Читать книгу Бьётся за двоих (Лия Нарей) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Бьётся за двоих
Бьётся за двоих
Оценить:

5

Полная версия:

Бьётся за двоих

— А как же… — я запнулась. — Как же оно узнаёт? Что мне страшно. Что больно. Что я… что-то чувствую.

— Через кровь, — сказал Шор. — Когда ты волнуешься, надпочечники выбрасывают адреналин. Он идёт с кровью по всему телу. И через какое-то время доходит до сердца. Тогда оно и ускоряется. Через несколько минут. Когда ты уже, может быть, успокоилась.

Он помолчал. Покатал леденец во рту.

— Оно узнаёт обо всём последним, — сказал он. — Голова уже знает. Руки знают. Глаза знают. А сердце — нет. Сердце догоняет. Вот такая у тебя теперь жизнь, Лаврова. Сначала думаешь, потом чувствуешь.

Я лежала и смотрела на него.

— Это навсегда?

— Частично нервы иногда прорастают. Через годы. У кого-то. Немного. — Он пожал плечами. — Не обещаю. Скорее всего, да. Навсегда.

Оно узнаёт обо всём последним.

Я повторила это про себя несколько раз. Мне стало грустно. И почему-то немного смешно. Восемь лет моё сердце знало обо всём первым — раньше меня, раньше мамы, раньше врачей. Оно спотыкалось, когда я ещё не успевала понять, что испугалась. А теперь я буду знать первой. И ждать, пока оно меня догонит.

— Илья Маркович.

— М?

— Можно мне его послушать?

Шор поднял брови. Потом, ничего не сказав, снял с шеи стетоскоп — старый, с потёртыми трубками, с маленькой наклейкой «ШОР» на мембране. Вставил мне в уши дужки. Осторожно, очень осторожно отодвинул край больничной рубашки — там, где не было повязки, слева, под рёбрами, — и приложил холодный металлический кружок.

И я услышала.

Не так, как слышала изнутри. Громче. Ближе. Отчётливее. Тук-тук. Тук-тук. Будто кто-то большой и сильный ходил там, внутри меня, по пустому дому, тяжёлыми, уверенными шагами. Открывал двери. Зажигал свет в комнатах, где восемь лет было темно.

Тук-тук. Тук-тук.

Я лежала и слушала, и по лицу у меня текли слёзы, а сердце стучало ровно, как будто ничего не происходило. Сто девятнадцать.

— Это теперь твоё, — сказал Шор тихо.

— Оно не моё, — сказала я.

— Твоё. — Он забрал стетоскоп. Аккуратно поправил на мне рубашку. — Он его отдал. А ты взяла. Теперь оно твоё. И твой единственный долг — беречь его. Понятно?

Я кивнула.

Потом спросила. Я знала, что нельзя. Он знал, что я спрошу.

— Он был молодой?

Шор долго смотрел в окно. Там было серое утро, крыша соседнего корпуса, мокрые голуби на карнизе.

— Молодой, — сказал он наконец. — Здоровый. Сильное сердце. Это всё, что я могу тебе сказать, Мира. И это уже больше, чем я имею право.

Он встал. Положил мне руку на голову — тяжёлую, тёплую — и подержал секунду.

— Не ищи его, — сказал он. — Слышишь? Я знаю, ты захочешь. Все хотят. Не ищи. Ему этим не поможешь. А себе — навредишь.

— Хорошо, — сказала я.

Шор посмотрел на меня поверх очков. Он мне не поверил. Я сама себе не поверила.

* * *

На третий день меня посадили.

Это звучит смешно — «посадили», как будто я была растением или преступником. Но так и было: пришла физиотерапевт, маленькая жилистая женщина по имени Римма, с короткой стрижкой и руками, как у штангиста. Она обхватила меня за спину и осторожно, медленно, по сантиметру, приподняла. Грудь взорвалась болью. Я вскрикнула. Римма сказала: «Терпи, красавица, ты теперь железная», — и держала меня, пока я не отдышалась.

Я сидела на краю кровати, свесив ноги, держась за её плечо, и мир вокруг кружился. Медленно, как карусель в парке, когда её уже выключили, а она ещё едет по инерции.

А сердце стучало. Ровно. Спокойно. Сто двенадцать. Ему было всё равно, что мне больно. Ему было всё равно, что я сижу первый раз за трое суток. Оно знало только одно — что надо стучать.

— Дыши, — говорила Римма. — Глубоко. Вот так. Ещё.

Я дышала.

Я дышала, и вдруг поняла: я дышу. Глубоко. До самого дна лёгких. И не задыхаюсь.

Восемь лет я не могла вдохнуть по-настоящему. Восемь лет на середине вдоха что-то останавливало меня — тяжесть, теснота, будто на грудь положили мокрое пальто. Я привыкла дышать вполсилы, по верхам, мелко, как дышат птицы.

А сейчас — дышала. Полностью. Больно, со швами, с трубками, но — полностью.

Я заплакала. Опять. Я, кажется, только и делала все эти дни, что плакала.

Римма ничего не сказала. Просто держала меня за плечи и ждала. Наверное, она видела это сто раз.

Сердце догнало меня минут через пять. Когда я уже снова лежала и смотрела в потолок, оно вдруг застучало часто-часто, и на мониторе поползли цифры, и дежурная медсестра подошла посмотреть, всё ли в порядке.

— Всё нормально, — сказала я ей. — Это оно плачет. С опозданием.

Медсестра посмотрела на меня как на сумасшедшую и ушла.

* * *

На пятый день меня перевели из реанимации в отделение. Не обратно, к Сашке, — в другое, для тех, кому уже пересадили. Там были отдельные боксы со стеклянными дверями и строгие правила: маски, обработка рук, никаких цветов, никаких лишних посетителей. Иммунитет мне теперь подавляли таблетками — специально, чтобы организм не отверг чужое сердце, — и любая простуда могла стать опасной.

Таблетки нужно было пить по часам. Строго. В девять утра и в девять вечера. Минута в минуту. Медсестра приносила их в маленьком пластиковом стаканчике и стояла рядом, пока я не проглочу. Белые, жёлтые, розовые. Много.

— Привыкай, — сказала она. — Теперь это на всю жизнь.

На всю жизнь, — подумала я. Как и сердце.

Сашку ко мне не пускали. Ей тоже было нельзя — она сама была слишком слабой, слишком уязвимой, любая инфекция из нашего отделения могла её убить. Но на шестой день медсестра Галя — та самая, с родинкой над губой — принесла мне сложенный вчетверо тетрадный листок.

— Почтальон, — сказала она и подмигнула. — Из соседнего корпуса.

Я развернула листок.

Там было нарисовано сердце. Кривое, чёрным маркером — тем самым, которым Сашка красила ногти. Над сердцем — стрелочка и надпись печатными буквами: «НОВЫЙ МОТОР. НЕ ТРОГАТЬ».

А ниже, тем же маркером, мелким, неровным почерком:

«Лаврова. Мне Галя сказала, ты проснулась. Я так и знала, ты же зануда, ты не можешь не проснуться, тебе обязательно надо всё делать правильно. Как мотор? Стучит? Громко? Мне Галя сказала, у вас там теперь всё по часам, таблетки, маски, режим. Ты там, наверное, счастлива, как свинья в луже, ты ж любишь режим.

Шаверма ждёт. Я договорилась с мамой, она проверила — палатка на Сенной на месте, дядька с золотым зубом на месте. Как только тебя выпустят — ты идёшь туда и ешь за меня тоже. Двойную. С картошкой. И фотку мне. Не парковку — шаверму.

Я тут лежу, жду. Скучно без тебя. Новую соседку пока не подселили, говорят, скоро. Надеюсь, не храпит.

Не реви. Я знаю, ты ревёшь. Перестань.

С.»

Я читала это три раза. Потом сложила листок вчетверо и положила под подушку.

Потом попросила у Гали ручку и бумагу. Долго думала, что написать. Написала:

«Саш. Стучит. Громко. Очень быстро, как будто опаздывает. Шор говорит, у него нет нервов, поэтому оно узнаёт обо всём последним. Я сначала плачу, а оно через пять минут. Представляешь? Мы теперь плачем по очереди.

Я не реву. (Реву.)

Шаверма — только вместе. Я одна не пойду. Я подожду.

Твой браслет у мамы — его сняли с меня в операционной и отдали ей. Завтра принесёт. Буду считать.

За двоих.

М.»

Галя унесла записку. Я лежала и смотрела в потолок, и мне было легко и тяжело одновременно, как бывает, когда кто-то очень родной далеко.

* * *

Мама принесла браслет на следующий день. Вместе с моими тапочками, зарядкой для телефона и пакетом апельсинов, которые мне было нельзя.

— Я забыла, что нельзя, — сказала она виновато. — Медсестра на входе отобрала. Сказала, что можно только то, что разрешено диетой. Я теперь эту диету наизусть выучу, клянусь.

— Ничего, мам.

Она застегнула браслет на моём запястье. Пластырь на треснувшем ремешке уже отклеивался, и мама, ни слова не говоря, достала из сумки новый кусочек пластыря и аккуратно переклеила. Она всегда носила в сумке пластыри. Восемь лет.

Цифры на экранчике мигнули и загорелись.

Сто четыре.

Я смотрела на них долго.

Неделю назад здесь было семьдесят один. Неделю назад этот браслет считал удары моего сердца — больного, усталого, старого, которое восемь лет старалось за двоих. Теперь он считал удары другого. Чужого. Молодого. Здорового.

Сашка сказала: «Будешь считать за двоих». Она имела в виду себя и меня.

Теперь нас и правда было двое. Только второй была не Сашка.

* * *

Ночью я не спала. В боксе было тихо — гораздо тише, чем в нашей старой палате. Никто не ворочался, никто не вздыхал во сне, не тикала Сашкина капельница. Только монитор пищал у изголовья, и за стеклянной дверью горела синяя ночная лампа.

Я лежала и слушала.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Оно стучало. Не останавливалось. Не спотыкалось. Оно не знало меня, а я не знала его. Мы были как два незнакомых человека, которых посадили в одно купе дальнего поезда, — сидим друг напротив друга, молчим, смотрим в окно и не знаем, о чём говорить.

Кем ты был? — спросила я его мысленно.

Оно стучало. Сто два. Сто три.

Как тебя звали? Ты любил кого-нибудь? Тебя любил кто-нибудь? Тебя сейчас кто-нибудь ищет? Кто-нибудь сидит сейчас на кухне, ночью, и не может спать, потому что тебя нет?

Тук. Тук. Тук.

Оно не отвечало. Оно просто работало. Ровно, сильно, как работают люди, которые не привыкли говорить о себе.

Я дотянулась до тумбочки и взяла телефон. Открыла камеру.

В моём боксе тоже было окно. Небольшое, под потолком, с матовым нижним стеклом. В верхнюю, прозрачную часть было видно кусок неба — тёмного, мартовского, с рыжими отсветами города на облаках. И край крыши соседнего корпуса. И антенну на ней, тонкую, как карандашный штрих.

Я вытянула руку и сфотографировала.

Это была триста двадцать девятая фотография в «Виде из окна».

И первая — из новой жизни.

Я не стала её никак подписывать. Просто выложила. Через минуту под ней появилось сердечко — от аккаунта с ником «nevskaya_rybka», который лайкал мои парковки уже год и ни разу ничего не написал.

Я положила телефон на грудь. Прямо туда, где под повязкой стучало чужое сердце. Телефон мелко вздрагивал в такт.

— Спасибо, — сказала я шёпотом. Не знаю кому. Ему. Тому, кто был до меня.

Сердце стучало дальше. Сто три.

А минут через пять, когда я уже засыпала, вдруг застучало быстрее.

Глава 4

Дан

Морг при больнице на Литейном находился во дворе, в отдельном жёлтом здании с зарешёченными окнами. К нему вела асфальтовая дорожка между сугробами, почерневшими от копоти. На крыльце курил санитар в синем халате поверх свитера. Увидев Дана, он затушил сигарету о перила и кивнул:

— За документами?

— Да. Яворский.

— Проходите. Второй кабинет направо.

Девятнадцатое марта. Утро. Мама осталась дома — она не могла сюда ехать. Дан сказал, что справится сам. Документы, справки, свидетельство, договориться с агентом о времени. Обычные бумажные дела. Он умел делать бумажные дела. Он делал их девять лет, с тех пор как отец ушёл и оставил после себя долг за квартиру, сломанный кран и мать, которая не умела разговаривать с жилконторой.

В кабинете было тепло и пахло формалином и растворимым кофе. За столом сидела женщина лет пятидесяти, в вязаном жилете поверх халата, с очками на цепочке. Она нашла папку, проверила паспорт, дала расписаться в трёх местах.

— Здесь заключение судебно-медицинской экспертизы, — сказала она, протягивая ему листы. — Здесь — справка для загса. Свидетельство получите там. Вот копия для вас.

Дан взял бумаги. Он не собирался их читать. Хотел сунуть в папку и уйти. Но глаза зацепились за строчку в середине страницы, напечатанную мелким шрифтом, — зацепились случайно, как цепляется рукав за гвоздь.

«…изъятие органов (сердце, почки, печень) для целей трансплантации произведено в соответствии со статьёй 8 Закона Российской Федерации „О трансплантации органов и (или) тканей человека“ на основании разрешения…»

Он прочитал это один раз. Потом второй. Слова были русские, знакомые, по отдельности понятные. Вместе они не складывались ни во что.

— Простите, — сказал он. — Что это?

Женщина посмотрела, куда он показывает. Надела очки. Сняла.

— Это изъятие органов, — сказала она.

— Какое изъятие?

Она помолчала. Посмотрела на него внимательно — тем особым взглядом, каким смотрят люди, которые вдруг понимают, что сейчас случится что-то, к чему они не готовы.

— Для пересадки, — сказала она осторожно. — Вам… разве вам не сообщили?

* * *

Потом он помнил всё урывками.

Помнил, как стоял в коридоре больничного административного корпуса — уже не морга, другого, в который его отправили, — и требовал главного врача. Помнил, как секретарша, молоденькая, с наращёнными ресницами, испуганно хлопала этими ресницами и говорила, что главный врач на совещании. Помнил, как он сказал, что будет ждать. И ждал. Два часа. На неудобном пластиковом стуле, держа на коленях папку с документами.

Потом его принял не главный врач, а его заместитель. Мужчина лет пятидесяти, лысеющий, в хорошем костюме, с мягкими руками и спокойным голосом. Он усадил Дана в кресло, предложил воду. Дан отказался.

— Даниил Сергеевич, — сказал заместитель. — Прежде всего — мои искренние соболезнования. Я понимаю, как вам тяжело.

— Вы забрали у моего брата сердце.

— Я понимаю, что вы…

— Вы. Забрали. У моего брата. Сердце. И почки. И печень. И никому ничего не сказали.

Заместитель вздохнул. Сложил руки домиком на столе.

— Позвольте я объясню, — сказал он. — В нашей стране действует так называемая презумпция согласия. Это значит, что изъятие органов у умершего человека допускается, если ни он сам при жизни, ни его близкие родственники не заявили о несогласии. Закон не обязывает медицинское учреждение спрашивать разрешения у семьи. Конституционный суд ещё в две тысячи третьем году подтвердил, что эта норма не противоречит Конституции. Всё было сделано строго в рамках закона.

— Мы были здесь, — сказал Дан. — Мама и я. Двое суток. В коридоре. На стульях. Вы могли выйти и спросить.

— Закон этого не требует.

— Я не про закон. Я про… — Он замолчал. Не знал, как назвать то, про что он. — Мы были здесь. За стенкой. Вы выходили к нам каждые несколько часов. Тамара Викторовна выходила. Она садилась рядом с мамой. Она говорила «мне очень жаль». И ни разу не сказала, что вы собираетесь его…

Он не смог договорить.

— Почему вы не спросили?

Заместитель долго молчал. Потом сказал очень тихо — и, кажется, впервые за весь разговор честно:

— Потому что в таком состоянии люди почти всегда говорят «нет».

— И правильно говорят!

— Может быть. — Он развёл руками. — Но за этим «нет» — чьи-то жизни. Ваш брат, Даниил Сергеевич, был молодым и абсолютно здоровым человеком. Его органы… Его органы сейчас спасают людей. Несколько человек. Я понимаю, это не утешение. Но это правда.

Дан встал. Кресло откатилось назад и ударилось о стену.

— Мне плевать, — сказал он. — Слышите? Мне плевать на этих людей. Я их не знаю. Я не хочу их знать. Я хочу, чтобы мой брат…

Он не договорил и это. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что в приёмной секретарша уронила телефонную трубку.

* * *

Он долго сидел в машине у больничных ворот. Не заводил двигатель. Смотрел на жёлтое здание морга за решёткой забора.

Он думал о той ночи. С шестнадцатого на семнадцатое. О том, как он сидел в мастерской, на холодном полу, с Поршнем под рукой, с телефоном экраном вниз. И не знал, что в это самое время, в нескольких километрах от него, его брата…

Он запретил себе думать дальше. Сжал руль так, что побелели костяшки.

Он думал о маме. Как ей сказать. Говорить ли вообще. Может быть, не говорить. Может быть, она и так знает — она же медсестра, она всё знает, она, может быть, догадывалась ещё тогда, в коридоре, когда смотрела на врачей своими сухими глазами.

Нет. Если бы знала — сказала бы ему. Мама не умела врать. Отец умел. Мама — нет.

Он вспомнил курносую медсестру у Тёминой кровати. «Да. У него очень хорошее сердце». Она тогда открыла рот и закрыла. Она хотела что-то сказать. Она знала.

Они все знали. Все, кто проходил мимо них по коридору, все, кто кивал им, кто приносил маме воды, кто говорил «держитесь». Они уже тогда знали, что будет. Они смотрели на Тёму — живого ещё, тёплого, с бьющимся сердцем — и видели в нём не человека, а…

Он ударил ладонью по рулю. Один раз. Сильно. Рука заныла.

Потом завёл двигатель и поехал к маме.

* * *

Мама выслушала его на кухне. Он рассказывал стоя, расхаживая от плиты к окну и обратно — четыре шага туда, четыре обратно, — потому что сидеть не мог. Говорил громко, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про бумагу из морга. Про строчку мелким шрифтом. Про заместителя в хорошем костюме. Про презумпцию согласия, про Конституционный суд, про «в таком состоянии люди почти всегда говорят „нет“».

Мама сидела за столом и смотрела на свои руки. Не перебивала. Не задавала вопросов.

Когда он закончил, она долго молчала. На плите тихо посвистывал чайник — она поставила его, когда он пришёл, и забыла выключить.

— Мам?

— Я слышу, Даня.

— Ты понимаешь, что они сделали?

— Понимаю.

— И что? Ты ничего не скажешь?

Мама подняла голову. Глаза у неё были сухие, как все эти дни. Только под глазами — тёмные круги, будто нарисованные углём.

— Кому? — спросила она.

— Что «кому»?

— Кому его сердце, — сказала мама. — Ты не узнал?

Дан остановился посреди кухни.

— Какая разница кому?!

— Мне — есть разница.

— Мам. Они его разрезали. Без спроса. Как… как машину на запчасти. Пока мы сидели за стенкой. А ты спрашиваешь — кому?!

Мама встала. Выключила чайник. Постояла у плиты, спиной к нему, держась рукой за край столешницы.

— Даня, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я двадцать шесть лет работаю с детьми. У меня были дети, которые ждали. Почку. Печень. Сердце. Одна девочка, Катенька, ждала сердце три года. Ей было шесть, когда она встала в лист. Девять, когда… — Она замолчала. — Она не дождалась. Её мама потом приходила ко мне каждый год, в день рождения Кати. Приносила конфеты для отделения. Шесть лет приходила. Потом перестала.

— Мам, это другое.

— Это не другое. — Она обернулась. — Это то же самое, Даня. Это просто с другой стороны.

Дан смотрел на неё. Маленькая, седая, в старом домашнем халате, у плиты, на которой остывал чайник. Его мама.

— Я не хочу, чтобы он кого-то спасал, — сказал он. Голос сорвался. — Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы он был героем. Чтобы от него была польза. Я хочу, чтобы он был живой. Чтобы он был здесь. Чтобы он ел твои котлеты и ржал над тупыми видео и кидал носки под кровать. Вот чего я хочу.

— Я тоже, — сказала мама.

Она подошла к нему. Обняла. Он был выше её на две головы, и она уткнулась лицом ему в грудь, куда-то в район солнечного сплетения, и стояла так.

— Я тоже, Даня, — сказала она ему в куртку. — Но этого не будет.

* * *

Хоронили Тёму двадцатого марта, на Южном кладбище.

Был серый мокрый день. Снег шёл и таял, не долетая до земли. Над кладбищем висело низкое белое небо, и в нём кружили вороны — много, чёрные, громкие.

Народу пришло больше, чем Дан ожидал. Мамины коллеги из поликлиники. Соседи по подъезду. Тёмины одногруппники из колледжа — человек двадцать, растерянные, в чёрных куртках, с цветами в руках, которые держали как-то неправильно, вверх головками, будто не знали, что с ними делать. Гоша с женой Леной — Гоша в первый раз в жизни был в костюме, и костюм был ему мал в плечах. Ребята из мастерской, клиенты, которые знали Тёму. Пара человек, которых Дан не узнал.

Он стоял у края могилы и смотрел в яму. Мокрая рыжая глина. Доски. Гроб на ремнях.

Он не плакал. Не мог. Внутри всё было сухим, как пустыня. Он смотрел на гроб, на мамину спину впереди, на её плечи в чёрном пальто, на руку Гоши у неё на локте, — и ничего не чувствовал. Только холод. И ещё — злость, глухую, тяжёлую, которая сидела где-то под рёбрами с того утра в морге и не уходила.

Он знал, что под белой рубашкой, под пиджаком, под всем этим — шов. Длинный. Через всю грудь.

Он не смотрел на Тёмино лицо, когда прощались. Он смотрел на его руки. Сложенные на груди. Без кольца — кольцо с черепом мама сняла и отдала ему, он носил его теперь на шнурке на шее. Без ссадин на костяшках — кто-то замазал их чем-то телесного цвета. Чужие, восковые руки.

Батюшка что-то читал. Тёмины одногруппницы плакали. Одна из них, маленькая, тоненькая, в жёлтом шарфе — единственное яркое пятно на всём этом чёрно-сером кладбище, — стояла чуть поодаль от остальных и плакала так, что её трясло. Другая девочка держала её за плечи.

Дан посмотрел на неё мельком и отвёл глаза.

А потом увидел его.

Он стоял далеко, у старых берёз, за оградой чужой могилы. В сером пальто, без шапки, с непокрытой головой. Высокий, сутулый, седой — когда он успел так поседеть? Он не подходил. Стоял и смотрел. Руки висели вдоль тела.

Дан узнал его сразу. Через девять лет. Через сорок метров. Через снег.

Отец.

Внутри что-то дёрнулось — остро, коротко, как дёргается рыба на крючке. Дан смотрел на него, и отец, кажется, почувствовал взгляд, потому что поднял голову. Секунду они смотрели друг на друга — через кладбище, через ограды, через вороньи крики.

Дан отвернулся.

Он стоял спиной к берёзам всю оставшуюся церемонию. Смотрел, как опускают гроб. Как мама бросает горсть глины. Как глина стучит по крышке. Он тоже бросил. Глина была холодной и липкой, она осталась у него на пальцах, и он не стал её вытирать.

Когда он обернулся снова, у берёз уже никого не было.

Мама стояла рядом. Она тоже смотрела на берёзы. Потом посмотрела на Дана. Ничего не сказала. Он тоже.

* * *

Поминки были в кафе у метро «Звёздная». Дан просидел там час и ушёл. Мама осталась с коллегами. Гоша вышел за ним на крыльцо, постоял рядом, ничего не говоря, потом положил ему руку на плечо и сказал:

— Мастерская подождёт. Сколько надо.

— Завтра приду.

— Дан.

— Завтра приду, Гош. Я не могу дома.

Гоша посмотрел на него долго. Потом кивнул и вернулся внутрь.

Дан не поехал домой. Поехал в мастерскую. Включил свет. Насыпал Поршню корма. Кот опять не стал есть — сидел у двери и смотрел на неё.

Дан сел за верстак. Достал телефон. Открыл чат с Тёмой. Синяя точка. Одна минута двенадцать секунд.

Палец на кнопке. Не нажал.

Закрыл чат. Открыл свою страницу в соцсети. Он почти никогда туда ничего не писал — только выкладывал фотографии мотоциклов из мастерской. Восемьсот подписчиков, в основном клиенты и байкеры.

Он долго смотрел на пустое поле. Курсор мигал. Потом он начал писать. Быстро, зло, не перечитывая.

«Моему брату было девятнадцать лет. Его звали Тёма. Артём Яворский.

Четырнадцатого марта он разбился на мотоцикле на Благовещенском мосту. Двое суток лежал в реанимации больницы на Литейном. Шестнадцатого вечером врачи констатировали смерть мозга.

Той же ночью у него забрали сердце, почки и печень. Для пересадки.

Мы с мамой всё это время сидели за стенкой. Нас никто не спросил. Нам никто ничего не сказал. Я узнал об этом вчера, в морге, из строчки мелким шрифтом в заключении экспертизы.

Мне объяснили, что всё законно. Что в России презумпция согласия. Что больница не обязана спрашивать семью. Что, если бы мы хотели возразить, мы должны были сделать это заранее. Заранее. До того, как узнали, что он умрёт.

Мне сказали, что они не спросили, потому что „в таком состоянии люди почти всегда говорят «нет»“.

Да. Говорят. Потому что это наш брат. Наш сын. Не набор запчастей.

Я не знаю, что с этим делать. Я просто хочу, чтобы вы знали.

Где-то сейчас ходит человек с сердцем моего брата. Надеюсь, ему не стыдно».

Он нажал «опубликовать». Не перечитал. Выключил телефон и бросил его на верстак.

Поршень подошёл и сел у его ног. Посмотрел на дверь. Потом на Дана. Потом снова на дверь.

— Не придёт, — сказал Дан коту. — Ну что ты. Не придёт он.

Кот тихо мяукнул.

Дан опустил голову на руки, на холодный металл верстака, пропахший маслом и Тёмой. И впервые за шесть дней — впервые с той ночи — заплакал.

Беззвучно. Долго. Так, что потом болело горло и щипало глаза.

Поршень сидел рядом и смотрел на дверь.

Глава 5

Мира

Пульс: 104

Лестница в отделении была самой обычной. Серые бетонные ступени, железные перила, выкрашенные голубой масляной краской, стена в два цвета — снизу тёмно-зелёная, сверху белая. На площадке между этажами — окно с широким подоконником, на котором кто-то оставил пустой пластиковый стаканчик и журнал кроссвордов.

bannerbanner