Стажёрка для нахала. Внеурочное занятие

— Баринов, не смей! Ты что, совсем чокнутый?! — визжу я, отчаянно пытаясь выбраться.

Но этот гад только улыбается, ловко включает душ, и в ту же секунду на меня обрушивается ледяная вода. Она мгновенно пропитывает футболку и джинсы, прилипая к телу холодной, мокрой тряпкой.

Я захлёбываюсь от шока и холода, зубы начинают отбивать дробь, а этот гад стоит сухой и улыбается, с явным удовольствием наблюдая за тем, как я мучаюсь.

— Баринов, хватит! Отпусти, немедленно! — кричу я, пытаясь проскользнуть мимо него, но он стоит так, словно намертво врос в пол. Я толкаю его, но без толку… монолитный придурок!

— Ты ненормальный! Выпусти меня! — воплю я снова, и тут вода попадает мне в рот и горло, заставляя закашляться и согнуться пополам.

Только тогда он выключает воду, позволяя мне хоть как-то отдышаться. Я стою, вся мокрая и трясусь, словно меня только что вытащили из проруби.

Когда я наконец поднимаю взгляд на Баринова, то буквально застываю на месте. Он смотрит совершенно точно не в глаза…

И тут до меня доходит!

Джинсы насквозь мокрые и облепили ноги, футболка прилипла к телу, совершенно ничего не скрывая. Моя грудь особенно отчётливо прорисовалась под мокрой тканью… вся грудь!

Я прикрываю себя руками, вся сжимаясь от унижения и злости. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой.

— Ненавижу… — хрипло шепчу я, чувствуя, как внутри снова закипает бессильная ярость. — Всем сердцем, слышишь?!

Баринов усмехается, смотря на меня сверху вниз с таким довольным видом, словно поймал добычу.

— И правильно делаешь. Потому что до этого дня ты могла отделаться, раздвинув свои стройные ножки… А теперь… ты мне должна, птичка, — произносит он холодно и уверенно. — До хуя бабла.

Его улыбка становится ещё шире, а голос — ниже и опаснее.

— И теперь ты моя с потрохами, — он делает шаг ко мне, так, что мне некуда деваться. — Отрабатывать как будешь? Бабло не предлагать!

Глава 8

Настя Миронова

— И теперь ты моя с потрохами, — он делает шаг ко мне, так, что мне некуда деваться. — Отрабатывать как будешь? Бабло не предлагать!

Стою, мокрая насквозь, и трясусь как осиновый лист. Холод пробирает до костей, зубы стучат так сильно, что даже не уверена, способна ли сейчас выдавить из себя хоть слово. Но всё это уже не важно. Потому что прямо сейчас передо мной стоит он.

Баринов.

И от того, как он на меня смотрит, в груди всё сжимается в тугой болезненный комок. Он не просто сверлит взглядом насквозь, не просто скользит по мне с интересом или любопытством — он поглощает меня взглядом полностью, словно я источник воды в пустыне, а он путник, умирающий от жажды... Медленно, подробно, будто хочет запомнить каждую деталь: мокрые, спутанные волосы, липнущие к щекам; мои глаза, полные ужаса и растерянности; тонкая, насквозь промокшая футболка, практически прозрачная теперь и не скрывающая совершенно ничего; джинсы, намертво облепившие ноги…

Я сглатываю тугой ком в горле, чувствуя, как меня обдаёт жаром от такого взгляда, совершенно неуместного в этой ситуации. Сердце начинает стучать чаще, дыхание становится прерывистым, неровным, и я едва могу сдержать глупый, жалобный стон, пытаясь хоть как-то скрыть это унизительное ощущение предательства собственного тела.

Ненавижу себя за это! Ненавижу! Но поделать ничего не могу… внутри всё обрывается и куда-то проваливается, потому что я буквально чувствую его взгляд на своей коже, словно это не глаза, а горячие ладони, которые медленно, лениво ласкают меня, заставляя сходить с ума.

Его взгляд останавливается на моих губах, которые я уже искусала в кровь, глаза вспыхивают каким-то странным, пугающим огнём, а потом он снова смотрит мне прямо в глаза.

От его взгляда в груди вспыхивает пожар, разгораясь всё сильнее и сильнее с каждым мгновением. Тот самый огонь, который не обещает ничего, кроме полного, окончательного сгорания. Тот, что даёт высшее блаженство только тем, кто готов добровольно броситься в его пламя, потеряв себя окончательно и бесповоротно.

Я непроизвольно выдыхаю, рвано и шумно, чувствуя, как предательски дрожат губы, и вижу, как Марк мгновенно подаётся вперёд, словно этот звук был для него последней каплей, но тут…

— Какого черта тут творится?! — раздаётся от двери в ванную резкий, громкий голос, и я подпрыгиваю на месте, будто меня ударило током. — Баринов, ты совсем охренел?!

В ванную вихрем врывается Лиза, хватая пачку полотенец и, даже не глядя на Марка, резко отталкивает его плечом в сторону. Он явно этого не ожидал, потому что отступает на шаг назад, давая Лизе возможность мгновенно укутать меня в мягкое, спасительное тепло.

— Ты ебнулся?! Ты что творишь, придурок?! Она же заболеет! — продолжает бушевать Лиза, гневно сверля его взглядом.

Марк мрачнеет буквально на глазах, лицо становится злым, тёмным и опасным. Он смотрит на Лизу, явно собираясь что-то сказать, но ей абсолютно плевать. Она не тушуется перед ним ни на секунду, словно не боится вовсе.

А ей и незачем бояться.

Они ровня.

Брат Лизы, Илья Огнев — лучший друг Марка. Такой же гад, такой же наглый, такой же популярный в универе. Ей, в отличие от меня, совершенно нечего бояться этого придурка.

— Лиз, давай ты…

И тут внезапно звонит телефон. Его звонок врывается в эту напряженную атмосферу, словно резкий удар по натянутой струне, перетягивая всё внимание на себя. В комнате звучит мелодия «Короля и Шута», и у меня внутри что-то болезненно и неприятно сжимается.

Эту группу так сильно любил папа…

Меня словно пронзает насквозь болезненное воспоминание, заставляя на мгновение забыть даже о том ужасе, что происходит прямо сейчас.

Марк молча достаёт телефон из кармана, принимает вызов, и даже не сказав ни слова, резко разворачивается и выходит из ванной, хлопнув дверью так, что мне кажется, будто содрогнулись стены.

В комнате наступает тишина. Только тихо капает вода с лейки тропического душа, а я, словно сломанная кукла, стою и трясусь от холода, страха и какого-то странного, неприятного ощущения пустоты, будто вместе с ним из комнаты ушла часть меня самой.

— Придурок! — зло шипит Лиза вслед ему, а потом, осторожно обнимая меня за плечи, помогает выйти из душевой кабины. Она усаживает меня на кресло, совершенно не заботясь о том, что оно тут же промокает.

— Тут же мокро будет… — с трудом выдавливаю я, пытаясь подавить дрожь, которая после ухода Баринова вдруг усилилась, превратившись в почти неконтролируемую тряску.

— Насрать! — резко отмахивается Лиза. — Господи, Настя, ты же заболеешь, дурочка… Тебя переодеть срочно надо…

— Лиз… — я едва не плачу, чувствуя, как снова накатывает волна паники. — Мне домой надо… бабушка ждёт… я и так дико опаздываю… А тесты… тестов-то нет!

От осознания этого внутри снова всё сжимается в болезненный узел.

Господи, как я сразу-то не подумала?! Что я ей теперь скажу?!

Но пока я лихорадочно соображаю, в комнату буквально влетает Маша, похожая сейчас на настоящую разъяренную фурию.

— Это уже полный пиздец, а не вечеринка! Баринов, скотина… — она на секунду переводит дыхание, а потом резко командует: — Лиз, раздень её немедленно и разотри кожу, а я сейчас принесу нормальную одежду!

Лиза действует мгновенно, так ловко и уверенно, словно она только этим и занималась всю жизнь. Она быстро срывает с меня мокрые шмотки и, даже не замечая моей наготы, начинает тереть полотенцем, растирая кожу до жара. Через несколько секунд мне уже не так холодно, а щеки горят от смущения и какого-то странного облегчения.

Машка влетает обратно со стопкой вещей, громко хлопнув дверью, и вместе с Лизой они оперативно натягивают на меня тёплый, мягкий спортивный костюм на флисе прямо на голое тело.

Я сижу и молчу, чувствуя, как внутри всё ломается от нахлынувших эмоций. Но отчётливее всего я почему-то вспоминаю взгляд Марка, прямо в тот момент, когла Лиза кутала меня в полотенца. Я могла бы поклясться, что видела в его глазах сожаление. Настоящее, искреннее, пусть и на мгновение, но сожаление.

Внутренний голос настойчиво бухтит, что это просто глупые фантазии. Что такие, как Марк Баринов, не умеют жалеть ни о чём и ни о ком.

Но я почему-то не могу избавиться от ощущения, что нет… Мне не показалось.

Он действительно пожалел о том, что сделал. Ну или у меня уже бред?..

Спустя пять минут, я тихонько топаю между Лизой и Машей, позволяя им буквально прикрывать меня от взглядов любопытствующей толпы. Девчонки уверенно рассекают эту пьяную, весёлую, беззаботную толпу, а я просто позволяю себя вести, не имея ни малейших сил на сопротивление. Сейчас единственное, чего я хочу, — это как можно быстрее оказаться дома и забыть обо всем, что произошло этой проклятой ночью.

Оказавшись на улице, Лиза быстро заталкивает меня в машину и сама тут же запрыгивает на водительское кресло, мгновенно заводя мотор.

Я дрожу, хотя уже не от холода. Тело раскалено так сильно, что кажется, вот-вот загорится. То ли от того, как меня яростно растирали полотенцами, то ли от тех мыслей и воспоминаний, что никак не отпускают мою голову. Прикосновения его рук, жестокий, горячий поцелуй, тяжёлое дыхание, ощущение, что этот псих готов был сделать со мной что-то, от чего мне становится не просто страшно, а… стыдно горячо.

— Мироныч, — тихо и осторожно начинает Лиза, поглядывая на меня боковым зрением, — может, расскажешь, что вообще это было? Баринов совсем голову потерял?

Я качаю головой и с трудом выдавливаю из себя:

— Лиз, пожалуйста… не сейчас. Я правда не готова. Просто отвези меня домой…

Лиза тут же замолкает, стискивая руль так, что костяшки пальцев белеют. Она кивает молча, и дальше мы едем в практически полной тишине. Только гул мотора и редкие звуки улицы нарушают наше молчание. Я ощущаю себя выжатой до капли, и при этом почему-то снова и снова ловлю себя на том, что бессмысленно смотрю в окно и вижу перед собой взгляд Баринова. И от этого снова становится не по себе.

Он же псих… ненормальный мажор, который привык к вседозволенности. Почему я вообще реагирую на него? Что за бред со мной происходит?

Машина мягко останавливается около моего подъезда, и Лиза, перегнувшись через сиденье назад, вытаскивает какие-то папки и протягивает мне:

— Вот… это, конечно, не твои результаты, но хотя бы домой не с пустыми руками придёшь.

Я благодарно беру папки и смотрю на подругу.

— Спасибо тебе огромное, Лиз… правда, я бы не справилась сегодня без тебя…

— Настя, пожалуйста, позвони мне завтра, ладно? — взволнованно перебивает она. — Нам точно нужно поговорить!

Я снова киваю, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Постараюсь…

Лиза хмурится и вдруг очень серьезно добавляет:

— Если ты не позвонишь, я сама приеду. Да, я знаю, твоя бабушка терпеть меня не может, но мне важно знать, что ты в порядке, слышишь?

Она внезапно замирает и пристально смотрит на меня, голос её становится жестким и тревожным:

— Ты в порядке, Настя? Он ничего… не сделал тебе?

Я ловлю её руки своими, стараясь выглядеть убедительно:

— Всё нормально, Лиз… правда. Спасибо тебе ещё раз. Я позвоню завтра, обещаю.

Подруга шумно выдыхает, будто скидывая груз с плеч, и кивает, позволяя мне выйти из машины.

Я целую её в щеку, затем хватаю свою несчастную разорванную куртку и поспешно направляюсь к подъезду, в голове судорожно перебирая оправдания для бабушки.

Что я вообще ей скажу? Как объясню, что произошло? Куда делась моя одежда? Почему я вернулась так поздно, мокрая и чужая одежда на мне?

Боже… какой позор!

Но едва я переступаю порог квартиры, меня удивляет тишина. Осторожно заглянув в гостиную, вижу, как бабушка мирно дремлет в кресле перед телевизором, а рядом на диване сидит Мишка, увлечённо смотрящий мультики. Едва завидев меня, он тут же вскакивает и бросается мне на шею, крепко-крепко обнимая.

— Настя! — шепчет он, утыкаясь носом в мою щеку. Я с трудом сдерживаю слёзы облегчения и прижимаю его к себе, целуя в макушку.

— Мой хороший… бабушка давно спит?

— Давно… А мы когда спать пойдем?

Я улыбаюсь ему, стараясь скрыть тревогу, и тихо отвечаю:

— Уже идём, малыш. Давай зубы чистить и спать.

Следующие полчаса проходят в успокаивающей, привычной рутине. Пока Мишка укладывается, я читаю ему его любимую сказку, чувствуя, как постепенно уходит напряжение и страх. Когда он засыпает, я тихонько целую его в лоб, поправляю одеяло и выхожу, осторожно прикрыв дверь. Бабушка уже ушла в свою комнату, и я, слава богу, избегаю её допросов. По крайней мере, до утра…

Вернувшись в свою комнату, я быстро снимаю с себя чужие вещи, переодеваюсь в привычную пижаму и, сев перед зеркалом, расчесываю волосы, заплетая их в длинную косу. Взгляд невольно падает на шею, где красуется чёткий, крупный засос.

Боже… какое позорище…

В собственных глазах, которые смотрят на меня из зеркала, я вижу лишь усталость и грусть… и они почему-то кажутся мне гораздо глубже, чем обычно.

Так, Настя, хватит! Побесится и перестанет. Потребует возместить — возмещу! Правда, не представляю как, но всё решаемо. Главное — не сдаваться.

Глубоко вздохнув, я выключаю свет, забираюсь в постель и натягиваю одеяло до самого подбородка, пытаясь унять бешеное сердцебиение и забыться сном, как вдруг…

Пилик!

Я подскакиваю, словно меня ударило током, хватая телефон, и вижу сообщение.

«Зачисление…»

Что?! Сколько?!

От увиденной суммы у меня перехватывает дыхание.

Это в разы больше, чем я обычно получаю за несколько консультаций! Мозг судорожно перебирает варианты, пытаясь понять, как такое возможно. И тут до меня резко доходит…

Баринов закрыл консультацию. Он закрыл и оплатил нашу чёртову консультацию, во время которой заставил меня приехать на вечеринку!

Зачем? Что он этим хотел сказать? Это насмешка? Унизить меня ещё сильнее? Или это для того. чтобы сделать из меня рабыню?..

Я сижу на кровати и смотрю на экран, совершенно ошарашенная, не зная, что чувствовать: радость, облегчение или… гнев?

Что происходит, чёрт побери?

Глава 9

Настя Миронова

Как уснула, не помню вообще… Я еще долго сжимала в руках свой старенький смартфон, не веря своим глазам, что получила оплату за свои мучения… Вопрос в том, чего мне это будет стоить…

Ответ напрашивался сам собой, но я старалась отметать его, как и мысли с фантазиями, которые словно по заказу, наваливались скопом, стоило только вспомнить лицо Баринова.

А утром… я проснулась от мерзкого, настойчивого звонка будильника, который, кажется, ввинчивается прямо в мозг и сверлит там с особой жестокостью. Голова болит так сильно, словно кто-то решил испытать на ней свой новый перфоратор. Боль растекается по вискам, собирается где-то в затылке, разрывает голову на части. Я пытаюсь открыть глаза, но тут же зажмуриваюсь снова, потому что мир мгновенно погружается во мрак и начинает кружиться.

— Господи, — стону я, хватаясь за голову и с трудом пытаясь сесть на кровати. — Да что это такое?!

Телефон продолжает настойчиво трезвонить, и я слепо шарю рукой по тумбочке, чтобы прекратить эту пытку. Но не рассчитав силу и расстояние, телефон с грохотом падает между стеной и батареей, мгновенно проваливаясь в труднодоступную щель.

— Твою мать… ну не сейчас же!

С трудом свешиваюсь с кровати, чувствуя, как все вокруг снова пытается поменяться местами друг с другом, и кое-как сползаю на холодный пол. Рукой удаётся нащупать телефон лишь спустя пару мучительно долгих минут, и наконец воцаряется благословенная тишина.

Я опираюсь лбом о край матраса, закрываю глаза и стараюсь дышать ровно и спокойно.

Давно такого не было… Когда-то мигрень буквально преследовала меня, но уже несколько лет я почти не вспоминала о ней. До сегодняшнего дня.

— Ну за что, а? Почему именно сегодня? — жалобно спрашиваю я вслух у пустой комнаты, тщетно пытаясь растереть пальцами пульсирующие виски.

Силой воли заставляю себя подняться на ноги и осторожно топаю в ванную. Нужно срочно привести себя в порядок и заглушить эту адскую боль таблетками, иначе день будет безнадёжно испорчен. Умываюсь ледяной водой, которая ненадолго освежает мысли и облегчает страдания. Таблетки пью прямо из-под крана, не обращая внимания на вкус зубной пасты, всё ещё остающийся на языке.

Спустя минут пятнадцать боль начинает потихоньку отпускать, и я наконец поднимаю глаза на своё отражение в зеркале. Оттуда на меня смотрит какая-то пародия на человека: глаза красные, лихорадочно горящие, под ними тёмные мешки, лицо бледное и измученное, а нос подозрительно красный. Стоит ли говорить, что в горле уже что-то отвратительно чешется, а из носу вот-вот начнет водопад?!

— Ну просто пипец… заболела! — обречённо констатирую я очевидное.

Судя по времени, бабушка с Мишкой уже уехали в больницу, и я тихо радуюсь лишним нескольким часам покоя. Да и воможности заехать в аптеку и взять хоть какие-т олекарства… Мишке ни в коем случае нельзя болеть! Надо максимально изолировать от себя брата!

Правда, универ никто не отменял, и пропустить зачёт я точно не могу. Мало того, что надо написать несколько отчетов, за которые мне, между прочим, платят половину ставки, а еще… появиться на лекции. Некоторые из преподавателей ставят «автомат», если есть стопроцентная посещаемость! И я уж точно не могу позволить себе лишиться шанса облегчить себе жизнь хотя бы в учёбе.

Нехотя натягиваю чёрные брюки, тёплый шерстяной свитер с высоким горлом, закидываюсь очередной порцией аспирина и, кое-как собрав сумку, выхожу в прихожую.

Куртка, разодранная вчера Бариновым, сиротливо висит на вешалке. Придётся доставать осеннее пальто. Да, в январе холодновато, но выбирать не приходится. Куртку-то я так и не зашила, а пальто — единственное, что ещё можно надеть. Да ничего, добегу до метро, там буквально пару кварталов — не замёрзну.

Плотно завернувшись в шарф, натянув на голову шерстяную шапку и тихо проклиная на чём свет стоит всё, что произошло вчера вечером, я выхожу на улицу и тут же замираю на месте, словно врезавшись в невидимую стену.

Потому что прямо перед моим подъездом стоит огромный, блестящий чёрный внедорожник. А к нему, словно сытый и ленивый кот, который вышел прогуляться по собственному двору, прислонился не кто иной, как Марк Баринов собственной персоной!

Увидев его, первой и самой логичной мыслью было резко развернуться и сбежать обратно домой, закрыться на все замки и притвориться мёртвой. Но стоило мне только дернуться, как в висках тут же снова вспыхнул адский спазм, заставляя меня болезненно зажмуриться и застыть на месте, пережидая очередной приступ мигрени.

Видимо, он расценил моё поведение по-своему, потому что лениво оттолкнулся от машины и направился ко мне — медленно, уверенно, будто в мире не существовало никого и ничего важнее него самого.

Наглый, самоуверенный, невыносимый засранец!

Чёрное драповое пальто, которое явно стоило примерно как капитальный ремонт всей нашей квартиры вместе взятой, идеально сидело на его широких плечах, подчёркивая высокий рост и атлетичную фигуру. Под ним виднелась идеально белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и тонкий кашемировый свитер глубокого винного цвета. Тёмные брюки и дорогущие кожаные ботинки идеально завершали картину. Даже издалека было видно, что этот ублюдок одет так дорого, что мне и за год таких денег не заработать.

Сердце стучало как бешеное, а в голове снова забилась мысль — ну почему именно сейчас, почему именно сегодня, когда я похожа на бледную поганку и едва держусь на ногах, он решил снова появиться и лишний раз напомнить о себе? Не хватило довести меня до такого истощения морального и физического, что у меня даже иммунитет сдох страшной смертью?!

Я судорожно сглатываю ком в горле и жду, пока он приблизится, пытаясь держать себя в руках. Но с каждым его шагом страх и какое-то неясное, раздражающее чувство любопытства смешиваются во мне в опасный коктейль.

— Ну привет, птичка, — усмехается он, останавливаясь напротив меня так близко, что я чувствую аромат его парфюма и едва удерживаюсь, чтобы не отступить назад.

Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как снова заливаюсь краской стыда, ненависти и злости.

— Что тебе нужно, Баринов? — стараюсь звучать холодно и уверенно, хотя голос слегка подводит, дрожит и выдаёт моё истинное состояние.

Он чуть прищуривается, пристально меня рассматривая, а потом тихо, почти ласково произносит:

— Видок у тебя, конечно, не очень… Но! Я решил лично сопроводить тебя на учебу, чтобы не вздумала попытаться меня избежать.

— Тебе мало вчерашнего?! Я из-за тебя заболела! — фырчу я, делая непроизвольно шаг назад. — Заражу тебя и как ты будешь допекать весь универ?

— Зараза к заразе не липнет, — улыбается он своей идеально ровной и белоснежной улыбкой. — В машину садись, Миронова. Нам надо поговорить.

— И о чем?!

— О том, как ты будешь отдавать мне долг. Я нашел идеальный вариант! — и на мою скептически выгнутую бровь, Баринов мгновенно добавил. — Идеальный для меня!

Глава 10

Марк Баринов

— Тебе пиздец, Миронова…

Эта фраза до сих пор звучит в моей голове. Долбит в висках, сверлит мозги, не отпускает. Я жму зубы так, что сводит челюсть, и ловлю себя на том, что у меня трясутся руки от бешенства.

От ярости, смешанной с какой-то дикостью, которая раньше была мне абсолютно незнакома.

До сегодняшнего дня я даже представить не мог, что кто-то способен меня так вывести.

Особенно девчонка. Тем более такая — серая, тихая, никому не интересная зубрила, которая даже говорить нормально не умеет, а только краснеет и заикается, глядя в пол.

И эта мелкая дрянь посмела публично унизить меня.

Меня!

Марка Баринова, перед всей аудиторией выставить идиотом, над которым угорали так, что я готов был снести пол-корпуса, лишь бы заткнуть эти рты.

«Кулачком поработай…»

Эти её слова снова и снова эхом проносятся в голове, вызывая прилив глухой, почти животной злости. Да кто она такая вообще?! Как посмела даже подумать, что ей можно разговаривать со мной в таком тоне?!

Тогда в аудитории я хотел просто поставить её на место. Показать, что бывает с теми, кто смеет мне перечить. Я думал, ей хватит одного раза. Одного жёсткого урока, чтобы эта серая мышь навсегда закрыла рот и больше не вякала.

Достаточно было смириться… сдаться, как делают это все вокруг и все было бы гораздо проще… Но нет же! Надо было оголить зубки и показать характер.

Когда я влетел в её кабинет, когда прижал её к столу, чувствуя под пальцами мелкую дрожь её тела, что-то пошло не так.

Совершенно не так, как я рассчитывал.

Я собирался её напугать. Просто поставить точку и забыть. Но стоило мне только приблизиться, только вдохнуть запах её волос, почувствовать её тёплую кожу под ладонью, как у меня в голове будто закоротило провода. Меня перемкнуло так резко, так неожиданно, что я сам охренел от того, что со мной творилось.

Меня накрыло желанием — злым, яростным, совершенно неуместным. Я целовал её грубо, почти жестоко, сжимая руки за спиной, чувствуя её страх и… чёрт подери, это меня только заводило сильнее. Это ломало голову, потому что так не должно быть.

Миронова мне не ровня. Я таких даже взглядом не удостаивал. У меня были десятки красоток, готовых ради меня на всё, лишь бы получить пару часов моего внимания. Я не помню их имён, не помню лиц, но помню, как легко они давались. Как сами подставляли губы, раздвигали ноги, смотрели с восторгом и готовностью исполнить любое моё желание.

Но эта — нет. Эта — не такая. Она сопротивлялась, дрожала, пялилась на меня с такой ненавистью, что становилось не по себе.

Она не уступала. Не сдавалась. Не позволяла мне то, что я всегда считал своим!

И меня от этого выносило окончательно.

Когда её губы дрогнули под моими, когда она перестала дышать, я понял, что всё это зашло слишком далеко. Что я уже не контролирую происходящее, что мной движет не желание её наказать, а что-то совершенно другое. Неправильное. Безумное.

В тот самый момент дверь кабинета распахнулась, влетел Огнев и крикнул:

— Шухер!

Это меня отрезвило. Я оторвался от неё так резко, что на секунду увидел её испуганный взгляд — растерянный, полный слёз, отчаянный… и снова почувствовал, как меня накрывает волна чего-то дикого и необъяснимого.

Меня тогда вытащили буквально за шкирку, уводя от соблазна остаться и довести начатое до конца, несмотря на последствия.

И вот теперь этот урод стоит рядом со мной, подпирает плечом стену, смотрит с ухмылкой и думает, что имеет право надо мной стебаться.

— Чё, братан, перегнул палку? — усмехается Илья, качая головой. — Это чё вообще сейчас было? Я думал, ты просто попугать её зашёл. Ты там её чуть на куски не разорвал.