
Полная версия:
Бьётся за двоих
Пятнадцать ступеней от нашего этажа до площадки. Ещё пятнадцать — до следующего этажа.
Я стояла внизу, держась за перила, и смотрела вверх.
— Ну, — сказала Римма. — Чего стоим? Кого ждём?
— Себя, — сказала я.
— Себя потом дождёшься. Пошли.
Был конец марта. Двенадцатый день после операции. Шов на груди почти не болел, если не делать резких движений, — только тянул, когда я глубоко вдыхала или смеялась. Я уже ходила по коридору сама, без поддержки: от бокса до поста, от поста до окна в конце коридора, от окна обратно. Сначала три раза в день, потом пять, потом десять. Римма говорила, что я лучшая её ученица за этот год. Я подозревала, что она говорит это всем.
Но лестница — это было другое.
Восемь лет я боялась лестниц. Я ненавидела их так, как другие ненавидят пауков или высоту. Ступенька за ступенькой, вдох за вдохом, и с каждым шагом мокрое пальто на груди становилось тяжелее, и где-то на середине пролёта сердце начинало спотыкаться, и в глазах темнело, и я садилась прямо на ступени и ждала, пока мир перестанет кружиться.
Я поставила ногу на первую ступень.
Сердце стучало. Ровно. Сто четыре.
Вторая ступень. Третья.
Я ждала, что сейчас начнётся. Тяжесть. Нехватка воздуха. Чёрные мушки перед глазами. Я ждала этого, как ждут удара, — втянув голову, напрягшись всем телом.
Пятая. Шестая. Седьмая.
Ничего не начиналось.
Я дышала. Глубоко, ровно, свободно. Ноги были слабыми — мышцы за восемь лет почти атрофировались, — колени дрожали, и я крепко держалась за перила. Но воздух — воздух был. Его было сколько угодно. Я вдыхала, и он входил в меня до самого дна, и выходил, и снова входил.
Десятая. Одиннадцатая.
Я остановилась. Не потому, что задохнулась. Потому что вдруг поняла, что не задыхаюсь.
— Ты чего? — спросила Римма снизу. — Плохо?
— Нет, — сказала я. — Хорошо.
Я стояла на одиннадцатой ступеньке и смотрела на свою руку на голубых перилах. Худая, бледная рука, с синяком от капельницы на тыльной стороне ладони. Она держалась за перила, а мне казалось — нет, не за перила.
Мне казалось, что кто-то идёт рядом. На ступеньку выше. И держит меня за руку.
Это было так отчётливо, что я обернулась. Никого. Римма внизу, в двух ступенях, с руками наготове — подхватить, если упаду. Пустая лестница. Пыльное окно на площадке.
Я снова посмотрела на свою руку. Сердце стучало — сто шесть, сто восемь, — тихо, уверенно, где-то под швом.
Я поднялась до площадки. Пятнадцать ступеней. Не останавливаясь больше ни разу.
Села на подоконник, рядом с журналом кроссвордов. И разревелась. В голос. Как маленькая.
Римма поднялась, села рядом и молча протянула мне бумажный платок.
Через пять минут сердце догнало меня и тоже заколотилось.
* * *
В начале апреля мне сделали третью биопсию.
Это была самая неприятная процедура из всех. Через вену на шее — под местным наркозом, но всё равно — в сердце заводили тонкий катетер со щипчиками на конце и откусывали несколько крошечных кусочков ткани. Каждый размером с рисовое зерно. Потом эти кусочки смотрели под микроскопом: не начало ли моё тело воевать с чужим сердцем.
Я лежала на столе под рентгеновским аппаратом и смотрела на экран, где в сером тумане двигался тёмный силуэт. Моё сердце. Его сердце. Наше. Оно билось на экране — сжималось и разжималось, сжималось и разжималось, — и катетер подбирался к нему, как маленький червяк.
Мне было страшно, что ему больно. Глупо. Шор сказал, что в сердце нет нервов, которые чувствуют боль от щипчиков. Но мне всё равно было страшно.
— Потерпи, — сказала я ему мысленно. — Немножко. Это чтобы тебе было хорошо.
Оно не ответило. Оно стучало.
Результат пришёл через день. Отторжения нет. Шор зашёл ко мне в бокс сказать это лично — постоял в дверях, помахал листком.
— Нулевая степень, — сказал он. — Тихо, как в библиотеке. Оно тебя принимает, Лаврова.
— Или я его.
— Это одно и то же. — Он сунул листок в карман. — Ещё недельку — и домой.
Домой.
Я легла и смотрела в потолок. Домой. На третий этаж. По лестнице.
Мне стало так радостно, что я испугалась. Я давно уже не была так радостна — и не знала, что с этим делать. Радость была огромная, неуклюжая, она не помещалась внутри, распирала рёбра, давила на шов.
Сердце узнало о ней через пять минут и застучало так, что на мониторе запищал сигнал.
* * *
Сашкины записки становились короче.
Сначала они были на целый тетрадный лист, исписанный с двух сторон, с рисунками на полях: сердечки с моторами, шаверма с ножками, Шор в виде огромного леденца в очках. Потом — на полстраницы. Потом — несколько строчек. Почерк становился всё более неровным, буквы разъезжались, как будто ей трудно было держать маркер.
«Лаврова. Как биопсия? Мне тоже делали, но давно, ещё до листа. Противно, да? Как будто в тебе рыбу ловят. Держись. С.»
«Мне поменяли капельницу. Теперь другая, сильнее. Голова от неё кружится. Новую соседку так и не подселили. Скучно. С.»
«Ты дошла до площадки?! Ну ты даёшь. Я горжусь. Сфоткай мне лестницу, я хочу посмотреть. С.»
Я сфотографировала. Пятнадцать ступеней, голубые перила, окно на площадке. Галя отнесла распечатку.
Ответ пришёл через два дня. Одна строчка:
«Красивая. С.»
Я долго смотрела на эту строчку. Потом спросила у Гали:
— Как она?
Галя отвела глаза. Поправила на мне одеяло, хотя оно лежало ровно.
— Её перевели в реанимацию, — сказала она. — Вчера.
* * *
Мы поговорили один раз. Последний.
Четвёртого апреля, вечером, Галя пришла ко мне в бокс со своим телефоном.
— Сашина мама просила, — сказала она. — Саша хочет тебя видеть. Только недолго.
Она набрала номер, подождала, протянула мне телефон.
На экране появилась Сашка.
Она лежала в реанимации — я узнала эти лампы, эти мониторы, эту белую стену. Лицо у неё было совсем маленьким, почти прозрачным, с синими губами. В носу — тонкая трубочка с кислородом. Волосы, которые она всегда собирала в небрежный пучок на макушке, лежали на подушке тусклыми прядями. Серые глаза казались ещё больше, чем раньше. Они были почти на всё лицо.
— Привет, Лаврова, — сказала она. Голос был слабый, сиплый. Она улыбнулась. — Ты чего такая розовая? Тебе идёт.
— Привет, — сказала я.
Больше я ничего не могла сказать. Горло сжалось.
— Ну вот, — сказала Сашка. — Опять ревёшь. Я же просила.
— Я не реву.
— Ревёшь. Я вижу. — Она перевела дыхание. Ей было трудно говорить. — Слушай. Мне сказали, тебя скоро выпускают.
— Через неделю.
— Хорошо. — Она закрыла глаза на секунду. Открыла. — Слушай меня. Внимательно. Это важно.
— Слушаю.
— Шаверма. На Сенной. Двойная. С картошкой. Ты обещала.
— Только с тобой.
— Лаврова. — Она посмотрела на меня. И я поняла, что она всё знает. Всё. Про себя, про своё сердце, про то, что моё пришло, а её — нет. — Не будь дурой. Ешь за меня.
Я не могла ответить. Кивнула.
— И под дождём. И танцевать. — Она снова перевела дыхание, медленно, с присвистом. — И это. Последнее. Которое ты забыла.
— Влюбиться, — сказала я.
— Влюбиться. — Сашка улыбнулась. Синими губами. — Это приказ. Ты зануда, ты приказы выполняешь. Вот и выполни. За меня тоже. Я не успела.
— Саш…
— Всё. — Она закрыла глаза. — Устала. Иди. Считай там за двоих.
Экран погас. Кто-то на том конце — наверное, её мама — нажал отбой.
Я сидела на кровати с Галиным телефоном в руках и смотрела на чёрный экран. В нём отражалось моё лицо. Розовое. Живое.
Сердце стучало. Ровно. Сто два.
Оно не знало. Оно ещё ничего не знало.
* * *
Сашка умерла в ночь на пятое апреля. В три сорок утра.
Мне сказала Галя. Утром, в восемь, когда принесла таблетки. Она вошла в бокс и остановилась у двери, держа в руках пластиковый стаканчик. И я поняла всё по её лицу ещё до того, как она открыла рот.
— Мирочка, — сказала Галя.
— Не надо, — сказала я.
Она не стала. Подошла, поставила стаканчик на тумбочку. Села на край кровати. Взяла меня за руку.
Мы сидели так долго. Галя держала мою руку в своих полных тёплых ладонях и молчала. А я смотрела в окно — в маленький прозрачный кусок наверху, где было небо, серое, апрельское, с рыжими пятнами рассвета на облаках.
Я не плакала. Я думала, что заплачу, — я столько ревела все эти дни, по любому поводу, от радости, от боли, от лестницы. А сейчас — ничего. Внутри было пусто и очень тихо. Как в доме, где только что вынесли всю мебель.
— Таблетки, — сказала Галя наконец. — Девять часов. Надо.
Я взяла стаканчик. Высыпала таблетки на ладонь. Белые, жёлтые, розовые. Положила в рот. Запила водой. Проглотила.
Девять ноль-ноль. Минута в минуту.
Чтобы чужое сердце не отторглось. Чтобы оно жило во мне. Ещё один день.
Сашкино сердце не пришло. Сашкино сердце остановилось в три сорок утра, в реанимации, в соседнем корпусе, в ста метрах от меня. А это — чужое, молодое, сильное — стучало у меня в груди. Ровно. Спокойно. Сто два.
Минут через пять оно вдруг сбилось с ритма, застучало часто, торопливо, и на мониторе поползли цифры вверх.
И тогда я заплакала.
* * *
Шор пришёл вечером. Сел на стул у кровати, как в первый раз. Долго молчал, катал во рту леденец.
— Почему мне? — спросила я.
Он не стал притворяться, что не понимает.
— Почему не ей? — сказала я. — Ей шестнадцать. Ей было хуже. Она дольше ждала. Она была… она лучше меня. Она смешнее. Сильнее. Она бы… Почему это сердце пришло мне? Почему не ей?
Шор вздохнул. Снял очки, потёр переносицу.
— Потому что оно не могло прийти ей, — сказал он. — Никак. Ни при каких обстоятельствах.
— Почему?
— У Саши была третья группа крови. У тебя — вторая. У донора — вторая. Это раз. — Он загнул палец. — Саша весила тридцать восемь килограммов. Ей нужно было маленькое сердце. Детское или от очень миниатюрной женщины. Это сердце было бы ей велико. Почти в два раза. Оно бы просто не поместилось. — Он загнул второй палец. — Это не лотерея, Мира. Это не очередь в поликлинику, где кто первый пришёл, тот и получил. Сердце ищет человека. Конкретного. С подходящей группой, с подходящим размером, с подходящими антителами. Это сердце искало тебя. Не Сашу. Тебя.
Я молчала.
— Ей нужно было своё, — сказал Шор тише. — Оно не пришло. Так бывает. Чаще, чем ты думаешь. Многие из тех, кто ждёт, не дожидаются. Я… — Он замолчал. Надел очки обратно. — Я их всех помню, Лаврова. Каждого. Сашу тоже буду помнить.
Он встал. Постоял у кровати.
— Ты ни в чём не виновата, — сказал он. — Ты это знаешь?
— Знаю, — сказала я. — Головой.
— Головой — это уже много. Остальное догонит. — Он чуть улыбнулся. — У тебя же всё теперь так. Сначала голова, потом остальное.
* * *
На следующий день пришла Сашина мама.
Её пустили ко мне на пять минут — в маске, в халате, в бахилах. Она стояла у стеклянной двери бокса, не решаясь войти. Маленькая, как Сашка, с такими же огромными серыми глазами. Только в её глазах ничего не было. Совсем ничего. Пустые серые окна.
— Вы Мира? — спросила она.
— Да.
— Саша просила передать вам.
Она протянула мне что-то. Я взяла.
Чёрный маркер. Тот самый. Колпачок погрызен — Сашка всегда грызла колпачки, когда думала. На боку — наклейка с черепом и надпись её почерком: «САШКИН. НЕ ТРОЖЬ».
— Она сказала, — Сашина мама сглотнула, — она сказала: отдай Лавровой. Ей нужнее. Пусть вычёркивает.
— Что вычёркивает?
— Не знаю. — Она покачала головой. — Она сказала, вы поймёте.
Я поняла.
Сашина мама постояла ещё немного. Посмотрела на меня. На мою грудь, где под больничной рубашкой был шов. Я видела, как она смотрит, и не знала, что делать — закрыться руками? Отвернуться? Извиниться?
— Она вас очень любила, — сказала Сашина мама. — Говорила, вы зануда. Это у неё было… это высшая похвала была.
И ушла.
Я долго сидела с маркером в руках. Потом попросила у Гали лист бумаги. Положила его на тумбочку. Сняла с маркера погрызенный колпачок.
И написала — большими кривыми буквами, Сашкиными чёрными чернилами:
«ПЕРВЫМ ДЕЛОМ.
1. Подняться по лестнице, не останавливаясь.
2. Шаверма на Сенной. Двойная. За двоих.
3. Пробежать под дождём.
4. Танцевать там, где громко.
5. Влюбиться. (Приказ.)»
Я посмотрела на первый пункт. Пятнадцать ступеней до площадки. Не останавливаясь.
И вычеркнула его. Одной толстой чёрной линией.
* * *
Через два дня ко мне зашла женщина, которую я раньше не видела. Лет сорока пяти, в строгом сером костюме под халатом, с короткой стрижкой и внимательным, немного усталым лицом. На бейджике было написано: «Елена Павловна. Координатор».
— Илья Маркович сказал, что вы хотели бы написать письмо, — сказала она.
Я ничего такого не говорила Шору. Но я поняла, что он понял.
— Кому? — спросила я.
— Семье донора. — Она села на стул. — Это не обязательно. Многие не пишут. Это ваше право, а не долг. Но если захотите — я его сохраню.
— Вы его передадите?
— Не сразу. И не обязательно. — Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Имя донора — врачебная тайна. Ваше имя — тоже. Я не могу просто отправить письмо по адресу. Но если семья когда-нибудь обратится к нам и спросит — я смогу его отдать. Без вашего имени, без адреса. Только текст.
— А они обращаются?
— Редко. — Она помолчала. — Обычно не хотят знать. Или не знают, что могут. Иногда — через год, через пять. Бывает, что никогда. — Она посмотрела на меня. — Я храню у себя такие письма уже девять лет. Их больше двухсот. Передать удалось восемнадцать.
— Восемнадцать из двухсот.
— Восемнадцать. — Она кивнула. — Но для этих восемнадцати это было очень важно.
Я подумала о Сашиной маме. О её пустых серых окнах.
— Я напишу, — сказала я.
* * *
Я писала всю ночь. На тетрадных листах, обычной ручкой — не Сашкиным маркером, им я писать это не могла. Зачёркивала. Переписывала. Рвала. Начинала снова.
Как написать людям, у которых умер кто-то самый родной, — о том, что ты живёшь? Как сказать «спасибо», чтобы это не прозвучало как «спасибо, что он умер»? Как объяснить, что каждый удар у тебя в груди — это их потеря?
Я не знала. Никто не знал. Елена Павловна сказала: «Пишите как есть. Не надо красиво. Надо честно».
Под утро у меня получилось вот что:
«Здравствуйте.
Я не знаю, как вас зовут. Я не знаю, как звали его. Я не знаю, кто он был вам — сын, брат, муж, отец. Я знаю только, что он был молодой, что у него было сильное сердце и что теперь это сердце бьётся у меня в груди.
Мне двадцать один год. Восемь лет я болела. Последний год я почти не вставала. Я не могла подняться по лестнице на свой третий этаж, не могла дойти до магазина, не могла смеяться в полную силу, потому что задыхалась. Я жила, глядя на мир через окно.
Теперь я дышу.
Я не знаю, как сказать вам спасибо. Я понимаю, что для вас это не подарок. Для вас это самый страшный день в жизни. Я понимаю, что вы отдали бы всё, чтобы он был жив, а я была бы там, где была. И я бы вас поняла.
Я просто хочу, чтобы вы знали: он не исчез. Не весь. Его сердце живёт. Оно очень сильное и очень торопливое, как будто всё время куда-то спешит. Оно стучит быстрее, чем обычное, и всё узнаёт последним — мне так врач объяснил. Я сначала плачу, а оно через пять минут.
Недавно я впервые за восемь лет поднялась по лестнице, не останавливаясь. Пятнадцать ступеней. И вот что странно. Теперь, когда я поднимаюсь по лестнице и не задыхаюсь, мне кажется, что рядом кто-то идёт и держит меня за руку.
Я не знаю, что это. Может быть, мне просто кажется.
А может быть, это он.
Я обещаю беречь его. Каждый день. Пить таблетки минута в минуту. Не делать глупостей. Жить так, чтобы ему не было за меня стыдно.
Простите меня, если можете.
Спасибо.
М.»
Утром я отдала листок Елене Павловне. Она прочитала его, стоя у окна. Долго. Потом аккуратно сложила вчетверо и убрала в синий конверт без надписи.
— Я сохраню, — сказала она.
— А если они никогда не спросят?
— Тогда оно будет лежать у меня. — Она убрала конверт в папку. — Но оно будет. Это тоже важно, Мира. Что оно есть.
Она ушла. Я легла и закрыла глаза.
Сердце стучало. Ровно. Сто четыре.
Я положила на него ладонь. На шов, на повязку, на ребро.
Мне казалось, что я что-то отдала. Небольшое. Тетрадный лист. Но — что-то.
На тумбочке лежал Сашкин маркер. С погрызенным колпачком. Рядом — лист с моим списком. Одна строчка вычеркнута. Четыре — нет.
Я смотрела на этот лист, пока не уснула.
Глава 6
Мира
Пульс: 96
Наш дом на Третьей линии Васильевского острова был старым, жёлтым, с облупленной лепниной над окнами и тяжёлой парадной дверью, которая закрывалась с таким грохотом, что в подъезде дрожали стёкла. Дому было сто сорок лет. Мне иногда казалось, что он тоже болен — тоже чем-то хроническим, неизлечимым, — и что мы с ним понимаем друг друга.
Девятого апреля папа остановил машину у этой двери. Заглушил двигатель. Посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Приехали, — сказал он.
Мама сидела рядом со мной на заднем сиденье и держала меня за руку. Всю дорогу из больницы она держала меня за руку, и всю дорогу говорила — про то, что купила новые простыни, что вымыла в моей комнате окна, что убрала из квартиры все цветы, потому что от земли могут быть грибки, что выбросила половину продуктов из холодильника и составила новое меню по списку от диетолога. Она говорила, не останавливаясь, сорок минут. Я слушала и кивала.
Теперь она замолчала. Мы все трое молчали и смотрели на дверь подъезда.
— Мирочка, — сказала мама осторожно. — Может, папа тебя на руках занесёт? Третий этаж всё-таки. Тебе ещё рано, наверное…
— Нет, — сказала я.
— Но…
— Мам. Нет.
Папа посмотрел на маму в зеркало. Потом на меня. Потом вышел из машины и открыл мне дверь.
* * *
Лестница была та же.
Широкие каменные ступени, стёртые посередине до впадин — сто сорок лет люди поднимались и спускались по ним. Чугунные перила с завитушками, выкрашенные зелёной краской поверх коричневой, поверх чёрной, поверх бог знает какой ещё. Окна на площадках, с широкими подоконниками, на которых соседка с четвёртого этажа держала свои герани. Запах — сырой камень, кошки, чья-то жареная картошка.
Я стояла внизу и смотрела вверх. Три пролёта. Шестьдесят две ступени. Я знала их наизусть. Восемь лет я считала их. Восемь лет каждая из них была для меня маленькой горой.
Мама стояла рядом, готовая подхватить. Папа — сзади, с сумками.
Я положила руку на перила.
Первая ступень. Вторая. Третья.
Я не торопилась. Ноги ещё были слабыми, и Римма говорила: медленно, Лаврова, ты не на соревнованиях. Я поднималась медленно. Ступень за ступенью. Дышала глубоко и ровно.
Первая площадка. Герани на подоконнике. Я не остановилась.
Вторая площадка. Соседкин кот, серый, толстый, сидел на коврике у двери и смотрел на меня жёлтыми глазами. Он знал меня. Он восемь лет видел, как я сижу на этих ступенях, держась за грудь. Сейчас он смотрел удивлённо.
Я не остановилась.
Третья площадка. Наша дверь. Коричневая, обитая дерматином, с латунной табличкой «Лавровы» и звонком, который заедал.
Я стояла перед ней и дышала. Глубоко. Свободно. Сердце стучало — сто двенадцать, сто четырнадцать, — от подъёма, от усилия, но ровно, сильно, без единого сбоя.
Я обернулась.
Мама стояла на последней ступени. Она не помогла мне ни разу — я видела, как она держала руки, готовая подхватить, и как ей хотелось, и как она себя останавливала. Сейчас она стояла и смотрела на меня, и по её лицу текли слёзы, и она даже не пыталась их вытереть.
Папа стоял за ней с сумками. Он смотрел на меня, и лицо у него было странное. Как будто он сейчас тоже заплачет — папа, который не плакал никогда. Он не заплакал. Он поставил сумки на ступени, подошёл ко мне и обнял. Крепко, осторожно, обходя шов.
— Ну, — сказал он мне в макушку. — Новый мотор.
Он повторил это второй раз за месяц. Я засмеялась ему в куртку.
Минут через пять, когда мы уже были в квартире и мама суетилась на кухне, сердце вдруг застучало так, что мне пришлось сесть.
Я сидела в прихожей на табуретке, в куртке, в ботинках, держась за грудь. Мама выскочила из кухни белая как мел.
— Мира! Что?! Скорую?!
— Нет, мам, — сказала я. — Всё хорошо. Это оно просто только сейчас поняло, что мы дома.
* * *
Первые недели дома были странными.
Я не знала, что делать с собой. Восемь лет моя жизнь была подчинена одному — экономии сил. Я рассчитывала каждый шаг, каждое движение, каждый вдох. Сходить на кухню — это одна единица. Принять душ — три. Выйти на улицу — десять. У меня было, скажем, двадцать единиц в день, и я тратила их, как скупой рыцарь, по одной.
Теперь единиц было сколько угодно. А тратить их было некуда.
Мне нельзя было почти ничего. Нельзя в толпу — только в маске. Нельзя в кино, в кафе, в метро в час пик. Нельзя есть ничего, что продают на улице, никаких суши, никаких салатов из кулинарии, никаких мягких сыров. Нельзя поднимать тяжести — пока не срастётся грудина. Нельзя к животным. Нельзя к людям с насморком. Нельзя загорать. Нельзя пропускать таблетки — в девять утра и в девять вечера, минута в минуту, у меня на телефоне стояли два будильника с одинаковой мелодией.
Сашкину шаверму мне можно будет не раньше осени. Шор так и сказал: «Шаверма, Лаврова, — это, с точки зрения иммунолога, биологическое оружие. Через полгода поговорим».
Я перенесла её в списке на осень. Подписала маркером на полях: «Шор запретил. Подожди, Саш».
Мама взяла на работе отпуск — сначала на две недели, потом хотела ещё на месяц. Она ходила за мной по квартире, как тень. Мерила мне температуру трижды в день. Протирала дверные ручки антисептиком. Проверяла, выпила ли я таблетки, хотя будильник звонил так, что слышали соседи. Ночью я несколько раз просыпалась от того, что она стоит в дверях моей комнаты и смотрит, дышу ли я.
— Мам, — сказала я ей через десять дней. — Иди на работу.
— Мирочка, я не могу тебя…
— Можешь. Пожалуйста. У тебя ученики. У тебя Шопен с этим мальчиком, как его, Лёней. Ты говорила, у него конкурс в мае.
— Лёня подождёт.
— Лёня не подождёт. Ему двенадцать, у него конкурс. — Я взяла её за руки. — Мам. Ты восемь лет ждала, пока я поправлюсь. Я поправилась. Теперь живи. Пожалуйста. Мне так будет легче.
Она долго смотрела на меня. Потом кивнула. И заплакала. Мама теперь всё время плакала. Будто восемь лет копила, а теперь кран сорвало.
Через неделю она вышла на работу.
* * *
Кира пришла в субботу. С пакетом мандаринов, которые ей не разрешили отдать мне, с букетом тюльпанов, которые не разрешили занести в квартиру, и в медицинской маске, которую мама заставила её надеть прямо на пороге.
— Это у вас что, карантин? — спросила Кира, разглядывая маску в зеркале прихожей. — Я похожа на хирурга.
— На очень красивого хирурга, — сказала я.
— Ну хоть так.
Мы сидели в моей комнате. Я — на кровати, Кира — в кресле у окна, поджав под себя ноги в полосатых носках. Как в школе. Мы дружили с первого класса. Когда я заболела, Кира приходила ко мне каждый день — сначала каждый, потом через день, потом раз в неделю. Потом раз в месяц. Я не обижалась. Она поступила на экономический, у неё появились новые друзья, парни, вечеринки, поездки. Жизнь. А у меня жизни не было. Я была как старая детская игрушка на полке: любимая, но с ней уже не играют.
Кира рассказывала. Про универ, про сессию, про преподавателя по эконометрике, который ставил всем тройки из принципа. Про своего парня Стаса, с которым они то сходились, то расходились, и сейчас как раз расходились. Про поездку в Казань на майские. Она говорила быстро, весело, размахивая руками, и я слушала и улыбалась.
И чувствовала себя очень старой.
Ей был двадцать один год. Мне был двадцать один год. Но она была на двадцать один, а я — на сорок. Или на сто сорок, как наш дом.
— А ты как? — спросила Кира наконец. — Ну, вообще. С этим всем.
— Нормально.
— Мира.
— Нет, правда нормально. — Я пожала плечами. — Дышу. Хожу. По лестнице поднимаюсь. Таблетки пью.
— А… — Кира замялась. — А как это? Ну. С чужим.
Я посмотрела на неё.
— Странно, — сказала я честно. — Оно не моё. Оно стучит по-другому. Быстрее. Оно не чувствует того, что чувствую я. Вернее, чувствует, но с опозданием.
— В смысле?
— Ну вот ты сейчас пришла. Я обрадовалась. Очень. — Я посмотрела на браслет. — А оно — нет. Девяносто шесть, как было, так и есть. Подожди минут пять — обрадуется.

