
Полная версия:
Бьётся за двоих
Кира смотрела на меня с открытым ртом.
— Это жутко, — сказала она.
— Немного.
— Нет, это реально жутко. Как будто в тебе кто-то живёт.
Я промолчала.
Кира смутилась. Покраснела над маской.
— Прости. Я дура. Я не так хотела.
— Ничего.
— Нет, правда. — Она слезла с кресла, подошла и села рядом со мной на кровать. Обняла меня за плечи, осторожно, как мама. — Я просто очень рада, что ты есть. Ты понимаешь? Я так боялась. Все эти месяцы. Я боялась, что однажды мне позвонит твоя мама и скажет… — Она не договорила. — Я трусиха, Мир. Я поэтому так редко приходила. Мне было страшно на тебя смотреть.
Я не знала. Я восемь лет думала, что ей скучно. А ей было страшно.
— Я больше не буду такой, — сказала Кира. — Слышишь? Я теперь буду приходить. Часто. Таскать тебя везде. Как только твой этот, Шор, разрешит.
Минут через пять сердце застучало часто и громко. Кира почувствовала это — она сидела совсем близко, прижавшись ко мне плечом.
— Ой, — сказала она. — Это оно?
— Это оно. Обрадовалось.
Кира засмеялась. Потом перестала смеяться и посмотрела на меня очень серьёзно.
— Мир, — сказала она. — А ты знаешь, чьё оно?
* * *
Я не знала.
Но я знала дату. Ночь с шестнадцатого на семнадцатое марта. Шор позвонил маме около часа. Сердце привезли в начале пятого. Значит, тот человек умер шестнадцатого. Где-то здесь, в городе, — Шор говорил, что сердце может жить без кровотока всего четыре-шесть часов, и его не возят далеко.
Я знала, что он был молодой. Что у него была вторая группа крови, как у меня. Что у него было сильное сердце. Больше я не знала ничего.
Шор сказал: «Не ищи».
Я не искала. Неделю. Две.
Потом начала.
Ночью. Когда родители спали, а я — нет. Я теперь вообще плохо спала. Сердце стучало слишком громко, слишком быстро, и я лежала и слушала его, и в голову лезло всякое.
Я лежала в темноте с телефоном под одеялом, как в детстве, когда читала с фонариком. И набирала в поисковике слова.
«16 марта Петербург смерть».
«ДТП 16 марта Петербург».
«Молодой человек погиб 16 марта».
Выпадало разное. Пожар в Колпино. Утонувший рыбак на Финском заливе. Драка у ночного клуба на Думской. Старушка, сбитая на переходе на Гражданке. Я читала всё. Каждую новость. Каждую заметку. Каждый комментарий.
Ни одна не подходила. Или подходили все. Я не знала, что ищу.
Потом, однажды ночью, я набрала: «ДТП 14 марта».
Потому что подумала: может, умер не в тот же день. Может, он лежал в больнице. Может…
Новость была короткой, на городском портале, пять строчек:
«В ночь на 15 марта на Благовещенском мосту произошло ДТП с участием мотоциклиста. 19-летний водитель мотоцикла не справился с управлением на мокром покрытии и упал. С тяжёлой черепно-мозговой травмой он доставлен в больницу. Других участников ДТП нет».
Девятнадцать лет.
Я лежала и смотрела на эти пять строчек. Сердце стучало ровно. Девяносто шесть.
Это мог быть кто угодно. В Петербурге каждый день кто-то разбивается. Девятнадцать лет — это ничего не значит. Мотоциклист — это ничего не значит. Может, он выжил. Может, он сейчас дома, с гипсом на ноге, смотрит сериалы.
Я закрыла новость. Положила телефон на тумбочку. Легла на спину и смотрела в потолок, по которому скользили отсветы из окон напротив.
Минут через пять сердце застучало так, что я села на кровати.
* * *
Двадцать четвёртое апреля было пятницей. Я запомнила это, потому что по пятницам мама задерживалась в музыкальной школе до восьми, а папа приходил с работы в семь, и после обеда у меня было несколько часов, когда я была дома совсем одна.
Я сидела на подоконнике в своей комнате, поджав ноги, и смотрела во двор. Наш двор был колодцем — квадратным, глубоким, с жёлтыми стенами и единственным деревом посередине, старым тополем, который каждую весну грозились спилить и каждый год не спиливали. Тополь только начинал зеленеть. На ветках сидели воробьи.
Я сфотографировала двор. Триста сорок вторая фотография. Выложила.
Через минуту — сердечко от «nevskaya_rybka». Как всегда.
Я начала листать ленту. Без цели, просто так. Котики. Чьи-то завтраки. Реклама курсов английского. Новость про ремонт моста. Пост какой-то девушки про то, что её бросил парень. Ещё котики.
И вдруг — пост, который перепостил к себе кто-то из тех, на кого я была подписана.
Чёрная картинка. На ней белым — фотография. Парень на мотоцикле, без шлема, смеётся в камеру, щурясь от солнца. Светлые волосы торчат во все стороны. Длинные ресницы. Кольцо на пальце, держащем руль. Красно-чёрный бак с белой молнией.
Под фотографией текст.
«Сорок дней.
Сорок дней назад умер мой брат. Тёма. Артём Яворский. Ему было девятнадцать.
Четырнадцатого марта он разбился на Благовещенском мосту. Шестнадцатого у него констатировали смерть мозга. В ту же ночь у него забрали сердце, почки и печень. Нас не спросили. Нам не сказали. Я узнал об этом в морге.
С тех пор я написал жалобы в Минздрав, в прокуратуру, в городской комитет по здравоохранению. Мне везде ответили одно и то же: всё законно.
Может быть. Но я не про закон.
Я про то, что сегодня у моего брата сорок дней, а я даже не знаю, кто живёт с его сердцем. Где он. Как он. Благодарен ли. Знает ли он вообще, кем был Тёма. Что он пел ужасно и громко. Что он подбирал котят из луж. Что он боялся высоты и всё равно лез на крыши.
Где-то ходит человек с сердцем моего брата.
Пусть знает.
Даниил Яворский».
Под постом — тысячи комментариев. Тысячи репостов. Люди спорили, ругались, плакали, присылали сердечки, присылали свечки, писали «держитесь», писали «закон есть закон», писали «а если бы вам нужно было сердце?», писали «бессердечные твари», писали «спасибо донору». Писали, что найдут этого реципиента и плюнут ему в лицо. Писали, что реципиент ни в чём не виноват.
Я читала всё это и не дышала.
Шестнадцатое марта. Сердце. Девятнадцать лет. Благовещенский мост.
Ночь с шестнадцатого на семнадцатое. Сердце. Молодой. Сильный.
Я опустила телефон на колени. Посмотрела на браслет.
Девяносто шесть. Девяносто шесть. Девяносто пять.
Оно не знало. Оно ещё ничего не знало.
Я положила руку себе на грудь. Под футболкой, под тонкой кожей, на шве — тук, тук, тук. Быстро, торопливо, как будто куда-то спешит.
Тёма, — подумала я.
Это не точно. Это может быть не он. В городе каждый день умирают люди. Это может быть кто угодно. Шор сказал — не ищи. Шор сказал — ты этим только навредишь.
Тёма, — подумала я ещё раз.
И сердце — через пять минут, когда я уже сидела, уткнувшись лицом в колени, — застучало так, будто узнало своё имя.
* * *
Я не спала всю ночь.
Я пролистала страницу Даниила Яворского до самого начала. До первой записи, сделанной шесть лет назад. Почти всё — мотоциклы. Фотографии мотоциклов из мастерской: разобранные, собранные, блестящие, ржавые. Подписи короткие, сухие: «Ducati, перебрали двигатель». «Урал, 1978, восстановили». «Хонда для Тёмы. Полгода».
Последнюю я рассматривала долго. Красно-чёрный мотоцикл во дворе мастерской, на фоне облупленной кирпичной стены. Белая молния через весь бак. Рядом — тот же светловолосый парень. Он стоял, положив ладонь на бак, и смотрел не в камеру, а куда-то вбок, на того, кто снимал. С таким лицом, что у меня сжалось горло.
Дата под фотографией — двадцать первое ноября.
Самого Даниила на фотографиях почти не было. Он снимал, его не снимали. Только на одной, старой, случайной — кто-то сфотографировал его в мастерской, со спины, склонившимся над двигателем. Тёмные волосы, широкие плечи, рука в масле до локтя. И Тёма рядом, лет пятнадцати, тощий, лохматый, обнимает его сзади за шею и корчит рожу в камеру.
Мастерская называлась «Гараж на Обводном». У неё была своя страница. Я зашла туда.
Последняя запись была три дня назад. Сделанная не Даниилом — кем-то другим, судя по стилю: длинно, с восклицательными знаками, со смайликами.
«Друзья! Мы снова работаем в обычном режиме. Спасибо всем, кто был с нами эти недели.
И ещё. Нам очень нужен человек. Раньше всё это делал Тёма: телефон, запись клиентов, страничка, фотографии. Мы с Даном в этом ничего не понимаем, у нас руки только под гаечный ключ. Ищем администратора. Можно без опыта. Главное — не бояться масла, мотоциклов и бородатого меня.
Обводный канал, вход со двора, красная дверь.
Гоша».
Я перечитала это три раза.
Раньше всё это делал Тёма.
Я подумала о Шоре. О его усталом лице. «Не ищи. Ему этим не поможешь. А себе — навредишь».
Я подумала о пятнадцати ступенях до площадки. О руке, которая держала меня за руку.
Я подумала о Сашке. О том, как она сказала: «Нормальное — это когда хочется. А ты говоришь то, что можно».
Я не знала, что я хочу. Я только знала, что не могу не посмотреть. Хотя бы один раз. Издалека. Просто увидеть его брата. Просто увидеть место, где он жил. Просто убедиться — что это он. Или что не он.
Один раз. Посмотреть — и уйти.
За окном светало. Тополь во дворе стоял серый, в лёгкой зелёной дымке. На ветке сидела ворона.
Я открыла сообщения. Нашла «Гараж на Обводном».
Долго смотрела на пустое поле. Курсор мигал.
Потом написала:
«Здравствуйте. Я по поводу вакансии».
И нажала «отправить», пока не передумала.
Часть вторая. Встретить рассвет на крыше
Голосовое сообщение
Тёма — Дану. 11 декабря, 19:52
Дань, ты где? Я в мастерской, Гоша ушёл, я один, Поршень залез в коробку из-под твоих новых свечей и не вылезает. Я его оттуда достаю — он шипит. Сажаю обратно — мурчит. По-моему, он решил, что он свеча зажигания. Очень серьёзно к этому относится.
Слушай, я чего звоню. Я тут подумал. Ты когда последний раз смеялся? Нормально, не «хм», а вот прям чтоб в голос? Я не помню. Честно. Я напрягся и не вспомнил. Последний раз, по-моему, когда Гоша в прошлом году сел в ведро с отработкой. А это было в апреле. Дань, это ненормально. Люди должны смеяться хотя бы раз в месяц, я где-то читал. А то лицо застывает. У тебя уже застывает, я тебе как брат говорю.
Я внёс это в список. Девятым пунктом. «Научить Дана смеяться». Так что ты теперь мой проект. Готовься.
И ещё. Клиент с «Ямахой» звонил, спрашивал, когда будет готово. Я сказал — в пятницу. Ты не ругайся. Ты успеешь. Ты всегда успеваешь.
Всё. Поршень опять в коробке. Иду доставать. Купи по дороге молока. Ему, не мне. Ну и мне.
Глава 7
Мира
Пульс: 99
Гоша ответил через час после моего сообщения. Длинно, с восклицательными знаками и тремя смайликами. Написал, что очень рад, что вакансия ещё открыта, что сейчас майские и они работают через день, а нормально поговорить лучше после праздников, и не могла бы я подъехать двенадцатого, к одиннадцати, вход со двора, красная дверь, звонить два раза, потому что звонок плохо слышно из-за компрессора.
Я ответила: «Да. Спасибо. Приеду».
А потом две недели думала, что не поеду.
Каждый вечер я говорила себе: это безумие. Шор бы меня убил. Мама бы умерла на месте. Я на иммуносупрессии, мне нельзя пыль, нельзя масло, нельзя котов, нельзя тяжёлое. Я не умею работать администратором. Я вообще не умею работать — я восемь лет никуда не ходила, кроме больниц. И главное — зачем? Что я там буду делать? Смотреть на его брата? Сидеть за его столом? Отвечать на звонки, на которые раньше отвечал он?
Каждое утро я просыпалась, смотрела на браслет, слушала, как стучит сердце, — и думала: я просто посмотрю. Один раз. Поговорю с ними пять минут, увижу мастерскую, увижу Даниила, пойму, что это не он, что всё совпадение, — и уйду. Скажу, что мне не подходит. И всё.
Одиннадцатого вечером я сказала маме, что завтра поеду к Кире. Мама обрадовалась так, что у меня сжалось сердце — не новое, а то, что внутри, под ним, где живёт совесть.
— Конечно, Мирочка! Только в маске. И на такси, не на метро. И позвони, когда доедешь. И когда поедешь обратно. И…
— Мам. Я знаю.
— Знаю, что знаешь. — Она поцеловала меня в лоб. — Просто я так рада, что ты куда-то идёшь.
Я лежала потом полночи и смотрела в потолок. Первая ложь. Маленькая. Ради хорошего.
Я ещё не умела врать. Мне было очень стыдно.
* * *
Обводный канал был широким и некрасивым. Серая вода, серый гранит, серые дома с мутными окнами. Старые фабричные корпуса из красного кирпича, некоторые — с выбитыми стёклами, некоторые — перестроенные в лофты, с модными вывесками и велосипедами у входа. По набережной в обе стороны неслись машины, грохотали грузовики, и воздух пах бензином, мокрым камнем и чем-то сладким — с той стороны канала, кажется, была кондитерская фабрика.
Такси высадило меня у высокой подворотни. Я надела маску, проверила, что таблетки на месте, во внутреннем кармане сумки, в маленькой коробочке с отделениями, — хотя до вечернего приёма было ещё десять часов, — и вошла во двор.
Двор был длинный, узкий, вымощенный старым булыжником, между которым пробивалась трава. Слева — глухая кирпичная стена, вся в граффити. Справа — одноэтажные гаражные боксы с железными воротами. Почти все ворота были закрыты, на некоторых висели замки. В самом конце двора, у стены, стоял шестиэтажный кирпичный дом с пожарной лестницей, которая поднималась по торцу до самой крыши.
А в первом этаже этого дома — красная дверь.
Над дверью висела вывеска. Самодельная, из жести, с выпиленными буквами: «ГАРАЖ НА ОБВОДНОМ». Буквы были кривые, «Ж» почти отвалилась и держалась на одном шурупе. Рядом с дверью — широкие гаражные ворота, приоткрытые на полметра. Из-за них доносился звук мотора — низкий, рокочущий, — и какой-то металлический стук, и негромкая музыка.
Я остановилась посреди двора. Сердце стучало — девяносто девять, сто, — от дороги, от волнения. Нет, не от волнения. Волнение оно узнает позже.
Я смотрела на пожарную лестницу. Ржавая, узкая, с перекладинами через каждые полметра. Она шла вверх по стене, мимо окон, до самого края крыши. Шесть этажей.
Почему-то мне стало холодно.
Я подошла к красной двери и позвонила. Два раза.
* * *
Открыл Гоша.
Я поняла, что это Гоша, ещё до того, как он заговорил. Он был ровно таким, каким я представляла его по сообщениям. Огромный — под два метра, широкий, как платяной шкаф. Рыжеватая борода лопатой. Клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на предплечьях — веснушки и масло. Добрые, немного сонные голубые глаза.
— Мира? — сказал он и расплылся в улыбке. — Здрасьте! Заходите! Ой. А вы в маске. Вы болеете?
— Нет. Аллергия, — сказала я. Вторая ложь. Она вышла легче первой. — На пыль. Немного.
— Ой. — Гоша обернулся и с сомнением посмотрел вглубь мастерской. — У нас тут пыль. Ну, есть пыль. Много пыли. Мы её не то чтобы специально… она сама.
— Ничего. Я справлюсь.
— Ну, заходите тогда. Только осторожно, тут порог.
Я переступила порог.
Мастерская была большой — больше, чем казалась снаружи. Высокий потолок с железными балками, под которыми висели лампы в решётчатых плафонах. Бетонный пол в масляных пятнах. Вдоль стен — стеллажи до потолка, заставленные коробками, ящиками, банками, запчастями. Покрышки стопками. Цепи на крюках. Два мотоцикла на подъёмниках, разобранные наполовину, с вынутыми потрохами. Третий — в углу, под брезентом.
Пахло маслом, бензином, железом, старой резиной и почему-то кофе.
У ворот, на маленьком деревянном столе, стоял старый магнитофон, из которого тихо играла музыка. Что-то старое, гитарное.
А справа от входа, у окна, — ещё один стол. Обычный, письменный, офисный, совсем не подходящий к этой мастерской. На нём — старый ноутбук с наклейками, телефон, толстая тетрадь в клеточку, стаканчик с ручками. Белая кружка с надписью маркером. Над столом — полка. На полке — мотоциклетный шлем.
Чёрный. С глубокой белой царапиной сбоку.
— Вот, — сказал Гоша, проследив мой взгляд. Голос у него вдруг стал тише. — Это… рабочее место. Ваше будет. Если договоримся.
Я подошла к столу. Медленно. Сердце стучало ровно. Девяносто девять.
Кружка. «ТЁМА. НЕ ТРОГАТЬ. ТЕБЯ ЭТО КАСАЕТСЯ, ГОША». Буквы чуть смазаны, будто её много раз мыли. Пустая.
Тетрадь. Раскрытая на середине. Таблица, расчерченная от руки: дата, имя клиента, телефон, марка мотоцикла, что сделать, сумма. Почерк — размашистый, крупный, с завитушками на «д» и «у», с рисунками на полях: где-то нарисован кот, где-то — смайлик, где-то — маленький мотоцикл. Последняя запись — «14.03. Петров, Yamaha, сцепление, до пт.». После неё — пустые строчки.
Я подняла глаза на шлем.
С моего места было видно его сбоку и сзади. Царапину. И маленькую красную наклейку на затылке.
«II+».
Вторая положительная.
Я смотрела на неё и не могла отвести глаз. Рука сама поднялась — я не знаю зачем. Потрогать. Убедиться, что настоящая.
— Не трогай.
Голос раздался сзади. Негромкий, хриплый, спокойный. Я вздрогнула и обернулась.
* * *
Он стоял в проходе между стеллажами, вытирая руки тряпкой.
Высокий. Не такой огромный, как Гоша, но высокий, худой, жилистый. Тёмные волосы, давно не стриженные, падали на лоб. Щетина — не модная, а такая, какая бывает у людей, которым всё равно. Серая футболка с пятнами масла. Рабочие штаны. На шее — чёрный шнурок, на котором висело что-то маленькое, серебряное. Кольцо, кажется.
Лицо — резкое, худое, с тенями под скулами. Глаза — тёмные, очень усталые. Он смотрел на меня. Не враждебно. Просто внимательно. Так смотрят на незнакомую деталь, прикидывая, куда её приладить.
Я узнала его сразу. Не по фотографии — на фотографии была только спина. По Тёме. По тому, как Тёма смотрел на него с фотографии у мотоцикла, вбок, на того, кто снимал.
— Простите, — сказала я. — Я не хотела.
Он посмотрел на мою поднятую руку. Я опустила её.
— Это Дан, — сказал Гоша поспешно. — Даниил. Мы вместе… ну, мастерская наша. Дан, это Мира. Я тебе говорил. По вакансии.
— Говорил, — сказал Дан.
Он подошёл к столу. Мимо меня — близко, я почувствовала запах масла, железа и чего-то горького, как полынь. Снял шлем с полки. Повертел в руках. Поставил обратно — чуть дальше, к стене, чтобы с моего места не было видно наклейки.
— Почему маска? — спросил он, не оборачиваясь.
— Аллергия. На пыль.
— Здесь пыль.
— Я знаю. Гоша сказал.
Он обернулся. Посмотрел на меня поверх маски — в глаза.
— Почему сюда? — спросил он. — С аллергией на пыль. В мастерскую.
Я ждала этого вопроса. Я репетировала ответ две недели. Перед зеркалом, в душе, ночью в кровати. Я хотела сказать что-то умное, правдоподобное. Что мне нравятся мотоциклы. Что мне нужен опыт работы. Что мастерская близко к дому — не близко, от Васильевского сюда ехать было почти час.
— Мне нужна работа, — сказала я. — Я долго болела. Не могла учиться. Сейчас поправилась. Мне нужно что-то делать. Где-то быть. — Я помолчала. — А у вас написано: «можно без опыта». У меня нет опыта. Совсем. Ни в чём.
Это была правда. Почти вся. Он, кажется, это почувствовал — потому что чуть прищурился, как будто что-то взвешивал.
— Чем болела? — спросил он.
— Дан, — сказал Гоша укоризненно. — Так нельзя спрашивать.
— Можно, — сказала я. — Сердцем.
Третья ложь. Нет. Не ложь. Правда. Самая правдивая правда из всех, что я сказала за день.
Дан смотрел на меня ещё секунду. Потом отвёл глаза.
— Тяжести не поднимаешь? — спросил он.
— Пока нет.
— Ладно.
Он отвернулся и пошёл обратно к стеллажам. Гоша растерянно посмотрел ему вслед, потом на меня.
— Он… он такой, — сказал Гоша тихо. — Вы не обижайтесь. Ему сейчас… у него брат…
— Я знаю, — сказала я. — Я читала.
Гоша посмотрел на меня с благодарностью. Будто я избавила его от необходимости рассказывать.
* * *
Гоша показал мне всё. Где лежат квитанции. Как записывать клиентов — в тетрадь и в таблицу на ноутбуке, «Тёма завёл, мы её не трогали, там всё по цветам, я не понимаю, но работает». Как отвечать на звонки: «Гараж на Обводном, здравствуйте», и не обещать сроки, пока не спросишь у Дана или у него. Как фотографировать мотоциклы для странички — Гоша достал телефон и показал мне Тёмины снимки, красивые, живые, с бликами на хроме, с дымкой от выхлопа.
— Он это любил, — сказал Гоша. — Фоткать. Говорил, что мотоцикл — как человек, у него есть лицо, надо только найти ракурс.
— Можно я покажу свои? — спросила я.
Я открыла «Вид из окна». Гоша взял мой телефон своими огромными пальцами и начал листать. Парковка у больницы. Снег на шлагбауме. Рыжая кошка на капоте джипа. Охранник, танцующий под дождём. Двор-колодец с тополем.
Гоша листал молча. Долго. Потом поднял на меня глаза.
— Это всё одно окно? — спросил он.
— Два. Сначала одно. Потом — второе.
— Вы сколько лет в это окно смотрели?
— Восемь, — сказала я. — В разные. Но восемь.
Гоша помолчал. Потом вернул мне телефон.
— Красиво, — сказал он. — Грустно, но красиво. Как будто кто-то очень хочет выйти, а не может.
Я ничего не ответила.
Гоша почесал бороду.
— Дан! — крикнул он через всю мастерскую. — Иди глянь.
Дан не пошёл. Из-за стеллажей донеслось: «Занят».
— Ну и ладно, — сказал Гоша. И подмигнул мне. — Он потом сам глянет. Он всегда так. Сначала «занят», потом смотрит, когда никто не видит.
* * *
Кот появился, когда Гоша объяснял мне, как работает касса.
Рыжий, огромный, с порванным ухом и толстым хвостом. Он вылез откуда-то из-под стеллажа, потянулся, зевнул, показав розовую пасть, и медленно пошёл через мастерскую. Прямо ко мне.
Я замерла.
Мне нельзя было котов. Шор говорил это несколько раз, очень строго. Токсоплазмоз, бактерии, царапины, которые на иммуносупрессии могут загноиться. «Никаких кошек, Лаврова. Никаких. Даже погладить. Даже если очень хочется».
Кот подошёл и сел у моих ног. Посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были жёлтые, круглые, очень серьёзные.
— Это Поршень, — сказал Гоша. — Он… ой. Он обычно не подходит к чужим. Вообще ни к кому, кроме…
Он замолчал.
Поршень встал, потянулся и потёрся о мою ногу. Сначала одним боком, потом другим. Потом ещё раз. И заурчал — громко, рокочуще, неровно, как мотор, который никак не может решить, заводиться ему или нет.
Я стояла, не двигаясь. Руки прижала к груди, чтобы случайно не погладить.
— Смотри-ка, — сказал Гоша тихо. — Признал.
Я подняла глаза.
Дан стоял у стеллажа, в десяти шагах, с гаечным ключом в руке. Он смотрел на кота. Потом на меня. Лицо у него было неподвижное, совсем неподвижное. Только костяшки пальцев на ключе побелели.
Он ничего не сказал. Отвернулся и ушёл к мотоциклу на подъёмнике.
Поршень урчал у моих ног.
* * *
Минут через пять, когда Гоша уже показывал мне, где чайник и где кофе, — «кофе Дан пьёт только чёрный, без сахара, и только из этой чашки, а из этой — я, а это… это Тёмина, её не трогай», — сердце вдруг застучало.
Сильно. Часто. Так, что потемнело в глазах.
Я схватилась за край стола. Гоша испугался.
— Вам плохо? Сесть? Воды?
— Нет. Всё нормально. — Я села на стул у стола. Тёмин стул. Офисный, на колёсиках, с продавленным сиденьем. — Просто… душно.
— Душно, да. — Гоша закивал. — Тут всегда душно. Я сейчас ворота открою пошире.
Он ушёл открывать ворота. Я сидела и дышала. Глубоко, медленно, как учила Римма.
Сердце колотилось. Сто двадцать. Сто двадцать шесть. Сто тридцать.
Оно узнало. Через пять минут после меня. Оно увидело — то есть это я увидела, а оно узнало от меня, по крови, через адреналин, — и шлем, и наклейку, и кружку, и кота, и Дана с гаечным ключом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

