Не надо боли

Ренат, поправив очки, откашливается и прощается:

– До свидания, Эмилия… Береги себя!..

Глава 24. Ренат

11.30. Парковка перед главным входом, Парк Горького

– Можно, я открою окно? – спрашивает Майя.

– Не стоит.

– Хорошо, извините, – быстро соглашается.

Кинув внимательный взгляд на черную «Октавию» с дежурными оперативниками, рассматриваю майора Синицыну и пытаюсь разгадать ее тайну.

Надо сказать, понимает приказы эта девица с первого раза. Схватывает на лету, не опаздывает, не пререкается. Она не глупая, как я изначально предполагал, отлично выполняет все инструкции, при этом без самодеятельности, которую я не перевариваю.

И где подвох?..

Годы службы научили меня, что просто так в этой жизни ничего не происходит.

– Ренат Булатович, можно задать вопрос? – Чувствую, что нервничает.

Но виду не подает. Держится.

– Если он касается инструкции.

– Он не касается инструкции…

– Жаль.

– Почему?

– Потому что если бы ты внимательно читала инструкцию, Майя, то совершенно точно запомнила бы пункт три: «любые разговоры, не касающиеся проекта, в команде запрещены».

Без энтузиазма смотрю в зеленые глаза, в которых плещется легкое раздражение и что-то еще. Человеческое.

Вроде женской обиды.

Видеть глубину человеческих эмоций – моя ежедневная работа на протяжении многих лет. Люди выдают информацию сами того не сознавая, бессистемно: растерянным взглядом, взмахом руки, наклоном головы, даже осанкой.

Как правило, считываю на автомате, но, как оказалось, не всегда во благо.

Спустя две недели после событий с Литвиновой, могу с точностью сказать: все реакции ее симпатичного личика и гибкого тела я считал, только вот интерпретировал по-своему. Так, как захотел в тот самый момент.

Успокоил себя, что зажатость и скованность – это такая примитивная женская игра. Чистое кокетство из разряда: «Ой, боюсь-боюсь!». Позволил себе больше, чем следовало, потому что принял страх в лазурно-синих глазах за возбуждение.

Хотя возбуждения там тоже было немало!..

Съезжаю со скользкой темы в своем внутреннем диалоге и подношу рацию к губам:

– Восьмой, что у вас?

– Ведем объект. Скоро будет у вас, – откликаются коллеги.

– Ждем.

Потирая переносицу, смотрю прямо перед собой.

Проект «Магнолия» набирает обороты и, если уж честно, придраться к работе Синицыной и Краснова абсолютно невозможно. За месяц мы взяли пятнадцать диверсантов и десять человек завербовали сами. Это, как правило, люди из числа студентов-старшекурсников с идеальной репутацией и галочкой в графе «Лояльность». Те, кто вхож в общежития и студклубы. Те, кому доверяют. Те, на кого никогда не подумают.

Время поджимает, в кабинетах становится нервно. До международной выставки остается всего ничего – пара месяцев, поэтому задачи нарастают снежным комом. Плюсом появляется дилемма: Управление требует полную, хотя бы внешнюю безопасность для гостей столицы, а Федеральная служба охраны настаивает – город в пределах Садового кольца придется закрыть.

Вообще, сам я склоняюсь к тому, что безопасность и свобода – символы политической успешности, а полгорода на замке – признак слабости. Отсутствие страха и грамотная работа внутренних служб – ставка, на которой прогореть невозможно.

– Ваша предвзятость ко мне, – видимо, все-таки решает задать свой вопрос Майя, – она как-то связана с натянутыми отношениями между нашими ведомствами или это ваша личная неприязнь, подполковник?

Нахмурившись, отворачиваюсь к «Октавии» и напряженно киваю Луневу.

– Ответьте, – требует.

Баба есть баба. Даже если строит из себя разведчика, выяснять отношения – это святое.

– Между нашими ведомствами нет никаких «натянутых отношений», Майя. Советую больше не произносить этого вслух, – построже заявляю.

– Ой, да бросьте. Все это знают. Ваш генерал подсидел нашего.

– Впервые слышу.

– Василий Георгиевич планировал возглавить Управление, но Кремль согласовал Ярославского. С этих пор ходят слухи, что Следственный Комитет недолюбливает…

– Майор Синицына, – останавливаю пустую болтовню и потираю раскалывающиеся от жары и духоты виски. – Вы же не путаете меня со своей подружкой?.. Потому что пока все, что я услышал, указывает именно на это.

Дурочка неопытная или так втирается в доверие?

Кто ж о таких вещах сидя в тачке разговаривает?

Да и вообще.

Еще неизвестно, кто кого подсидел.

Руководство в нашей сфере назначается не за заслуги перед Отечеством, а по совершенно другим причинам: кто-то полез туда, куда не следовало, кого-то повысили, чтобы не отсвечивал и не раздражал своими хорошими заслугами.

Зная педантичность и скрупулезность Ярославского, все же склоняюсь к первому, но не исключаю и второго.

Майя зло усмехается.

– А-а… – острые скулы заостряются еще больше из-за сжатых зубов. – Я все поняла. Вы в целом очень предвзято относитесь к женщинам…

– И у меня стойкое убеждение, что не зря. Спасибо, что не стали исключением.

– Ренат Булатович, я ведь вам не враг, – растерянно произносит. – Я хочу стать вашим человеком, стараюсь, но вы будто не замечаете…

– Тихо, – приказываю, заметив парня, заезжающего на парковку на электросамокате.

На вид лет шестнадцать. Одет просто, как тысячи таких же московских подростков. Свободные шорты, болтающаяся почти до колен майка, кроссовки. На голове кепка с широким козырьком.

– Приготовились, – даю указание. – Пишем и забираем аккуратно.

Майя затихает и громко дышит.

– Не верится, что пацан все-таки приехал, – глухо произносит.

– Это было очевидно. Он дал согласие через сообщение в соцсети, наш информатор подтвердил.

Положив самокат на асфальт, парень достает телефон и принимается снимать. Зрительно кажется, что камера направлена на лицо, но опыт задержания двадцати трех человек говорит, что фронтальная камера выключена, а городская съемка ведется не из лучших побуждений.

Участок оживленный, трафик здесь бешеный.

– Какой же идиот!.. – Майя качает головой.

– Пошли, – тихо отдаю приказ.

Из «Октавии» выходят Лунев, Ибрагимов и Тарасов, разбредаются и направляются к пацану. Все проходит быстро и практически без сопротивления. Самокат остается лежать на асфальте.

– Зачем они соглашаются на это? – Синицына непонимающе спрашивает.

– Связные – хорошие психологи. Часто выбирают жертв среди скованных людей, лишенных понимания близких, в чем-то даже изгоев.

– Они ведь, соглашаясь, портят свою жизнь. Вы когда-нибудь задумывались об этом, Ренат Булатович?

– Мое дело ловить преступников, суд – совершенно другая инстанция. Странно слышать подобное от майора юстиции.

Остановившись на светофоре, опускаю взгляд и замечаю аккуратные кожаные туфли унисекс.

С момента собеседования Майя ни разу не ослушалась приказа и искоренила женственность, которая совершенно точно в ней живет. По крайней мере, на службе ее волосы всегда зачесаны в тугой пучок, а на лице минимум макияжа, одежда простая и свободная.

Это вызывает уважение.

– А я думаю. Об этих мальчишках думаю и вообще обо всем… – импульсивно произносит.

Замолкает. Беспокойство волнами расходится по салону.

– Это неправильно, Майя, – как старший товарищ возражаю. – Как в шахматах, где одна фигура не может одновременно ходить как слон и как пешка. Одна фигура – только один ход. Определенный.

– Точно. Какое интересное сравнение, – завороженно улыбается. – Спасибо вам!..

– Да за что?

– Это ваш первый совет мне. Я запомню…

Глава 25. Ренат

18.00, допросная комната

Парнишкой занимаемся до самого вечера. Под колпаком он был давно – по дурости похвастался друзьям, наши информаторы сработали быстро.

Спустя час после задержания приезжают ошарашенные новостью родители. Ведут себя как и все. Я вообще редко в таких случаях вижу сплоченные, любящие семьи, будто все они только в добрых фильмах или на книжной бумаге остались.

В основном подростков ругают. Кто-то раздает затрещины, матери, как правило, плачут и причитают.

Эта дама не исключение.

– Что люди-то скажут? Я ведь на заводе работаю, у нас слухи быстро разносятся.

– Тварь неблагодарная, – добавляет отец сквозь зубы, стирая пот со лба. – Вырастили опездала.

Кондиционера в допросной нет, дышать нечем, а народу – тьма, того требует инструкция. Тяжелого воздуха становится мало, поэтому ослабляю галстук.

Пацан держится, смотрит в одну точку, молчит.

Внутренний стержень и характер сразу видно даже у таких щенков. Те, кто послабее да попроще, обычно умоляют отпустить, не верят, что это не шутка.

А это не шутка, твою мать.

Жизнь, может быть, ошибки и прощает, а вот правосудие – никогда. На каждое преступление свое наказание. И тут без вариантов. Кто бы ты ни был.

– Сколько тебе пообещали, Максим? – спрашиваю, вертя в руке простой карандаш.

– Пятнадцать тысяч, – отвечает он, понуро опуская голову.

Сам держится, а вот ноги дрожат, будто по ним электрическим током бьют.

– Куда собирался тратить? – тихо интересуюсь.

– Уехать… – кидает выразительный взгляд на мать с отцом. – Куда-нибудь подальше.

– Опозорил нас на весь белый свет, – продолжает мамаша, глядя на сына с лютой ненавистью. – Как теперь нам дальше жить?..

Тут уж не сдерживаюсь:

– Это действительно единственное, что вас сейчас беспокоит? – спрашиваю, выказывая холодное раздражение.

Непрофессионально, но, сука, будто за живое задевает. Там внутри что-то личное, старое. Давно вычеркнутое из памяти.

– А что еще? – женщина пугается. – Мы ведь не знали ничего, не помню… как там вас по имени, – делает паузу, обращаясь ко мне.

Намеренно молчу.

– С кем они там в этих интернетах общаются, ведь из телефонов не вылезают. С утра до вечера сидят, – жалуется.

– Во-во, – супруг подтверждает.

Скрипя зубами, перевожу взгляд с одного родителя на другого. В глазах у них вообще пусто. Ни страха за сына, ни жалости к нему. Дураку – это бесспорно.

В их глазах – только злость. Много злости.

Парню просто нечего было терять, по факту родителей у него нет. Так, графа в свидетельстве о рождении.

Сам не замечаю, как карандаш в руке раскалывается пополам.

– Ренат Булатович, – отвлекает следачка Синицына. – Давайте я сама тут закончу?

– Закончи, будь добра, – киваю и, бросив остатки карандаша на стол, выхожу в коридор.

Дернув оконную ручку, дышу свежим воздухом, повторяя про себя: злость порождает злость. В воспитании детей, увы, как в арифметике, где минус на минус дает плюс, не получается. Чаще всего ребенок – полное отражение достоинств и пороков родителей, поэтому я как-то давно и четко решил, что детей у меня никогда не будет.

Жаль, что люди, сидящие в допросной, в свое время не последовали моему примеру. Испоганили жизнь парню.

Кстати, о молодежи…

Достав телефон из кармана брюк, набираю своему специалисту по кибербезопасности.

– Привет, начальник.

– Айк, добрый день. Недели две назад пробивали номер Черепанова Семена. Помнишь такого?

– А… помню-помню, тот, что по биллингу в Воронеже нашелся.

– Давай еще раз попробуем, может, изменилось чего?

– Сейчас-сейчас…

В трубке слышится стук клавиатуры и писк.

– Так, на данный момент… ресторан «Италия-Италия», Москва, Ренат. Судя по всему, там, но допускаю, что может быть погрешность. Глушим, сами себе работу усложняем, – ворчит.

– Понял. Спасибо за информацию.

До нужного места добираюсь сравнительно быстро. Обычная забегаловка, но явно с претензией на что-то большее. Администратора миную, засветив корочку. За мной не следует, все понимает.

Быстрым шагом иду по темному залу.

– Добрый вечер, – хмуро здороваюсь, с грохотом отодвигая свободный стул.

– Здравствуйте, – чуть высокомерно отвечает девица. – А вы кто?

Черепанов молчит, а его затравленный взгляд мечется по помещению, словно пытаясь найти выход. У щенка ни характера, ни силы, ни наглости, поэтому он трусливо просит:

– Настя, сходи пока в туалет.

– Не хочу.

– Сходи, – психует и краснеет.

Девица с недовольным видом поднимается. Я же не свожу взгляда с пацана. Под его правым глазом замазанный фингал, но даже он не вызывает во мне никакого чувства вины.

Ни капли.

Я бы сделал это опять. Уверен, в моменте снова бы накрыло, только сейчас еще сильнее, учитывая, что я лично убедился – все, что было сказано возле моей машины в тот вечер, оказалось враньем.

– Что вам от меня надо?

Положив ладонь на белоснежную скатерть, перебираю пальцами и молчу. Этот старый прием превращает пацана в дрожащего скунса и заставляет оправдываться.

– Я ведь извинился перед Эмилией, признался, что перебрал. Она ответила: без проблем.

– Рассказал ей, какую ахинею ты нес?.. – удивляюсь.

– Нет, конечно. Я же не идиот!

Морщусь, давая понять, что вот в этом сильно сомневаюсь.

– Надеюсь, ты понимаешь, что подобное впредь не должно повториться?

– Ну, конечно, – его голос дрожит. – Я свалил из Москвы на следующее утро. Все боялся, что вы или Давид Андреевич меня искать будете. А как вернулся, перед всеми извинился, пацанам рассказал, что все это неправда. Не было у нас с Эми никогда группового секса. Вообще секса не было, мы же друзья. Типа братаны. И повторять в ее днюху я ничего не собирался, тем более без ее согласия. Это… все… мои фантазии.

Блядь.

Внутренности подгорают. Покачав головой, раздумываю, что с этим делать. Его нелепое вранье могло вдохновить остальных, по сути так же, как вдохновило меня. Кто-то бы точно повелся. О последствиях думать крайне неприятно.

– Надеюсь, вы больше не будете меня преследовать. Я просто перебухал.

– Не буду, – соглашаюсь. – Но ты выполнишь два моих условия.

– Все что угодно! – с облегчением произносит.

– С Эмилией Литвиновой ты больше не общаешься.

– Это будет сложно ей объяснить…

– Как есть, – развожу руками. – Врать ты умеешь.

– А второе? – прищуривается.

– Общественные исправительные работы. Сроком на месяц.

– Что? – оскорбляется.

– Ты слышал. Сразу скажу: лучше не отлынивать и трудится на совесть.

Шумно дышит, но молчит – значит, не возражает.

– Вот и отлично, – киваю, хлопая его по плечу. – С тобой свяжутся.

Домой возвращаюсь ближе к полуночи.

Ноги несут в бар: выпить чего-нибудь, утихомирить мозги. Невозможно двадцать четыре на семь только о работе думать. Просто невозможно, потому что напряженная система всегда дает сбой. Чтобы привычное хладнокровие и четкость мыслей вернулись, обычно помогает спорт, алкоголь в умеренных дозах и секс.

Планы, связанные с ночным баром, рушит летняя гроза, неожиданно устроившая на московском небе громы и молнии. Начинается она, когда я только выезжаю с одного из объектов, и, кажется, заканчиваться скоро не планирует.

Пока добираюсь до подъезда, успеваю хорошенько вымокнуть. Отряхиваясь и прохлопывая карманы пиджака в поисках ключей, подхожу к квартире. Боковым зрением замечаю движение на лестничной площадке пролетом выше.

Разворачиваюсь и хмурюсь.

– Ты что здесь делаешь? – грубовато спрашиваю, сжимая связку в ладони.

Литвинова сбрасывает длинные ноги с подоконника, нацепляет шлепки, одергивает короткий джинсовый сарафан и хватает объемную сумку, которая тут же валится на пол со всем содержимым.

– Блин, – раздраженно отбрасывает мокрые волосы за плечо.

Кажется, это надолго.

Стираю с лица остатки дождя и ни хрена не понимаю.

Присев, она начинает закидывать обратно какие-то флакончики, документы, телефон, а я молча наблюдаю за ней до тех пор, пока не слышу редкие всхлипы.

Блядь.

– Ты можешь сказать, что у тебя произошло?

Повесив сумку на плечо, Эмилия вихрем слетает по лестнице и… бросается мне на грудь. Обвивает руками, проникая под пиджак, а кажется, что под кожу.

И… рыдает.

Холодная вся, промокшая, дрожащая.

Выдохнув, кладу свободную ладонь на узкую поясницу и прикрываю глаза. Наказание какое-то. Мыслительный процесс включается. Что у нее произошло? Дружок этот после нашего разговора обидел?

– Я пошел, – грожу, потряхивая ключами.

Она тут же поднимает на меня опухшее от слез лицо и шумно вбирает воздух в легкие, видимо, чтобы успокоиться.

Я рассматриваю слипшиеся кукольные ресницы и чувствую себя старым мудаком.

Ее яркая, невероятно манкая красота сразу запала в душу, а после услышанного в голову засела похотливая мысль: если у девочки уже все было и она так любит секс, то почему бы и нет?.. Сработал принцип «разбитых окон», который впоследствии превратился в эффект «упавшего на голову кирпича».

И до сих пор не отпускает.

– Ты можешь мне помочь, Ренат? – просит жалобно, всхлипывая.

– В чем я должен тебе помочь?

– Я в университет… не поступила…

Глава 26. Эмилия

– И чем тебе помочь?

Ренат поглаживает меня по спине.

Делает это явно по забывчивости, потому что, как только я поднимаю лицо с твердой груди, тут же убирает руки.

Зябко становится. Снова дрожу и жмусь к нему. Большому и теплому.

Не отталкивает.

– Не знаю чем, – шепчу.

С тех пор как увидела списки поступивших, в голову будто вату натолкали. Руки, ноги совершенно не слушаются.

– Так приходи, когда узнаешь. – Ренат грубовато стискивает мое плечо.

Отстранившись, он открывает дверь и заходит в квартиру.

Я расцениваю это как не очень вежливое приглашение и тоже просачиваюсь внутрь. Скидываю шлепки, опускаю сумку на пол и босиком следую за Ренатом.

В гостиную, где сразу же прищуриваюсь от только что включенного яркого света.

Когда глаза привыкают, рассматриваю металлический мини-бар, диван и… штору, за которой прячется домашний тир. Все настоящее, непридуманное. Я так часто размышляла обо всем случившемся ночью, что, кажется, будто половину присочинила.

Аскеров наливает в стакан что-то янтарное, алкогольное, буквально на два глотка и залпом выпивает, а затем разворачивается ко мне и недовольно разглядывает. Лицо, плечи, бедра.

– Прости, что гружу тебя своими проблемами. – От волнения вытираю руки об и без того влажный сарафан. – Просто… даже не представляю, что скажет отец, когда узнает?

– Вряд ли он вообще заметит, Эмилия. – Ренат проходит мимо меня и устало стягивает пиджак.

Я замираю от смысла его слов, медленно оборачиваюсь. Это что… злой сарказм?

– Хочешь сказать, папе все равно на меня? – обижаюсь, хотя отчасти это правда.

– Уверен, что не все равно.

– Тогда почему… почему так говоришь?

– Давид сейчас в таком месте, что технически нескоро сможет проверить, поступила ли ты.

– А… – немного успокаиваюсь. – Может быть. Только врать я не хочу.

– Твоя честность просто впечатляет.

Высвободив полы рубашки из-под пояса брюк, Ренат принимается расстегивать пуговицы на манжетах, а я снова дуюсь.

Какой он, оказывается, злопамятный.

– Когда отец узнает, то отправит меня в Европу, – грустно вздыхаю и снова стираю накатывающиеся слезы. – А я не хочу…

– И чем же тебе там не нравится? – хмурится, когда я сажусь на диван и поджимаю под себя ноги.

– Не знаю. Там люди другие.

– Хуже?

– Не знаю, Ренат. Просто другие. Хочу остаться в Москве.

«Рядом с тобой», – мысленно добавляю.

– Мне всего-то десять баллов не хватило, – снова сама себя расстраиваю. – Я, конечно, сглупила, можно было подать заявки на разные факультеты, но я ведь не предполагала, что не пройду.

– Думаю, все к лучшему, Эмилия, – Ренат снова подходит к бару, – пойдешь туда, куда лежит душа.

Произносит это так небрежно, будто все проще простого.

– Отец не позволит. Мне надо поступить в МГУ!.. Я просто обязана была поступить! – повторяю и снова реву от безысходности. – Он ведь позволил мне заниматься музыкой только потому, что я буду учиться. Что сейчас будет?..

Опустив голову на колени, продолжаю всхлипывать. Сквозь гул в ушах слышу, как Ренат опять наполняет бокал. Приехать сюда было моим порывом. Возможно, глупым, но возвращаться в пустую квартиру и бездействовать мне не хотелось.

Аскеров ведет себя как всегда: холодно и безэмоционально, но я уже знаю, что под этой маской скрывается самый обычный человек. Не злой и не жестокий. К тому же по роду службы у него есть много знакомых.

– Хватит реветь, Эмилия, – он, кажется, начинает сердиться.

– Только если ты мне поможешь. – Поднимаю лицо и вытираю слезы.

Уперев руки в бока, он усмехается.

– Все ждал, когда начнется шантаж.

– Нет, что ты? – искренне удивляюсь. – Я не собираюсь тебя шантажировать. Мне просто некуда было пойти. Ближе тебя я в Москве никого не знаю!..

Тут же смущаюсь от собственных откровений. Он ведь стал моим первым мужчиной. Видимо, организм рассматривает это событие, как что-то определяющее и суперважное.

– Меня ты тоже не знаешь, Эмилия. Не обольщайся на этот счет, – строго произносит Ренат и выходит из гостиной.

– Ты поможешь? – кричу ему вдогонку.

– Сиди там, где сидишь.

Что-то похожее на надежду поселяется в груди. Чувство, обволакивающее теплом и пока тусклым светом.

Обхватив колени, продолжаю пялиться в одну точку. В глубине квартиры слышатся серьезные интонации. Они негромкие, поэтому слов различить не могу.

Так проходит некоторое время. По ощущениям не больше десяти – пятнадцати минут.

Возвращается Ренат с телефоном в руке. Я оглядываю строгие брюки, расстегнутую до середины груди рубашку и невозмутимое лицо.

– Получилось? – спрашиваю сдавленно.

Аскеров недовольно хмурится.

– Политология. Достаточно фундаментально для тебя?

– В самый раз, – с облегчением выдыхаю и закрываю лицо. Теперь рыдаю от радости.

– Как по мне, это все равно глупость, – произносит Ренат. – Зачем себя так насиловать?

– Спасибо, – единственное, что могу произнести.

Он не понимает. И не поймет никогда. Я просто не могу потерять доверие отца. Не имею на это никакого морального права.

– Ладно. Разобрались. Завтра съездишь в деканат, отметишься. Я скажу, к кому обратиться, а сейчас можешь остаться здесь. Возьми все, что нужно, в шкафу.

– Спасибо еще раз! – вскакиваю с места и несусь к нему.

Вспышка.

Будто резкая молния.

Током бьет.

– Прости. – Отпрянув, потираю руку.

– Если тебе нужен душ, иди сейчас, – ни капли не смущается он.

– Спасибо, – проскальзываю мимо.

Приготовление ко сну выходит стремительным. Я застилаю диван, отыскиваю на полке уже знакомую футболку Рената и принимаю душ.

Устроившись под одеялом, долго пялюсь в потолок.

Событий для одного дня так много, что заснуть никак не получается. Зуд внутри нестерпимый. Видимо, у Аскерова та же проблема, потому что после полуночи он решает освежиться.

Эти две недели мне было безумно сложно жить так, будто ничего особенного не случилось. Будто я все еще прежняя.

Дожидаюсь, пока шум воды стихнет, и поднимаюсь. Слушая свое прерывистое дыхание, иду по темному коридору на носочках, одергиваю футболку.

В тот момент, когда Ренат открывает дверь, прохожу мимо. Чтобы не вписаться в косяк, разворачиваюсь и врезаюсь во влажное тело.

Уф…

Если между людьми и бывает химия, то мы с ним явный тому пример.

– Осторожнее.

– Прости. Я… хочу пить. – Бросаю взгляд обнаженный торс и черные штаны свободного кроя, не способные спрятать явное возбуждение.

Не скрываю, что заметила.

Звук шагов за спиной волнует.

На кухне достаю стакан из шкафа и, проходя мимо Рената, будто бы случайно задеваю его живот рукой. Остановившись рядом, наливаю воду из фильтра, жадно ее пью.

– О-ох. – С грохотом ставлю стакан на столешницу.

Вытираю губы тыльной стороной ладони и смотрю на Рената с некоторым вызовом.

– Плохая идея, Эмилия, – считывает он мои мысли.

– Ты о чем? – непонимающе улыбаюсь.

– О том, чего ты пытаешься добиться.

Глава 27. Эмилия

– Ничего я не пытаюсь добиться!..

Мои слова расходятся с делом, потому что я откровенно пялюсь на крупные капли воды, застывшие на мужской груди, а затем, еще раз отметив внушительную эрекцию, отвожу взгляд.

Внутри все дребезжит от сумасшедшего желания, которое пока не оформилось во что-то конкретное. Этот зуд сильно мешает.

Ни один мужчина в моем окружении на Аскерова не похож. Сдержанная, какая-то настоящая мужественность и абсолютное нежелание кому-либо понравиться цепляют. Волнуют кровь, заставляя дрожать еще больше.

Это все неправильно.

Я вообще не должна была никогда оказаться в квартире Рената, но сейчас стою здесь в одной его футболке.