Моя до последнего вздоха

— Нейт…

— Рано, — рявкаю я, хотя сам уже на пределе. Я хочу растянуть этот момент, насладиться каждой ее клеточкой, каждой дрожью, каждым вздохом. Заглушаю ее стоны своими губами, а затем медленно спускаюсь на шею, оставляя красно-синие отметины. Завтра они будут болеть. Она будет смотреть на них в зеркало и вспоминать меня. Еще быстрее. Еще. Как же она хороша. И вся моя. Моя.

— Нейтан!

Ее крик становится громче, отчаяннее, и она выкрикивает мое имя. Мое имя. Мое.

— Да, малышка. Кончай, кончай у меня на руках.

С моего позволения она разражается громким криком, тело сотрясают судороги удовольствия. Я и сам на пределе — с громким рыком кончаю вместе с ней, чувствуя, как мир схлопывается до точки соприкосновения наших тел.

Она все еще дрожит у меня на руках, прижимаясь так, будто боится, что я исчезну. От влажности член выскальзывает мгновенно, и Лея обнимает меня еще крепче, словно благодарит за доставленное удовольствие.

— Стой смирно, — приказал я, опуская ее ноги на скользкую мокрую поверхность.

Распределяю пену по ее изнеможенному телу, смывая следы сегодняшней ночи. С плеч, с груди, со спины. Движения медленные, методичные. Так я отмывал инструменты после работы. Но сейчас под пальцами не холодная сталь, а теплая, живая кожа, вздрагивающая от каждого прикосновения.

Она заснула сразу же, как только голова коснулась подушки. Я натягиваю на нее одеяло и сажусь на край кровати, с жадностью наблюдая, как ее грудь мерно поднимается в такт дыханию.

Мой маленький огонёк.

Скажи мне кто-нибудь раньше, что я — убийца, коллекционер чужой плоти и теней — буду выслеживать одну маленькую, беззащитную девчонку, словно одержимый, я бы рассмеялся этому безумцу в лицо. Но это не тот случай. В ней горит внутренний огонь, который эти уроды почти погасили. Она такая же, как я. Часть меня. Мое продолжение.

За окном мерцает бледный серп луны. Осколок льда, вмороженный в черное небо. Когда-то я тоже хотел чувствовать. Хотел, чтобы этот лед растаял и пролился жидким огнем по венам. Но мне запретили. Выжгли эту способность каленым железом и огнем чужих ожиданий. Сейчас уже поздно. Чувства — это роскошь слабаков, топливо, на котором они сгорают. В моей работе нет места чувствам. Они могут испортить все, что я построил с таким трудом за эти годы.

Только вот один вопрос мучает меня до сих пор. Может ли монстр, жаждущий крови, когда-нибудь заслужить любовь?

Глава 23. Экспонат.

Солнечный свет впивается в сетчатку, как раскалённая игла.

Я жмурюсь и резко переворачиваюсь на бок, пытаясь спрятаться от него, но вместо прохладной подушки утыкаюсь лицом в горячую, твёрдую груду мышц.

Медленно приоткрываю глаза. Нейтан не спит. Он лежит на боку, опираясь на локоть, и смотрит на меня так, будто тщательно изучает каждый изъян на обнаженном теле.

Его пальцы скользят по моим волосам, распутывают пряди, разглаживают их почти бережно — и именно от этой бережности становится не по себе.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, его рука соскальзывает мне под спину, и в следующее мгновение одним движением он перетягивает меня на себя. Я оказываюсь распластанной у него на груди, ладонями упираясь в тёплую кожу, а из горла вырывается хриплый, не свойственный мне звук. Тело отзывается тянущей болью — еще одно напоминание о прошлой ночи, которое я не готова вспоминать при дневном свете.

— Я бы мог слушать твои стоны вечность, — утренний хрип делает его голос ниже, грубее. — Даже если мне придется трахать тебя каждую секунду, чтобы вновь насладиться ими.

Я поднимаюсь на локтях, чтобы увидеть его лицо: все те же темные глаза, тень щетины на скулах и странный узловатый шрам на шее. При солнечном свете его не узнать. Да, я видела Нейтана Риверса днем, на парах, но никогда не видела днем своего преследователя. Да еще и без маски. Да еще и со мной в одной постели.

— И вам доброе утро, — выдыхаю я.

— Таак, — тянет он с явным недовольством. — Что я говорил на счет твоего «вы»?

Я пожимаю плечами. Ну как я могу обращаться на «ты» к человеку, который еще совсем недавно вел у меня пары?

Нейтан опускает руку ниже, проводит вверх по бедрам, отчего по спине наперегонки бегут мурашки, и останавливает ладонь у промежности.

— Кажется, нам снова требуется обсудить твое поведение, — он сдавливает руку, и пара пальцев проникает между напряженных ягодец.

— Нет, пожалуйста, я поняла. Я все поняла.

Он смеется и поднимает руку к спине, обхватывая ее и притягивая меня ближе к себе. Второй ладонью берёт за подбородок и целует, слегка посасывая и облизывая нижнюю губу.

Я задерживаю дыхание.

Нейтан отстраняется первым, будто сам решает, сколько воздуха мне положено.

— Мне сегодня нужно поработать, — он проводит большим пальцем по линии челюсти. — Не волнуйся, из дома я не выйду. Буду в кабинете.

Как благородно с его стороны. Конечно, он не выйдет из дома, будет пасти меня сутками, как тюремного заключенного, хотя я не помню, чтобы совершала что-то противозаконное.

— Чем ты планируешь заняться, кроме того, чтобы вновь оседлать мой член?

Его ладонь спускается ниже, ложится на мою ягодицу и сжимает мертвой хваткой.

— Ай! Мне же больно, — я дергаюсь и хватаю его за запястье.

— Боль лишь фантомная иллюзия, когда ее застилает куда большее чувство — удовольствие, — отрезает он не ослабляя хватку. Боль проникает внутрь меня током разнося электрические импульсы по телу. — Вчера тебе тоже было больно. Но ты ни разу не попросила меня остановиться.

Жар поднимается к лицу. Я отвожу взгляд и опускаю голову ему на грудь, туда, где под кожей ровно и глухо бьётся сердце.

— Завтра у меня пары. Мне нужно прочитать кое-что по нейропсихологии. Я думала выбраться в библиотеку.

— В библиотеку, — повторяет он.

— Да. В место, где находится много книг. Люди обычно ходят туда, чтобы почитать что-нибудь интересное и получить новую информацию.

Он резко привстаёт, и я едва не теряю равновесие. Нейтан усаживает меня к себе на бёдра. Одеяло соскальзывает вниз, открывая моё тело утреннему свету.

Я тут же тянусь за тканью, но он перехватывает её быстрее и одним движением сбрасывает на пол.

— Нейтан!

Я пытаюсь прикрыться руками, но он берёт мои запястья и опускает их к своей талии.

— Не прячься.

— Почему ты можешь быть в трусах, а мне нельзя накрыться одеялом?

— Потому что если я не буду видеть тебя голой, если не буду чувствовать твою кожу… мне придётся войти в тебя прямо сейчас, — его голос становится ниже. — Чтобы хоть на миг заглушить это яростное желание.

Я сглатываю, но влага тут же испаряется в пересохшем горле.

— Желание чего?

Его глаза загораются, а на губах проскальзывает едва заметная улыбка. Горячее дыхание касается моего уха. Язык медленно проводит по чувствительному месту на шее, оставляя влажный след.

— Ощущать тебя на вкус, — его ладонь медленно ползёт по моей коже. От бедра — выше, к талии, к рёбрам, туда, где дыхание обрывается ещё до того, как он касается груди. Пальцы задевают затвердевший сосок, и я вздрагиваю всем телом. Но он не задерживается. Рука снова скользит вниз. — Находиться в тебе, — я успеваю сделать один несчастный вдох, как один из его пальцев проникает в меня.

Глухой стон разносится по комнате, и его губы вновь находят мои, заглушая прерывистый звук.

— Обладать тобой, — Нейтан заканчивает свой монолог и отстраняется.

— Того, что было ночью… уже и так слишком много. Я даже не уверена, что могу ходить.

— Если не сможешь ходить, я буду носить тебя на руках, — пальцы вырисовывают непонятные узоры на моих бедрах, словно он примеряет эту мысль в реальности. — А может, так даже лучше. Останешься в этой постели навсегда.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Холодок проходит по позвоночнику.

Я отвожу взгляд к окну, где свет режет комнату на бледные полосы. За этим светом должен быть день. Обычный. Нормальный. Но здесь всё принадлежит ему. Даже воздух кажется чужим.

— И кстати, — Нейтан наклоняется ближе, — завтра ты никуда не идёшь. Тебе нужен отдых.

— Но у меня пары.

— Пропустишь.

— Нейтан…

Он прижимает палец к моим губам.

— Ты точно хочешь попытаться оспорить моё решение, огонек? — его шепот остается горячим дыханием на моей коже. Внутри всё сжимается в тугой узел. Я точно знаю, что передо мной монстр. И всё равно в такие моменты я ловлю себя на том, что почти забываю об этом.

— Можешь написать подруге, — продолжает он, и его пальцы впиваются в мои бёдра. — Только помни, Лея: одного неверного слова хватит, чтобы тебя больше никто никогда не нашел.

Я перестаю дышать.

Он резко отпускает меня и поднимается с кровати.

На его теле утренний свет выглядит нагло и неуместно, обнажая все шрамы и тёмные линии татуировок.

Я быстро тянусь к скомканной футболке на полу и натягиваю мягкую ткань на свое обнаженное тело.

— Нейтан.

Он останавливается у двери и медленно поворачивает голову в мою сторону.

— Где моя одежда?

Его губы едва заметно дёргаются.

— Ты хочешь ходить по квартире в том шикарном платье? — Я сжимаю край футболки. — Я, конечно, не против. Но ты уверена, что тебе будет удобно?

Об этом я совсем не подумала. Я совсем забыла, что единственное, что принадлежит мне в этой квартире — это длинное вечернее платье.

— Тогда мне придётся забрать эту футболку, — выдавливаю я.

— Забирай, — он подходит к комоду и выдвигает ящик. — Она тебе идёт даже больше, чем мне. Особенно потому, что я могу видеть под ней твои голые бёдра.

Я дёргаю ткань ниже, хотя это бессмысленно. Футболка едва прикрывает линию бедер.

Нейтан достаёт из ящика мой телефон и бросает его на кровать рядом со мной.

Телефон отскакивает от матраса и замирает у моего колена.

— Я освобожусь поздно. Но в шесть двадцать у нас приём у врача, — следом за телефоном он достает черные джинсы.

— У врача?

— Нам нужно подобрать тебе противозачаточные, — он застёгивает молнию на джинсах. — Я не собираюсь входить в тебя с каким-то силиконом.

— Так может и не надо никуда входить?

Комнату накрывает глубокая тишина. Нейтан медленно поворачивает голову. Взгляд цепляется за меня, и кожа под футболкой покрывается мурашками.

В два шага он оказывается рядом.

Я едва успеваю отпрянуть, но его рука уже ложится мне на талию. Он разворачивает меня лицом к стене и прижимает ладонью к прохладной поверхности.

— Я, конечно, хотел подождать, пока мы разберемся со всем накопившимся дерьмом, — он делает паузу и наклоняется ближе. — Но если ты так упорно не хочешь ехать к врачу, я распоряжусь, чтобы начали обустраивать детскую.

— Что? Детскую? — мозг отказывается верить тому, что сейчас услышал. — Ты в своем уме! Какие дети?!

— Наши, огонек. Наши дети, — повторяет он, а я все еще надеюсь, что неудачно ударилась головой. — Если в 18:00 ты не будешь готова ехать, мы можем сразу же приступить к обустройству нашей большой семьи. Кстати, первой я хочу девочку.

Я хотела возразить, но он тут же перебил меня.

— Мой водитель уже везёт твои вещи. Как мило, что ты уже собрала сумки. Знала, что переедешь ко мне.

— Что я сделаю? — он ослабляет хватку, и я тут же поворачиваюсь к нему лицом, полным негодования и возмущения. — Я не собираюсь переезжать к тебе. Я вообще не собиралась здесь оставаться. Если ты не помнишь, ты не давал мне проходу, трахал меня везде, где хотел, будто я уже принадлежу тебе. — Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — А еще из-за меня погибли люди. Ты их убил! Убил из-за меня! Как, думаешь, мне теперь с этим жить?

Мой крик ударяется о стены, возвращается ко мне эхом и разрывает грудь изнутри. Я чувствую, как горят глаза, как дрожит подбородок, как всё тело больше не держит ту форму стойкости, которую я так отчаянно пыталась сохранить.

Один шаг — и он уже рядом.

Его рука ложится мне на шею, пальцы смыкаются вокруг горла, и в следующее мгновение моя спина ударяется о стену. Воздух вылетает из лёгких обрывком хрипа. Я хватаюсь за его запястье обеими руками, но он даже не морщится.

Хватка крепкая.

Слишком крепкая.

Кислорода почти нет.

Я пытаюсь вдохнуть — не получается. Пытаюсь откашляться — вместо звука выходит сиплый, беспомощный толчок. Паника вспыхивает мгновенно, горячая, животная. Она бьётся под кожей, в висках, в пальцах, которые скользят по его руке и не могут сдвинуть её ни на миллиметр.

Нейтан упирается большим пальцем в мой подбородок и тянет вверх.

Я встаю на носки.

Ещё немного — и будто повисну на его ладони.

Он наклоняется так близко, что его дыхание касается моих губ.

— Начнём с самого начала, огонёк, — рычит он сквозь сдавленную челюсть. — Трахал, — его губы почти касаются моих. — Признаюсь. Виновен. — Он медленно проводит языком по моим пересохшим и наверняка уже посиневшим губам. — Но что-то я не припомню, чтобы тебе это не нравилось.

— Отпусти… — еле слышно выдавливаю я.

— Я ещё не закончил, — вторая его рука опускается мне на ладонь и сжимает ее. — Их кровь никогда не будет на твоих руках, Лея. Даже на моих не будет. Это не люди. Это животные, которые не умеют контролировать свои инстинкты, — он говорит спокойно. Спокойно говорит, пока я прощаюсь с последней долей рассудка. — Я ведь уже объяснял тебе разницу между серийным убийцей и человеком, для которого убийство — всего лишь инструмент достижения цели. — Его пальцы на моей шее чуть меняют положение, но легче не становится. — Скажи мне. Скажи, что их отличает.

Я не могу.

Губы дрожат. В горле пустота. Сознание медленно уходит куда-то в сторону, будто комната отдаляется вместе с ним. На секунду мне кажется, что если я сейчас потеряю сознание, станет легче. Тьма накроет все и мне не придется больше мучиться.

Колени начинают подламываться, и лишь тогда Нейтан отпускает руку.

Я падаю на пол, больно ударяясь коленями. Руки сами хватаются за горло. Воздух врывается в лёгкие с таким звуком, будто я захлёбываюсь им. Я кашляю, сгибаясь почти пополам. Один вдох. Второй. Третий.

Недостаточно.

Всё равно недостаточно.

Паника не отпускает. Внутри живёт дикое ощущение, что кислород может снова исчезнуть в любую секунду.

Нейтан опускается передо мной на корточки.

Я пытаюсь отвернуться, но он берёт меня за подбородок и поворачивает к себе.

— Отвечай, Лея.

Я смотрю на него сквозь слёзы.

— Что нас отличает?

Я снова кашляю. Горло горит. Голос, когда я наконец выталкиваю слово, кажется чужим — хриплым, сломанным, будто записанным на старую кассету с помехами.

— Удовольствие, — я судорожно втягиваю воздух и продолжаю. — Серийный убийца убивает ради удовольствия. — Слова даются тяжело. Каждое царапает изнутри. — А ты… — Я снова кашляю, прикрывая рот ладонью. — У тебя есть цель.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, а после снова возвращается к глазам.

— Но неужели ради мести ты готов убить столько человек? Готова поспорить, что многие из них даже не были причастны к...

— Мы обязательно об этом поговорим, огонёк, — он прерывает меня, наклоняясь ближе. — Но позже.

Я не успеваю отстраниться, и его губы накрывают мои.

— Если кто-то хоть пальцем посмеет коснуться тебя, он умрёт, — Нейтан проводит большим пальцем по щеке, смахивая слезу. — Такова его судьба, Лея.

Он поднимается, а я остаюсь на полу, прижимая ладонь к горлу. Там, где ещё горит отпечаток его пальцев, кожа пульсирует болью.

Дверь тихо закрывается.

Я остаюсь одна — босая, в его футболке, на холодном полу, с воздухом, который уже никогда не будет принадлежать мне, и мыслями, от которых некуда спрятаться.

***

— У меня все хорошо, не переживай.

— Не переживать? Лея, ты пропала с вечеринки! Я звонила тебе, писала весь вечер — ничего. Потом поехала к тебе, но тебя там тоже не оказалось. А сейчас ты как ни в чём не бывало появляешься спустя сутки и говоришь, что всё хорошо? — она кричит так громко, что мне приходится отодвинуть телефон от уха.

— У меня просто сел телефон, — я закрываю глаза и прижимаю пальцы к переносице. — Но я ведь сейчас тебе звоню. Со мной правда все хорошо, — торопливо добавляю я.

— Правда? — Николь хрипло смеётся, но смех выходит нервным. — Тогда скажи хотя бы, где ты сейчас. Честное слово, я скоро с тобой поседею.

Я смотрю на закрытую дверь спальни. Потом на окно. На чужие стены. На себя в футболке Нейтана.

— Я не могу сказать.

— Лея.

— Ник, со мной всё хорошо.

Ложь прилипает к языку горьким привкусом.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, куда Нейтан меня втягивает и насколько глубоко уже втянул. Но после того, как Абрам нашёл меня, я точно знаю одно: я больше не могу рисковать. Уж точно не Николь.

Я точно не могу лишиться еще одной подруги.

— О боже, — вдруг визжит она прямо мне в ухо.

Я вздрагиваю.

— Что?

— Ты с парнем.

— Николь…

— Да. Да! Скажи, что ты уехала с парнем.

Я открываю рот и тут же закрываю его. На секунду в комнате становится почти смешно. Потому что из всех возможных неправд она сама выбирает ту, которая ближе всего к правде.

В какой-то степени она действительно права — я уехала со своей вечеринки с парнем. Правда, меня привезли сюда без сознания, а следовательно — без своего согласия, а еще там были головорезы, которые пытались меня похитить, да и мой преследователь оказался моим «преподавателем».

Но уж нет. Подробности лучше опустить.

— Ну, я… — пальцы сильнее сжимают телефон. По сути, я ведь даже не совру, если соглашусь с ее версией.

— Да, — на том конце линии наступает тишина. А потом Николь шумно выдыхает.

— Ну раз уж такое дело, я тебя прощаю.

— Правда?

— Не радуйся раньше времени. Если ещё хоть раз ты так пропадёшь, я сначала убью тебя сама, а потом буду оплакивать как лучшую подругу.

Впервые за утро я чувствую, как на губах расплывается искренняя улыбка.

— Знаю, знаю. Обещаю, что впредь такого не повторится.

— Завтра увидимся в универе?

— Вообще-то, я решила немного отдохнуть, — я сажусь на край кровати и рассматриваю свои босые ступни.

— Ты что, меня бросаешь?

— Всего на пару дней. Пожалуйста, не обижайся.

Николь театрально вздыхает, но я слышу, как напряжение в её голосе постепенно отступает.

— Тебе повезло, что у меня начинается практика, и я безумно рада этому. Иначе я бы уже стояла под твоей дверью с полицией, ломом и кофе.

— Я знала, что ты поймёшь.

— Не обольщайся. Ты должна будешь рассказать мне всё-всё про своего загадочного мужчину.

Я провожу ладонью по лицу.

— Я… да. Давай при встрече.

— Всё-всё, Лея.

— Да, Ник.

— Заметано.

Связь обрывается.

Я опускаю телефон на кровать и смотрю перед собой. «Рассказать все-все про своего загадочного мужчину». Я уже представляю, что это будет за шоу: «Привет, Николь. Видишь ли, у меня есть тайный преследователь, который является самым криминальным и неуловимым маньяком Нью-Йорка. А еще он пару раз вел у нас лекции, и все девчонки старше шестнадцати лет просто текут на месте от одного только упоминания о нем».

Нет, надо отвлечься. В противном же случае я просто сойду с ума.

Я отбрасываю эту мысль и заставляю себя подняться.

Надо сделать хоть что-то простое. Обычное. Человеческое.

Например, заправить кровать.

Только вот кровать у Нейтана огромная.

Неприлично огромная.

Тёмное изголовье почти доходит до середины стены, матрас широкий настолько, что с моим ростом добраться до дальнего края — отдельное испытание. Я тяну за тяжёлое одеяло, обхожу кровать, снова тяну, потом забираюсь коленом на матрас, чтобы расправить смятую простыню.

Тело тут же протестует.

Между ног всё ноет и давит так, что я замираю, сжав зубы. Вчерашняя ночь возвращается не картинками, куда хуже — ощущениями.

Я медленно выдыхаю и продолжаю. Одеяло ложится неровно. Я поправляю подушки, натягиваю покрывало, пытаюсь придать кровати вид, будто на ней просто спали.

Зеркало в ванной отражает все изъяны измученного тела. Пара синяков на шее, алые, почти фиолетовые пятна на бедрах и груди. Опухшие губы, синяки под глазами, растрепанные волосы.

Ну прям жертва самого жестокого хоррора.

На кухню иду медленно, держась рукой за стену.

Желудок сводит так резко, что я останавливаюсь посреди коридора. Вчера я почти не ела.

Каждый шаг отдаётся внизу живота тупой тяжестью.

Может, и хорошо, что сегодня к врачу. Я уже не помню, что именно Нейтан делал со мной вчера. Не знаю, о чём мне придётся говорить на приёме. Не знаю, насколько стыдно будет сидеть перед чужим человеком и отвечать на вопросы о сексе, когда у самой по всему телу синяки.

Кухня оказывается небольшой. Не тесной, но слишком сдержанной, почти безжизненной. Те же тёмные оттенки, что и во всей квартире: графитовые фасады без ручек, чёрная техника, матовые поверхности, в которых не отражается свет. Всё чистое до раздражения. Ни кружки на столе, ни крошки, ни случайно забытой упаковки.

На этом фоне кухонный остров выглядит почти вызывающе. Белый мрамор с тонкими серыми прожилками, холодный и дорогой, стоит в центре, как алтарь.

Я подхожу к нему и опираюсь ладонями на столешницу. Холод сразу впивается в кожу и помогает немного прийти в себя.

В холодильнике находятся сливки, помидоры и целая упаковка зелени. Выставляю всё на остров, решив сначала собрать продукты, а уже потом придумать, что из них приготовить.

После осмотра ещё нескольких шкафчиков рядом появляются макароны и специи. Можно сделать пасту. А уж когда в морозильной камере обнаруживаются креветки, последние сомнения исчезают.

Пасте быть.

Почти четыре часа проходят с тех пор, как Нейтан заперся в своём кабинете. Всё это время из-за двери не доносится ни звука, и эта зловещая тишина тревожит куда сильнее, чем любой шум.

Закончив с едой, я устраиваюсь на диване с телефоном в руке и открываю книгу о невербальном общении. Пытаюсь сосредоточиться на тексте, но взгляд бесцельно скользит по одним и тем же строчкам, не передавая информацию о них в мозг.

— Я же сказал: мне не звонить!

Я вздрагиваю и едва не роняю телефон.

Яростный крик Нейтана разрывает тишину. Даже закрытая дверь не способна скрыть бушующее в его голосе бешенство.

Наверное, что-то случилось на работе.

— Мне плевать, что они там решили, — чеканит он. — Я ничего не решал.

Наступает короткая пауза. Я невольно задерживаю дыхание, прислушиваясь.

— Если ещё раз услышу твой голос из этого телефона, вырву тебе язык. Больше не смей лезть в чужую жизнь.

По спине пробегает холодок.

Он в ярости. Настоящей, неконтролируемой — иначе не стал бы разбрасываться такими угрозами. Хотя с Нейтаном никогда нельзя понять, где заканчиваются слова и начинаются действия.

Я ведь его совершенно не знаю. Поначалу мне казалось, что он всегда так спокоен и невозмутим, что ничего не способно вывести его из себя. Но сейчас вижу — я определенно ошибалась.

Я бросаю взгляд на часы. Почти четыре.

Скорее всего, я ещё пожалею о своей затее, но любопытство оказывается сильнее здравого смысла. Чем он там занимается и на кого так кричит?

Я возвращаюсь на кухню, раскладываю пасту по двум тарелкам и ставлю их на деревянный поднос. Затем осторожно поднимаю его и направляюсь к кабинету.

Останавливаюсь перед дверью.

Проходит минута.

За ней — ещё одна.

Я продолжаю стоять, вцепившись пальцами в края подноса, но так и не решаюсь постучать. Смелость испаряется, едва я вспоминаю его голос.

Зачем мне вообще любезничать с этим монстром? Тем более кормить его.

В детстве меня предупреждали: не корми тигра за решёткой, иначе можешь остаться без руки.

А между мной и Нейтаном сейчас даже решётки нет.

Я глубоко вдыхаю и уже собираюсь уйти, когда его голос снова заставляет меня замереть.

— Входи, огонек.

Глава 24. Коллекционер.

За дверью тихо, но я точно знаю — она там.

Стоит не шелохнувшись, затаилась, как мышка перед открытой пастью монстра. Я отрываю взгляд от бумаг и поднимаюсь из-за стола.

Два шага — и я у двери.

Открываю.

Лея стоит в коридоре, пойманная полосой солнечного света из высокого окна. Свет ложится ей на волосы, на напряжённые плечи, на пальцы, слишком крепко сжимающие края большого деревянного подноса.

Сливочно-томатный соус. Базилик. Горячая паста. Запах ударяет неожиданно резко, и на секунду у меня кружится голова.

Не от голода. От неё. От той странной заботы, которую она проявляет по отношению ко мне.

— Я… — Лея сглатывает и прижимает поднос ближе к себе, будто он может защитить её от меня. — Я не хотела мешать.