
Полная версия:
Бьётся за двоих

Лия Нарей
Бьётся за двоих
«Пересаженное сердце ни с чем не связано. Оно работает само по себе. Оно узнаёт обо всём последним».
Из разговора кардиохирурга с пациенткой
Пролог
Тёма
Четырнадцатое марта. Двадцать три часа тридцать восемь минут.
Город мокрый и чёрный, как будто его только что вынули из воды и забыли вытереть. Фонари на набережной отражаются в асфальте длинными жёлтыми полосами. Нева ещё подо льдом, но лёд уже серый, ноздреватый, весь в трещинах — того и гляди тронется.
Тёма останавливает мотоцикл у самого начала моста, на Васильевском, возле сфинксов, и глушит двигатель.
Становится очень тихо. Только где-то в глубине острова воет сигнализация, и мимо, шурша шинами по лужам, проезжает пустой троллейбус с синими окнами.
Он снимает перчатку зубами. Пальцы замёрзли так, что не гнутся. Достаёт телефон из внутреннего кармана куртки, долго смотрит на экран.
Последнее сообщение в чате с братом — его собственное, трёхдневной давности. Фотография Поршня, спящего в коробке из-под карбюратора, и подпись: «Он опять считает себя деталью».
Дан ответил одним словом: «Смешно».
Дан всегда отвечает одним словом, когда ему смешно. Когда не смешно — не отвечает вообще.
Тёма смотрит на это «смешно» и чувствует, как внутри поднимается что-то горячее и тяжёлое. Полтора часа назад Дан стоял посреди мастерской с гаечным ключом в руке и говорил ему такие вещи, которые нельзя говорить младшим братьям. А он, Тёма, говорил в ответ такие, которые нельзя говорить старшим. Хлопнул дверью так, что с полки упала банка с болтами. Завёл мотоцикл. Уехал.
Куда — сам не знал. Просто ехал. По Обводному, по Лиговскому, через центр, мимо Исаакия, через мост на Васильевский, по набережной до самой Стрелки и обратно. Ехал, пока злость не выдуло ветром.
Злость выдуло. Осталось другое.
Он поднимает телефон к губам. Нажимает на микрофон и держит.
— Дань, — говорит он.
И замолкает. Слушает, как идёт запись. Секунда, две. Красная полоска ползёт по экрану.
Он улыбается — криво, одним углом рта, как улыбается всегда, когда собирается сказать что-то важное и боится, что выйдет глупо.
И говорит дальше.
Говорит долго — для него долго. Минуту с лишним. Ветер с реки треплет капюшон толстовки, торчащий из-под куртки, и задувает в микрофон, и он прикрывает телефон ладонью.
Потом отпускает кнопку. Сообщение улетает. Одна серая галочка. Потом вторая.
Не прочитано.
Тёма смотрит на экран ещё немного. Потом убирает телефон обратно во внутренний карман и застёгивает молнию до самого подбородка.
Надевает перчатку. Надевает шлем. На шлеме, сзади, маленькая красная наклейка, которую Дан приклеил ему в тот день, когда подарил мотоцикл: «Положено. Чтобы знали, что в тебя заливать». Два римских «I» и плюс.
Он заводит двигатель. Мотоцикл вздрагивает под ним, как живой, и низко, уютно урчит.
Мост перед ним пустой и длинный. Фонари уходят вперёд двумя ровными рядами и сходятся где-то на том берегу, у Английской набережной, в одну светлую точку.
Тёма опускает визор.
Ему девятнадцать лет. Через восемь месяцев ему будет двадцать.
Он едет обратно.
Часть первая. Не бояться высоты
Голосовое сообщение
Тёма — Дану. 3 февраля, 02:14
Дань. Не спишь? Спишь, конечно. Ты в одиннадцать уже спишь, как пенсионер. Ладно, утром послушаешь.
Угадай, где я. Не угадаешь. Я на крыше. На нашей, над мастерской. Залез по пожарной лестнице. Тут, оказывается, видно Лавру и трубы ТЭЦ, и Обводный отсюда вообще красивый, как будто это не Обводный, а какая-нибудь Венеция для бедных.
Мне страшно, если что. Я сижу у самой трубы и держусь за неё двумя руками, и телефон держу подбородком, поэтому так говорю. Ноги ватные. Вниз не смотрю. Я вообще никуда не смотрю, кроме Лавры.
Зачем полез? Потому что у меня список. Не смейся. Я его в шкафу написал, маркером, мама ещё не видела, увидит — убьёт за шкаф. Там первым пунктом — «не бояться высоты». Я подумал: надо же с чего-то начинать. Вот, начинаю.
Пока не получается. Пока я боюсь высоты прямо очень хорошо. Профессионально.
Но знаешь что? Тут небо. Прямо над головой. Не как внизу, где оно между домами полосочкой, а целиком. И звёзды. Три штуки. Для Питера в феврале это, считай, звездопад.
Короче. Если завтра найдёшь меня примёрзшим к трубе — мотоцикл завещаю Поршню, гитару — Гоше.
Шучу. Слезаю. Медленно. Очень медленно.
Не говори маме.
Глава 1
Мира
Пульс: 71
Моё сердце было старше меня.
Не по годам — по усталости. Мне был двадцать один год, а ему, по ощущениям, лет девяносто. Оно было большим, вялым и обидчивым, как старик, которого слишком долго заставляли работать. Врачи называли это дилатационной кардиомиопатией. Я называла это «оно». Как будто внутри меня жил кто-то отдельный, с характером, и с ним приходилось договариваться.
Мы договаривались восемь лет. С тех пор как в тринадцать я подхватила какой-то вирус, неделю пролежала с температурой, а потом не смогла подняться на третий этаж к себе домой. Я помню ту лестницу до сих пор: широкие ступени, стёртые посередине, перила, крашенные зелёной краской поверх коричневой. Я поднималась и останавливалась на каждой площадке. Потом через каждые пять ступеней. Потом — через каждые две.
Мама думала, что я притворяюсь, чтобы не ходить в школу. Потом думала, что это пройдёт. Потом перестала думать и начала возить меня по врачам.
Не прошло.
Шестнадцатого марта, без пяти одиннадцать вечера, я лежала в палате кардиоцентра и смотрела, как на моём запястье светятся две цифры. Семьдесят один.
Браслет был дешёвый, пластиковый, с треснувшим ремешком, который держался на кусочке пластыря. Мне его подарила Сашка. Неделю назад, просто так, без повода — сунула мне в руку и сказала:
— На. Будешь считать за двоих.
— Почему за двоих?
— Потому что моё мне считать уже неинтересно. Я его и так слышу. — Она постучала пальцем себе по груди. — Тук-тук. Тук… тук. Как сосед с перфоратором, который никак не решит, будет он сегодня сверлить или нет.
Сашке было шестнадцать. У неё был такой же диагноз, как у меня, только хуже. Она лежала на соседней кровати, в метре от меня, в огромных наушниках и с катетером в вене, и рисовала себе ногти чёрным маркером, потому что лак нам было нельзя.
Мы обе ждали сердце.
* * *
Ожидание — странная вещь, когда ждёшь сердце. Ты не можешь сказать вслух, чего именно ждёшь. Потому что, если сказать честно, получится: я жду, что где-то кто-то умрёт. Молодой, здоровый, с подходящей группой крови и подходящим размером. Я жду, что у кого-то сегодня случится самый страшный день в жизни. И что после этого у меня случится самый лучший.
Поэтому никто так не говорил. Ни врачи, ни медсёстры, ни мама. Все говорили: «ждём». Просто «ждём». Как будто речь шла об автобусе.
Я ждала одиннадцать месяцев. Последние шесть недель — здесь, в палате, под капельницей, которая заставляла моё старое сердце сокращаться хоть как-то. Без неё оно уже не справлялось. Без неё я задыхалась, даже когда просто лежала на спине.
Я много думала об этом человеке. О том, которого ещё нет. О том, кто сейчас где-то живёт — едет в метро, ругается с кем-нибудь, ест бутерброд над раковиной, — и не знает, что я его жду. Я думала о нём каждую ночь и каждую ночь себе запрещала.
Это было как молиться о дожде, зная, что где-то этот дождь смоет чей-то дом.
* * *
У меня была привычка. Каждую ночь, перед тем как заснуть — или перед тем как окончательно понять, что не засну, — я фотографировала окно.
Окно нашей палаты выходило на парковку. Не самый лучший вид в мире. Асфальт, фонарь, шлагбаум, будка охранника, три чахлые берёзы и забор, за которым темнела стройка. Но я снимала его каждую ночь, с одной и той же точки, с кровати, вытянув руку с телефоном. Триста двадцать семь фотографий одной и той же парковки.
Я выкладывала их в аккаунт, который назывался просто: «Вид из окна». Без подписей, без хэштегов. У аккаунта было сорок два подписчика. Половина из них — боты. Другая половина — люди, которые, как и я, по каким-то причинам смотрели на мир через стекло.
Иногда на парковке что-нибудь происходило. Однажды охранник танцевал под дождём — один, думая, что никто не видит. Однажды две машины ночью въехали друг в друга на скорости пять километров в час, и водители, выйдя, долго стояли и смеялись. Однажды на капоте чёрного джипа спала рыжая кошка.
В ту ночь не происходило ничего. Мокрый асфальт, жёлтый фонарь, берёзы. Мартовский снег, который не таял и не падал, а просто висел в воздухе мелкой взвесью.
Я сделала триста двадцать восьмую фотографию и положила телефон на тумбочку.
— Опять парковку снимаешь? — спросила Сашка, не снимая наушников.
— Опять.
— Скучно живёшь, Лаврова.
— Я вообще не живу. Я жду.
— Это одно и то же, — сказала Сашка. — Нам психолог в прошлом месяце объясняла. Ожидание — тоже жизнь. Надо его проживать. Осознанно.
Она сняла наушники, повесила их на шею и посмотрела на меня. У неё были огромные серые глаза на очень маленьком, очень бледном лице. Из-за этих глаз она всегда выглядела немного удивлённой, даже когда злилась.
— Сыграем? — сказала она.
— Во что?
— В «первым делом».
Это была наша игра. Мы играли в неё почти каждую ночь, когда не спалось, а не спалось нам почти всегда. Правила были простые: «Что ты сделаешь первым делом, когда…» И дальше не договаривали. Потому что договаривать было нельзя.
— Давай, — сказала я.
— Я первая. — Сашка устроилась поудобнее, поправив катетер на руке. — Первым делом я съем шаверму. Огромную. С двойным мясом и с картошкой внутри. На Сенной, в той палатке, где продавец с золотым зубом. Мама говорит, там отравиться можно. Пусть. Я хочу отравиться шавермой, а не вот этим всем.
— Принято.
— Теперь ты.
Я подумала. Я всегда долго думала, Сашку это бесило.
— Я поднимусь по лестнице, — сказала я. — К себе домой. На третий этаж. Не останавливаясь.
Сашка закатила глаза.
— Лаврова. Ты в прошлый раз это говорила.
— И в позапрошлый.
— Это не «первым делом». Это физкультура. Придумай что-нибудь нормальное.
— Это нормальное.
— Нет. — Она покачала головой. — Нормальное — это когда хочется. А ты говоришь то, что можно. Это разные вещи.
Я молчала. Она была права, и это было обидно. Сашка часто была права, и это всегда было обидно, потому что ей было шестнадцать, а мне — двадцать один, и по всем правилам мудрой должна была быть я.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда… я пробегу под дождём.
— Уже лучше.
— Без зонта. Без капюшона. Просто побегу, куда глаза глядят, и буду мокрая насквозь, и мне будет всё равно.
— Ещё.
— Я буду танцевать. Где-нибудь, где громко. Чтобы музыка в груди отдавалась.
— Ещё.
Я посмотрела на неё. Она лежала, повернувшись ко мне всем своим маленьким телом, и ждала. Как будто это было очень важно — что я скажу дальше.
— Не знаю, — сказала я. — Больше не придумала.
— Влюбиться, — сказала Сашка.
— Что?
— Ты забыла. Влюбиться. — Она смотрела на меня очень серьёзно. — Ты двадцать один год прожила и ни разу не влюблялась. Ты сама говорила.
— Я влюблялась. В девятом классе. В мальчика из параллельного.
— Ты на него смотрела с третьего этажа, пока все были на физре, а тебя от физры освободили. Это не влюбиться. Это наблюдение за птицами.
Я засмеялась. Тихо, чтобы не услышала дежурная медсестра.
— А ты? — спросила я. — Ты влюблялась?
— Я? — Сашка фыркнула. — Мне некогда. У меня шаверма.
Она снова надела наушники и отвернулась к стене. Но я видела, что она улыбается.
* * *
Сашка заснула около полуночи. Я слышала, как выравнивается её дыхание, как она пару раз всхлипывает во сне, как поскрипывает кровать, когда она поворачивается. Её капельница тикала в темноте — тихо, ровно, капля за каплей.
Я не спала.
Я лежала и слушала своё сердце. Оно стучало, как всегда, — неровно, будто спотыкаясь. Иногда пропускало удар, и тогда внутри у меня всё замирало на долю секунды, а потом оно, словно спохватившись, било дважды подряд, торопливо, догоняя. Под ключицей у меня стоял маленький аппарат — кардиовертер-дефибриллятор. Он следил за этим ритмом днём и ночью, и, если бы сердце вдруг решило остановиться совсем, он ударил бы его током. Однажды он уже так сделал. Мне было восемнадцать, я стояла в очереди в аптеке, и меня будто лягнула лошадь изнутри. Я пришла в себя на полу, и надо мной стояла фармацевт в белом халате и почему-то держала в руках упаковку аскорбинок.
С тех пор я немного боялась своего сердца. И немного жалела его. Оно же не виновато, что заболело. Оно старалось. Восемь лет старалось за двоих — за себя и за ту здоровую девочку, которой я должна была быть.
Я положила ладонь себе на грудь. Под пальцами — ребро, тонкая кожа, стук. Неровный, медленный, уставший стук.
Семьдесят один, — показывал браслет.
— Ну что, — сказала я шёпотом. — Ещё одну ночь продержимся?
Оно стукнуло. Пропустило. Стукнуло дважды.
Я решила, что это «да».
* * *
В двенадцать сорок в коридоре зажёгся свет.
Я видела его полоской под дверью. Обычно ночью в коридоре горели только дежурные лампы у поста — тусклые, жёлтые. А тут вспыхнул весь потолок, белым, ярким, и полоска под дверью стала резкой, как лезвие.
Потом шаги. Несколько человек. Быстро. Не бегом — здесь никогда не бегали, — но быстро.
Потом голоса. Приглушённые, неразборчивые. Чей-то короткий смешок — нервный. Хлопнула дверь ординаторской.
Я лежала и смотрела на полоску света. Сердце стучало как раньше. Семьдесят один. Семьдесят два. Семьдесят один. Ему было всё равно. Оно ничего не понимало. Оно не знало, что за дверью что-то происходит.
А я знала. Не головой — чем-то другим, древним, звериным. Так собака знает, что хозяин подходит к дому, ещё до того, как он свернул во двор.
Шаги остановились у нашей двери.
Дверь открылась.
На пороге стоял Илья Маркович Шор.
Он был в хирургическом костюме — синем, мятом, — и в старом свитере поверх. Седые волосы торчали в разные стороны, как будто он только что спал на них, или не спал вовсе, а всю ночь тёр голову руками. На носу — очки в тонкой оправе. Во рту — мятный леденец. Шор бросил курить пять лет назад и с тех пор не выпускал леденцы изо рта, от него всегда пахло мятой, и этот запах стал для меня запахом больницы.
Он остановился в дверях. Посмотрел на Сашку — она спала. Посмотрел на меня.
И вошёл. Тихо, на цыпочках, огромный, неуклюжий, в мягких бахилах. Сел на край моей кровати. Кровать прогнулась.
Он долго молчал. Я смотрела на него. Я видела его лицо очень близко — морщины у глаз, седую щетину, маленький шрам на подбородке. Он держал руки на коленях. Большие руки, с короткими ногтями, очень чистые.
— Мира, — сказал он наконец. Совсем тихо. — Есть сердце.
* * *
Я думала, что, когда это случится, я заплачу. Или закричу. Или засмеюсь. Я сто раз представляла этот момент — и в каждом варианте было что-то большое, громкое, как в кино.
Ничего не случилось. Я просто лежала и смотрела на Шора. И внутри у меня было очень тихо. Как в доме, где только что выключили холодильник, и ты вдруг понимаешь, что он гудел всю жизнь.
— Оно подходит? — спросила я. Голос был чужой, хриплый.
— Подходит. Группа, размер, всё. Предварительно — идеально. — Шор кивнул. — Через несколько часов будет здесь.
— Через несколько часов.
— Его везут. Тебя пока готовим. Анализы, душ, все дела. Маме я уже позвонил, она едет.
Я кивнула.
Потом спросила то, что спрашивать было нельзя. Я знала, что нельзя. Я всё равно спросила:
— Кто это?
Шор посмотрел на меня поверх очков. Долго. Устало.
— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю, Мира. Мне не говорят. И тебе не скажут. Так положено.
— Он… молодой?
— Мира.
— Я просто хочу знать.
— Я понимаю. — Он вздохнул и потёр лицо ладонью. — Слушай меня. Сейчас ты будешь думать об этом человеке. Будешь думать, кто он, как его звали, что с ним случилось, кто у него остался. Ты будешь думать об этом и через неделю, и через год. Это нормально. Это правильно. Это значит, что ты человек, а не кусок мяса на столе. — Он помолчал. — Но не сейчас. Сейчас ты думаешь только о себе. Как ты встанешь, пойдёшь в душ, сдашь кровь и ляжешь на каталку. Всё. Это приказ.
— Это приказ, — повторила я.
— Это приказ. — Он похлопал меня по руке. — Твой единственный долг перед этим человеком сейчас — проснуться. Понятно?
Я кивнула.
Шор встал. Кровать облегчённо выпрямилась. Он постоял, глядя на меня сверху вниз, и вдруг улыбнулся — криво, одним углом рта, как улыбался очень редко.
— Ты молодец, Лаврова, — сказал он. — Ты дождалась.
И вышел.
* * *
— Я всё слышала, — сказала Сашка из темноты.
Я повернула голову. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, без наушников, и смотрела на меня своими огромными серыми глазами.
— Ты не спала?
— Я проснулась, когда свет включили. — Она помолчала. — Лаврова. Тебе сердце.
— Мне сердце, — сказала я.
И вдруг заплакала.
Не от счастья. Не от страха. Сама не знаю от чего. Слёзы просто потекли — сами, без всхлипов, без звука, — и я лежала и не могла их остановить. Они текли по вискам в уши, и было щекотно, и это было глупо, и я всё равно плакала.
Сашка слезла с кровати. Медленно, осторожно, придерживая капельницу. Подтащила стойку к моей кровати, села на край — туда, где только что сидел Шор, — и взяла меня за руку.
Её рука была холодная и очень маленькая. Пальцы в чёрных ногтях.
— Ты чего ревёшь, дура? — сказала она тихо.
— Не знаю.
— Тебе сердце дали. Новое. Здоровое. Ты будешь шаверму есть. Под дождём бегать.
— Это ты будешь шаверму есть.
— Я тоже буду. Потом. Позже. — Она сжала мою руку. — Мне просто нужно поменьше, чем тебе. Таких мало. Подождёт ещё немного, придёт и моё.
Я смотрела на неё. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на синеватые губы. Ей становилось хуже. Я знала это. Все знали. Врачи на обходах говорили с ней всё мягче, всё дольше задерживались у её кровати. Её мама приходила каждый день и уходила с красными глазами.
— Саш…
— Даже не начинай. — Она мотнула головой. — Не смей сейчас меня жалеть. Это твоя ночь. Поняла? Твоя. Не моя.
— Поняла.
— Вот и всё. — Она отпустила мою руку, встала и потащила свою капельницу обратно. На полпути остановилась, обернулась. — И ещё, Лаврова.
— Что?
— Только попробуй не проснуться. — Она сказала это очень спокойно. — Я тогда приду к тебе на кладбище и буду там каждый день слушать самую ужасную музыку. Громко. С колонкой.
— Договорились, — сказала я.
— Договорились. — Сашка забралась под одеяло. Отвернулась к стене. — Иди в душ. От тебя страхом пахнет.
* * *
Дальше всё было очень быстро и очень медленно одновременно.
Медсестра Галя — полная, весёлая, с родинкой над губой — помогла мне встать и дойти до душа. Я мылась специальным раствором, который пах больницей ещё сильнее, чем сама больница. Стояла под тёплой водой и смотрела на свои ноги — тонкие, бледные, с синими венами, — и думала, что эти ноги восемь лет не бегали. Что, может быть, побегут.
Потом кровь. Много пробирок, разноцветные крышечки. Галя шутила, что выкачает из меня больше, чем во мне есть. Потом — рентген, ЭКГ, ещё что-то. Я перестала запоминать. Я просто шла, куда говорили, ложилась, куда говорили, и дышала, когда говорили дышать.
Мама приехала в половине второго. Я услышала её раньше, чем увидела: в коридоре раздались быстрые шаги, такие знакомые, что у меня сжалось горло. Мама всегда ходила так, будто опаздывает, даже когда приходила заранее.
Она влетела в процедурную в пальто, накинутом поверх домашнего свитера, в незастёгнутых сапогах, с распущенными волосами. Без косметики, без украшений, без всего. Я никогда не видела её такой. Мама всегда, всю жизнь, даже в больницу ко мне приходила с уложенными волосами и накрашенными губами. Она говорила, что не может позволить себе выглядеть так, будто сдалась.
Сейчас она выглядела так, будто её выдернули из сна и швырнули в другую жизнь.
— Мирочка, — сказала она и обняла меня. Осторожно, через капельницу, через провода. — Мирочка.
Больше она ничего не сказала. Просто стояла и держала меня, и я чувствовала, как у неё дрожат руки.
За ней в дверях стоял папа. В куртке, застёгнутой не на те пуговицы, со связкой ключей от машины в руке. Он смотрел на нас и молчал. Папа вообще мало говорил. Он был инженером-теплотехником, всю жизнь проектировал котельные и говорил примерно так же, как проектировал: только по делу, без лишних деталей.
Когда мама наконец отпустила меня, он подошёл, поцеловал меня в макушку и сказал:
— Ну. Новый мотор.
Это была его единственная шутка за год. Я засмеялась, и мама засмеялась, и даже Галя, которая стояла у двери со штативом для капельницы, засмеялась тоже. И стало немного легче.
* * *
Потом мы ждали.
Сердце везли. Никто не говорил откуда. Никто не говорил как. Шор появлялся и исчезал, разговаривал с кем-то по телефону в коридоре, коротко и отрывисто. Один раз я услышала, как он сказал: «Хорошо. Хорошо. Ждём». И ещё: «Нет, не надо. Сам скажу».
Мы сидели в маленькой предоперационной. Я — на каталке, в больничной рубашке с завязками на спине, под тонким одеялом. Мама — на стуле рядом, держала меня за руку. Папа — у окна, смотрел на тёмный двор.
Мама говорила. Она всегда говорила, когда нервничала. О том, что надо будет купить мне новые тапочки, потому что эти совсем стоптались. О том, что бабушка в Твери будет звонить и надо ей будет всё объяснить спокойно, чтобы у неё не подскочило давление. О том, что, когда я выйду отсюда, мы поедем летом на дачу, и я буду сидеть в гамаке, и она будет приносить мне клубнику прямо с грядки.
Я слушала и кивала. Мне было тепло от её голоса. Даже если я не слышала слов.
А сама думала о нём.
Шор приказал не думать. Я не могла не думать.
Кто он? Или она? Сколько ему было? Что с ним случилось сегодня? Авария? Инсульт? Что-то ещё, о чём я даже не знаю? Есть ли у него мама, которая сейчас сидит где-нибудь в другом коридоре, в другой больнице, и держит его за руку, и не знает, что больше никогда не возьмёт её снова? Есть ли у него кто-нибудь, кто ждёт его дома и не дождётся?
Я думала, и мне было стыдно. Стыдно, что я здесь, живая, в тепле, с мамой и папой. Что через несколько часов у меня будет то, что ещё сегодня утром было у него. Что я этого хотела. Что я этого ждала. Одиннадцать месяцев.
— Мирочка, ты меня слушаешь?
— Слушаю, мам.
— Ты бледная.
— Я всегда бледная.
— Ещё бледнее, чем всегда.
Папа обернулся от окна.
— Наташ, — сказал он тихо. — Ей сейчас операцию делать будут. Конечно, она бледная.
Мама замолчала. Потом сжала мою руку сильнее.
— Прости, — сказала она. — Я просто… я столько лет ждала. И сейчас не знаю, что говорить.
— Ничего не говори, — сказала я. — Просто посиди.
Она посидела. Мы сидели втроём в маленькой комнате с кафельными стенами, и за окном стояла чёрная мартовская ночь, и где-то по городу ехала машина, в которой было сердце.
Я старалась не думать, что это сердце сейчас не бьётся. Что оно лежит в холодном контейнере, остановленное, и ждёт. Как ждала я.
Мы обе ждали друг друга, — подумала я. И мне стало от этого немного легче и немного страшнее.
* * *
В начале пятого пришёл Шор.
Уже не в свитере. В хирургической шапочке, в маске, спущенной на подбородок. Глаза над маской были сосредоточенные и спокойные. Как у человека, который сейчас пойдёт на работу.
— Приехало, — сказал он. — Красивое. Сильное. Будешь довольна.
Мама всхлипнула. Папа подошёл и положил ей руку на плечо.
Шор посмотрел на меня.
— Готова, Лаврова?
— Нет, — сказала я честно.
— Правильно. Никто не готов. — Он кивнул санитарам. — Поехали.
Каталка дёрнулась и покатилась. Мама шла рядом, держала меня за руку, пока могла. У дверей операционного блока её остановили. Она наклонилась, поцеловала меня в лоб — долго, крепко, — и отпустила.
Я видела её лицо в проёме закрывающихся дверей. И папину руку у неё на плече.
Потом двери закрылись.
* * *

