноз уже. Я всю неделю чувствую полный раздрай и не удовлетворение. Поэтому сегодня и стану в бой. Мне нужно куда-то скинуть свой напряжение.

Она подходит к машине, дёргает заднюю дверь, а я довольно скалюсь, потому что там заперто. Поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на меня через стекло. Я улыбаюсь, прекрасно читаю по её сочным губкам, куда она меня послала.

Но малышка делает глубокий вдох и делает шаг к передней двери. Дёргает и садится. Жду, что она сейчас хлопнет ею со злости, но этого не происходит, что заставляет меня только шире растянуть губы в оскале. А малышка ставит рюкзак на колени, как щит, и смотрит строго вперёд.

— Здравствуй, Лёля, — довольно тяну я, снова пробуя её имя на вкус.

За эту неделю я уже чувствую себя маньяком. Моя пробитая башка точно протекла, если вспомнить сколько раз я мысленно позвал её.

— Меня зовут Алёна, — ровно отвечает она, а спину выравнивает так, будто кол проглотила.

— Хм, пристегнись, — нагло отвечаю и, на удивление, она пристёгивается.

Хочу рвануть с этого двора так, чтобы она вжалась в спинку сидения, но выезжаю спокойно.

Минуту едем молча. Замечаю, как она смотрит в окно. А ещё салон тачки наполняется её запахом. Пахнет от неё... чем-то аптечным и чем-то сладким, детским. Не духами. Кремом каким-нибудь.

И меня это раздражает больше, чем должно.

— Как брат? — спрашиваю первое, что приходит на ум, чтобы отогнать все мысли, в которых я стираю с её кукольной мордашки её заносчивость и холодность.

— Трещины нет. Ушиб восьмого-девятого рёбер. Почки целы.

— А по-человечески?

— Живой, — говорит она. — Благодаря тому, что я успела. Не благодаря тебе.

— Он вообще-то живой благодаря мне, — скалюсь я и сжимаю руль до легкого скрипа кожи. — Его должны были в багажник грузить, а я не дал. Так что будь, малышка, чуток благодарнее.

Она поворачивает голову и первый раз за поездку смотрит на меня прямо.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем не дал?

Какой хороший вопрос, Лёля.

Я и сам его себе задавал. Каждый день за неделю. Ответа не нашёл.

Точнее, нашёл, но он мне не нравится: потому что пацан, лёжа на бетоне и харкая кровью, орал не «мама» и не «не надо». Он орал чужое имя. Просил не трогать сестру. А я в этот момент подумал: интересно, а обо мне кто-нибудь так орал бы?

Ответ был короткий и в стиле моей жизни.

— Мне люди нужны, а не трупы, — говорю я. — Труп ничего не отработает.

— Понятно, — слишком спокойно кивнула Лёля, но взгляд не отвела.

— Что тебе понятно?

— Что ты врёшь, — спокойно говорит она и снова отворачивается к окну.

Я сжимаю руль ещё сильнее. А тачка снова наполняется тишиной, от которой хочется взвыть. Всегда любил тишину. В ней я лучше думаю. Но сейчас…

Твою мать.

— Правила, — говорю я, когда сворачиваем в промзону. — Говорю один раз, больше повторять не буду.

— Слушаю, — и снова этот её спокойный тон, будто она уже приняла свою судьбу.

Наивная малышка. Но об этом после.

— Первое: ты в зал не выходишь. Никогда. Твоя комната — за третьей дверью, к тебе приводят всех, кому понадобится помощь. Второе: имён не спрашиваешь, лиц не запоминаешь.

— Уже говорили, — произносит тихо, а я хмыкаю.

— Повторяю, потому что забудешь. Третье: если кто-то к тебе полез — не разговариваешь, не воспитываешь, не бьёшь. Кричишь моё имя. Одно слово. «Ден». Поняла?

Но малышка поворачивает голову ко мне и молчит.

— Повтори, — снова злюсь на её эти оленьи глазки.

— Я поняла, — голос её чуть меняется, но не произносит.

А для меня, мать её, почему-то становится слишком важным, чтобы она сейчас назвала моё имя.

— Повтори, Лёля, — давлю голосом.

— Ден, — говорит она сквозь зубы.

И у меня почему-то по позвоночнику проходит разряд.

Вот же зараза.

— Четвёртое, — говорю я чуть жёстче, чем собирался. — Сегодня в зале будет мой брат. Олег. Ты его узнаешь — он единственный, кто там будет улыбаться.

— И что мне делать? — а вот её зубки показались.

Злится. Это хорошо.

— Ничего. Не смотри на него. Не отвечай ему. Если он с тобой заговорит — молчи и ищи меня глазами.

Бросаю на неё быстрый взгляд и вижу, как у неё расширяются зрачки.

— Он что, маньяк? — тихо спрашивает она.

— Он мой брат, — говорю я. — Он всё, что у меня есть. И он тебя закопает, если решит, что ты угроза, всё с той же улыбкой на губах. Так что да, можешь считать его буйным маньяком.

Лёля ничего не отвечает, а мы въезжаем в ворота. Фонарь бьёт в лобовое, и я вижу её лицо целиком — бледное, с этим её курносым носом, из-за которого она выглядит лет на семнадцать, и с абсолютно взрослыми глазами.

— Боишься? — спрашиваю.

— Да, — говорит она просто так. Без выпендрёжа. Без «а вот и нет».

И это сбивает с толку сильнее, чем любая дерзость.

— Молодец, — говорю я и глушу мотор. — Бойся. Только не показывай. И ещё, сегодня будет восемь боёв, — добавляю. — Один из них — мой. Последний.

Она замирает. Одна секунда. Может, полторы. Но я вижу, как она уже просчитывает в своей голове всё, что может.

— Мне всё равно, — отвечает, почти равнодушно.

Почти. Потому что я улавливаю дрожь в её голосе.

— Ага, — соглашаюсь я и выхожу из машины. — Конечно.

____________________

Дорогие мои, а наш Дерзкий, оказывается, не такой и простой. Ты смотри, следил, оказывается!)

Жду ваши варианты развития дальнейших событий, а сама пошла готовить для вас продолжение на утро.

Глава 6

***

Стою в комнате, которую мне выделили под… а под что собственно? Мой личный приёмный покой на полгода? Но радует меня то, что это бывшая раздевалка.

Кафель до половины стены. Две кушетки, застеленные клеёнкой. Стол. Раковина с одним краном. Лампа дневного света, которая мигает раз в минуту, и от этого мигания через час хочется выть.

Я раскладываю инструмент. Ставлю антисептик. Раскатываю бинты. Мою руки — очень долго, тщательно, как учили, потому что пока я мою руки, я нормальный человек, а не идиотка в бандитском подвале.

Но в любой ситуации нужно найти что-то хорошее. И я усердно пытаюсь это искать, пока стою у раковины, но ничего не выходит. А вот взгляд Дена, его запах, который, кажется, проник под кожу, пока мы ехали в машине, его голос, который до сих пор эхом отдаётся в голове, наоборот входят и выходят, мать вашу. Как в старом и любимом с девства мультике.

За стеной начинает гудеть. Гул нарастает, ломается на крик, обрушивается будто дикая лавина и вырывает меня из мыслей, которые не отпускают.

И я понимаю, что первый бой начался.

Дверь открывается через двенадцать минут. Ко мне заводят парня лет двадцати. Бровь разбита, кровь заливает лицо, он держится за плечо и матерится сквозь зубы.

— Садись, — говорю я.

Но парень смотрит на меня как на зверька в зоопарке.

— Ты чё, доктор? Ты ж баба, — и столько возмущения в его голосе, что меня даже передёргивает.

— Сядь, — говорю я уже строже, — или иди с этой бровью в травму, там тебя красиво заклеят и вызовут полицию. Выбор твой.

Парень хмурится, но садится. И вот здесь происходит то, что и всегда. У меня перестают трястись руки. Дыхание становится ровным, сердце не выпрыгивает, как рядом с этим Дерзким, а зрение фокусируется на одной точке.

Потому что бровь — это просто бровь. Рассечение есть, но зашить не составить труда. Проверить плечо и отправить этого героя на рентген это я умею. Это моё. Тут я знаю, что делать, а он — нет.

— Не дёргайся, — говорю я. — Будет щипать.

— Ай! Ты чё! — вскрикивает этот раненый, а мне, почему-то, становится весело.

— Я предупредила.

— Аккуратней, а!

— Ты только что двенадцать минут получал по лицу и не пищал, — говорю я, накладывая второй шов. — А от антисептика орёшь. Позорище.

И тут он ржёт. Морщится, потому что больно, но не сразу успокаивается.

— А ты прикольная, — говорит он.

— Голову не поворачивай, — останавливаю я это разгорячённое тело и продолжаю работать над его ранами.

К половине первого через мои руки проходит шесть человек.

Разбитая бровь. Разбитая губа. Вывих пальца, который я быстро вправила. Ушиб рёбер. Носовое кровотечение, которое не останавливалось двадцать минут. И я не думаю ни о чём.

Ни о маме. Ни о Мите. Ни о полутора миллионах. Только руки, свет и запах антисептика.

А потом за стеной происходит что-то другое.

Гул меняется. Он был ровный, а стал — рваный. Толпа орёт одно слово, скандирует, и через глухую дверь я чётко слышу:

— ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ!

Я замираю и пытаюсь успокоить сердце, которое сбилось с ритма.

— Это чё, восьмой уже? — говорит парень на кушетке. — О, красава. Дерзкий сегодня с Тахиром.

— С кем? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне всё равно.

— С Тахиром. — Он присвистывает. — Здоровый чёрт. Сто десять весит. Ден против него всего восемьдесят пять.

— И что? — спрашиваю я ровно и стараюсь отвлечь себя тем, что проверяю работу.

— Да ничё, — парень пожимает плечами и тут же шипит от боли. — Ден его в прошлом году уронил. Только он тогда целый был. А сейчас у него кисть правая после Ростова не до конца…

И тут толпа врывается рёвом и парень замолкает, даже приподнимаясь, готовый сорваться, чтобы самому посмотреть что же там произошло.