
Полная версия:
Бьётся за двоих
Операционная была холодной и очень светлой. Белый кафель, белый свет, люди в синем. Надо мной висела огромная круглая лампа, похожая на подсолнух из металла и стекла. Я смотрела на неё и считала лепестки. Двенадцать. Тринадцать. Сбилась.
Кто-то прикреплял ко мне датчики. Кто-то говорил что-то спокойное, ровное, будничное. Кто-то пошутил — я не расслышала, о чём, — и кто-то засмеялся. Мне понравилось, что они смеются. Значит, для них это обычная ночь. Значит, всё будет как обычно.
Анестезиолог — молодая женщина с карими глазами над маской — наклонилась ко мне.
— Мира, сейчас будет немного холодно в руке. Потом я попрошу тебя считать. Хорошо?
— Хорошо.
— Ничего не бойся. Мы все здесь.
Я кивнула.
Я подняла руку — ту, на которой был браслет. Посмотрела на цифры. Они светились в белом свете операционной едва заметно, бледно-зелёным.
Семьдесят один.
Я положила другую ладонь себе на грудь. Под пальцами — стук. Неровный, медленный, уставший. Тот самый, который я слушала восемь лет каждую ночь. Который пропускал удары, спотыкался, торопился. Который однажды остановился в очереди в аптеке, и его пришлось запускать током.
Восемь лет. Мы прожили вместе восемь лет.
— Спасибо, — сказала я ему. Шёпотом. Так, чтобы никто не услышал. — Ты очень старалось.
Оно стукнуло. Пропустило. Стукнуло дважды.
В руке стало холодно.
— Считай, Мира, — сказала анестезиолог. — От десяти назад.
— Десять, — сказала я. — Девять. Восемь…
Лампа над головой расплылась и стала похожа на солнце. Огромное, белое, тёплое.
— Семь…
Где-то очень далеко, в другом мире, я услышала мамин голос. Она говорила про клубнику. Про гамак. Про дачу.
— Шесть.
Пульс на браслете мигнул. Семьдесят один.
Это была последняя цифра, которую я видела.
Глава 2
Дан
Автомат с кофе в коридоре реанимации стоял у окна, рядом с фикусом, который кто-то поливал слишком усердно. Земля в горшке была чёрной и мокрой, на ней росла белая плесень. Дан смотрел на эту плесень вторые сутки.
Кофе в автомате был отвратительный. Он брал его каждые два часа — не чтобы пить, а чтобы было чем занять руки. Стаканчик обжигал пальцы, и это было хорошо. Это было хоть что-то настоящее.
Шестнадцатое марта. Половина пятого вечера. Сорок с лишним часов с тех пор, как ему позвонили.
Он помнил тот звонок дословно. Двенадцать минут первого ночи, незнакомый номер, мужской голос — усталый, ровный, привыкший:
— Даниил Сергеевич? Вас беспокоит инспектор ДПС. Вы являетесь родственником Яворского Артёма Сергеевича?
— Я брат.
— Ваш номер был указан в телефоне как экстренный контакт. Ваш брат попал в ДТП на Благовещенском мосту. Его увезли на скорой в больницу на Литейном. Состояние тяжёлое.
Дан помнил, что сказал «спасибо». Как будто ему сообщили, что посылка пришла. Потом он долго стоял посреди мастерской с телефоном в руке и не мог вспомнить, где лежат ключи от машины. Они лежали у него в кармане.
* * *
Мама сидела на стуле у стены, в третьем от двери, — она выбрала его ещё вчера утром и с тех пор почти не вставала. Сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Пальто не сняла. Шапку держала в руках и время от времени разглаживала на ней помпон.
Она была медсестрой. Двадцать шесть лет в детской поликлинике. Она знала, что значат слова, которые им говорили врачи. «Тяжёлая черепно-мозговая травма». «Диффузное аксональное повреждение». «Отёк». «Нарастает». «Рефлексы снижены». Дан слышал в этих словах только шум. Мама слышала в них всё.
Он видел это по её лицу. Вчера утром, когда реаниматолог — немолодая женщина с короткой седой стрижкой и тихим голосом — вышла к ним в первый раз, мама слушала её очень внимательно, кивала, задавала вопросы. Короткие, точные, медицинские вопросы. А потом, когда врач ушла, мама повернулась к Дану и сказала совершенно спокойно:
— Даня. Он не проснётся.
— Мам, она не так сказала.
— Она именно так сказала. Ты просто не понял.
Он тогда разозлился. На неё, на врача, на коридор с фикусом. Сказал, что так нельзя, что надо ждать, что люди выходят из комы через месяцы, через годы, что он сам читал. Мама ничего не ответила. Только посмотрела на него — долго, жалея, — и снова стала разглаживать помпон на шапке.
Сейчас, полутора сутками позже, он понимал, что она была права. И ненавидел себя за то, что понимает.
* * *
Их пускали к Тёме дважды в день. На десять минут. В халатах, в бахилах, в масках.
Тёма лежал в большом светлом зале, где стояли ещё пять кроватей, отгороженных друг от друга шторами. Вокруг каждой кровати — аппараты. Мониторы с зелёными линиями, капельницы на штативах, трубки, провода. Всё гудело, пищало, вздыхало. Аппарат искусственной вентиляции рядом с Тёмой дышал за него — с мягким шипением, ровно, как метроном: вдох, пауза, выдох.
Лицо у Тёмы было чужое. Отёкшее, жёлто-синее, с белой повязкой на голове. Изо рта торчала трубка, приклеенная пластырем к щеке. Глаза закрыты. Ресницы — Тёмины, длинные, девчачьи, над ними Дан смеялся всё его детство, — лежали на щеках неподвижно.
Шлем спас ему лицо. Всего остального шлем спасти не смог.
Дан стоял у кровати и смотрел на руку брата. Она лежала поверх одеяла, ладонью вниз, с катетером в вене. На костяшках — старые ссадины, Тёма вечно обдирал руки о двигатели. На безымянном пальце — серебряное кольцо с черепом, купленное за триста рублей на развале у Апраксина двора. Тёма носил его не снимая уже два года и говорил, что это оберег.
Дан взял его за руку.
Рука была тёплой. Живой. Тяжёлой.
Он поднял глаза на монитор. Зелёная линия бежала по экрану ровными острыми зубцами. Цифры в углу: семьдесят восемь. Семьдесят девять. Семьдесят восемь.
— У него сердце бьётся, — сказал Дан. Медсестре, которая стояла у соседней кровати. — Смотрите. Нормально бьётся. Сильно.
Медсестра — молодая, курносая, с усталыми глазами — посмотрела на монитор. Потом на Дана. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, и закрыла.
— Да, — сказала она наконец. — У него очень хорошее сердце.
Дан сжал Тёмину руку. Тёплую, тяжёлую, живую руку.
Сердце бьётся, — думал он. Сердце бьётся. Значит, он здесь.
* * *
Он не мог вспомнить, из-за чего они поссорились.
Нет. Неправда. Он мог. Он просто не пускал это в голову. Как не пускают на порог человека, которого не хотят видеть: смотрят в глазок, стоят тихо, ждут, пока он уйдёт.
Он помнил другое. Помнил гаечный ключ на семнадцать у себя в руке — тяжёлый, холодный, — и как он сжимал его, пока не заболели пальцы. Помнил Тёмино лицо — красное, злое, с дрожащими губами. Помнил, как Тёма сказал что-то про «ты не имеешь права решать за меня». Помнил, как сам сказал что-то в ответ. Громко. Очень громко. Поршень испугался и забился под верстак.
Помнил последнее.
«Да катись ты».
Это сказал он. Дан. Своему брату. Девятнадцатилетнему брату, который стоял перед ним в куртке нараспашку, с мотоциклетным шлемом под мышкой.
И Тёма покатился.
Хлопнул дверью — с полки свалилась банка с болтами и раскатилась по бетонному полу. Через секунду во дворе взревел двигатель. Через две — затих за воротами.
Из-за чего они ссорились — это было неважно. Это было из-за человека, которого в их семье не называли по имени девять лет. Это было важно тогда, в мастерской, в десять вечера. Сейчас это не значило ничего. Сейчас значило только «да катись ты».
* * *
Мотоцикл Тёме подарил он.
Двадцать первого ноября, на девятнадцатилетие. Собирал его полгода — по ночам, по выходным, из старой «Хонды», которую купил по объявлению за копейки у какого-то деда в Сертолово. Перебрал двигатель. Поменял подвеску. Перекрасил бак в красно-чёрный, Тёмины любимые цвета. Сам нарисовал на нём тонкую белую молнию, через весь бок.
Когда он выкатил его из мастерской во двор и сдёрнул с него брезент, Тёма сначала ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. Потом медленно подошёл, провёл рукой по баку, по молнии, по рулю. И только потом повернулся к Дану, и у него было такое лицо, что Дан отвернулся — он не умел, когда на него так смотрят.
— Это мне? — спросил Тёма.
— Нет. Поршню, — сказал Дан. — Конечно, тебе.
Тёма тогда обнял его. Крепко, по-медвежьи, так, что у Дана хрустнула спина. Ему было девятнадцать лет, и он был уже выше Дана на полголовы, и обнимался всё равно как в пять.
— Только до апреля не ездить, — сказал тогда Дан. — Понял? Зима. Наледь. Ты не умеешь ещё.
— Понял.
Тёма начал ездить в начале марта. Едва сошёл снег с асфальта.
Дан ругался. Тёма смеялся и говорил, что уже весна, что на улице плюс пять, что он аккуратно. Дан ругался сильнее. Тёма перестал говорить, когда едет, и просто уезжал.
Наледь на стыке Благовещенского моста — так было написано в протоколе, который им показали вчера. Скорость небольшая. Других участников ДТП нет. Занесло на стыке, упал, ударился головой о бордюр.
Небольшая скорость. Хороший шлем. Наледь размером с ладонь.
И мотоцикл, который собрал Дан.
* * *
В шесть вечера к ним снова вышла реаниматолог. Та же — с короткой седой стрижкой. На кармане халата у неё было вышито: «Тамара Викторовна». Дан почему-то запомнил это с первого раза.
Она подошла к маме и села рядом на соседний стул. Не на корточки, как в кино, не стоя над ними — просто села, как садятся рядом в автобусе. Сложила руки на коленях. Помолчала.
— Ольга Николаевна, — сказала она. — Мы провели повторное исследование. Сейчас собирается комиссия. Это займёт какое-то время.
Мама кивнула.
— Какая комиссия? — спросил Дан. — Зачем?
Тамара Викторовна посмотрела на него снизу вверх.
— Для констатации, — сказала она тихо. — Мы должны убедиться по всем протоколам.
— В чём убедиться?
— Даня, — сказала мама.
— Нет, я хочу знать. В чём убедиться?
Врач помолчала. Потом сказала — ровно, тихо, без жалости и без жестокости. Так говорят люди, которые произносили эти слова сотни раз и так и не научились произносить их легко.
— В смерти мозга.
Дан стоял и смотрел на неё. В коридоре было очень светло. Фикус у окна. Белая плесень на чёрной земле.
— У него сердце бьётся, — сказал он. — Я видел. Семьдесят восемь. Он тёплый.
— Сердце может работать, когда мозг уже погиб, — сказала Тамара Викторовна. — Оно автономно. Пока аппарат дышит за него, сердце будет биться. Какое-то время. Но это… — она запнулась, впервые за всё время, — это уже не он, Даниил Сергеевич. Мне очень жаль.
Дан хотел сказать, что она врёт. Что это неправда. Что он держал Тёму за руку час назад, и рука была тёплая, и это был он, Тёма, его брат, с его кольцом с черепом, с его дурацкими ресницами.
Он ничего не сказал. Он сел на стул рядом с мамой и смотрел на свои руки. На них было машинное масло. Въевшееся в кожу, в трещины на костяшках, под ногти. Он не мыл руки два дня.
Мама взяла его ладонь в свою. Её рука была сухой и прохладной.
* * *
Комиссия заседала два часа. Дан не знал, что это значит — «заседала». Он представлял себе людей в белых халатах за длинным столом, как в кино про суд. Наверное, всё было не так. Наверное, они просто ходили к Тёминой кровати, светили фонариком ему в глаза, проверяли какие-то рефлексы, снимали какие-то графики. Он не спрашивал. Он не хотел знать.
В девятнадцать сорок Тамара Викторовна снова вышла. Мама встала ей навстречу. Дан остался сидеть — ноги не держали.
Врач сказала всё очень коротко. Мама кивнула. Один раз. Потом ещё раз. Потом спросила:
— Можно мне к нему?
— Можно. Ненадолго.
Мама пошла. Дан не пошёл. Он сидел на стуле и смотрел на дверь, за которой она скрылась, и не мог заставить себя встать. Ноги были ватные. Внутри было пусто — не больно, не страшно, а именно пусто, будто кто-то вынул из груди всё, что там лежало, и оставил только сквозняк.
Мама вернулась через десять минут. Глаза у неё были сухие. Она подошла к Дану и положила руку ему на голову. Как в детстве, когда он болел.
— Попрощайся, — сказала она.
— Не могу.
— Можешь. Иди. Потом не простишь себе.
Он пошёл.
Тёма лежал так же, как утром. Аппарат дышал. Монитор пищал. Зелёная линия бежала по экрану. Семьдесят шесть.
Дан подошёл к кровати. Взял Тёмину руку. Тёплую. Всё ещё тёплую.
Он хотел сказать что-то. Что-нибудь правильное. «Прости». «Я тебя люблю». «Ты лучший брат на свете». Всё, что говорят в фильмах.
Он стоял, держал брата за руку и не мог выдавить из себя ни слова. Горло будто зашили изнутри. Он открывал рот, и ничего не выходило. Только воздух.
— Мелкий, — сказал он наконец. Хрипло, почти беззвучно.
Так он звал его с самого детства. Когда Тёма родился, Дану было шесть, и он, глядя на красный сморщенный свёрток в маминых руках, сказал: «Какой мелкий». С тех пор так и пошло. Тёма вырос, обогнал его ростом, а Дан всё равно звал его мелким. Тёма бесился. Дан называл его так ещё чаще.
— Мелкий, — сказал он ещё раз.
Больше он ничего не смог сказать.
Он постоял ещё минуту. Потом положил руку брата обратно на одеяло — осторожно, ладонью вниз, как она лежала. Поправил кольцо с черепом, которое съехало набок.
И вышел.
* * *
Им сказали, что делать дальше. Какие документы. Куда звонить. Когда можно будет забрать тело — через двое суток, после вскрытия, в морге при больнице, вот телефон, вот часы работы. Им отдали пакет с Тёмиными вещами — тем, что было на нём в ночь аварии. Куртка, разрезанная по швам. Ключи. Бумажник с пятьюстами рублями и студенческим. Телефон с треснувшим экраном. Шлем.
Шлем был цел. Только сбоку — глубокая белая царапина. И сзади — маленькая красная наклейка: «II+».
Дан взял шлем в руки и долго держал. Потом сунул под мышку. Как Тёма.
Он отвёз маму домой, в Купчино. Всю дорогу она молчала и смотрела в окно. Когда он остановился у подъезда, она не сразу вышла. Сидела, держа на коленях пакет с вещами.
— Останешься? — спросила она.
Дан покачал головой.
— Утром приеду.
— Даня.
— Мам. Не могу. Утром приеду, честно.
Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула и вышла из машины. Дан смотрел, как она идёт к подъезду — маленькая, в длинном пальто, с пакетом в руках. Как набирает код. Как дверь закрывается за ней.
На пятом этаже загорелось окно. Тёмино окно. Мама зашла в его комнату первой.
Дан смотрел на это окно, пока не загудела машина сзади. Тогда он завёл двигатель и уехал.
* * *
В мастерской было холодно и темно. Отопление на ночь выключали. Дан не стал включать свет — сел прямо на пол, у двери, прислонившись спиной к железной стене, и сидел.
Глаза постепенно привыкли к темноте. Проступили очертания: верстак, стеллажи с запчастями, два мотоцикла клиентов под брезентом. Тёмина толстовка на крючке у двери — серая, с капюшоном, он забыл её в тот вечер. Его кружка на верстаке — белая, с надписью маркером: «ТЁМА. НЕ ТРОГАТЬ. ТЕБЯ ЭТО КАСАЕТСЯ, ГОША». В кружке до сих пор был недопитый чай. С плёнкой сверху.
На полу у двери поблёскивали болты. Те самые, из упавшей банки. Дан не убрал их в ту ночь — некогда было. Не убрал и потом — не приходил сюда.
Из темноты, из-под верстака, вылез Поршень. Рыжий, толстый, с порванным ухом. Его подобрал Тёма два года назад — котёнком, в луже у гаражей, полудохлого. Принёс за пазухой, отпаивал молоком из пипетки, назвал Поршнем, потому что «он тарахтит, когда мурлычет, как двигатель». Поршень признавал только Тёму. Дана терпел.
Сейчас кот подошёл к нему, осторожно, по кругу, обнюхал его ботинки. Потом сел рядом и посмотрел на дверь. И мяукнул. Тихо, вопросительно.
Он ждал Тёму. Тёма кормил его каждый вечер в девять.
— Не придёт он, — сказал Дан.
Поршень посмотрел на него. И снова на дверь.
Дан встал. Нашёл в шкафчике пакет с кормом. Насыпал в миску. Кот не пошёл к миске. Сидел и смотрел на дверь.
Дан опустился на корточки и начал собирать болты. По одному. Медленно. Каждый поднимал с пола, рассматривал — зачем-то, сам не знал зачем, — и клал в банку. Двадцать три болта. Двадцать четыре. Один закатился под стеллаж, и Дан полез за ним, лёг на холодный бетонный пол, шарил рукой в темноте, в пыли, в паутине, пока не нащупал.
Двадцать пять.
Он поставил банку на полку. На то же место, откуда она упала.
* * *
Потом он достал телефон.
Экран осветил его лицо снизу — он увидел своё отражение в тёмном окне мастерской. Небритый, серый, с запавшими глазами. Чужой человек.
Чат с Тёмой был вторым сверху. Первым — мама.
Он открыл его.
Последнее фото: Поршень, спящий в коробке из-под карбюратора. Подпись: «Он опять считает себя деталью». Его ответ: «Смешно».
Ниже — то, что пришло четырнадцатого марта в двадцать три тридцать восемь.
Голосовое сообщение. Одна минута двенадцать секунд.
Синяя точка рядом. Не прослушано.
Он помнил, как оно пришло. Он сидел тогда здесь, в мастерской, на этом самом полу, злой как чёрт. Телефон пискнул. Он посмотрел на экран — «Тёма: голосовое сообщение» — и бросил телефон на верстак экраном вниз. Пусть подождёт, подумал он. Пусть помучается. Утром послушаю.
Через тридцать четыре минуты позвонил инспектор.
Дан смотрел на синюю точку. На серую полоску, по которой бежала бы звуковая дорожка, если бы он нажал. Одна минута двенадцать секунд.
Последнее, что Тёма ему сказал.
Он положил большой палец на кнопку воспроизведения. Не нажал. Просто положил.
Если нажать — это будет всё. Это будут последние слова. Больше не будет ничего — ни голосовых в два часа ночи, ни фотографий Поршня, ни дурацких шуток. Только эти семьдесят две секунды. Один раз послушать — и всё, они кончатся. Тёма кончится.
А пока не нажал — у Тёмы ещё осталось, что ему сказать.
Палец лежал на кнопке. Экран погас. Дан коснулся его снова. Экран загорелся. Синяя точка. Одна минута двенадцать секунд.
Что там? Что он хотел сказать? Злился? Кричал? Обзывал его? Говорил, что ненавидит? Что больше никогда не придёт?
Или что-то другое?
Дан не знал, что страшнее.
Поршень подошёл и лёг рядом, прижавшись тёплым боком к его ноге. Впервые за два года.
Дан положил телефон на пол экраном вниз. Положил руку коту на спину. Шерсть была мягкая, тёплая, и под ладонью было слышно, как он тарахтит — тихо, неуверенно, как двигатель, который никак не может решить, заводиться ему или нет.
Они сидели так вдвоём, в холодной тёмной мастерской, до самого утра.
Он так и не нажал.
Глава 3
Мира
Пульс: 118
Сначала был звук.
Не писк мониторов — его я узнала сразу, я слышала его восемь лет и перестала замечать, как перестают замечать тиканье часов в собственной квартире. Другой звук. Глубже. Ближе. Изнутри.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Ровно. Сильно. Быстро. Без единой запинки.
Я лежала с закрытыми глазами и слушала. Сначала я не понимала, что это. Мне казалось, что кто-то рядом стучит пальцем по столу. Настойчиво, нетерпеливо, как стучат, когда ждут ответа. Тук-тук-тук-тук. Я хотела попросить его перестать. Открыла рот — и не смогла: в горле что-то было, твёрдое, большое, и я не могла сглотнуть.
Тогда я испугалась. И открыла глаза.
Потолок. Белый, с квадратными лампами. Чьё-то лицо надо мной — в маске, в шапочке, только глаза: серые, с морщинками в углах.
— Тихо, тихо, — сказало лицо. — Не дёргайся. У тебя трубка во рту. Сейчас уберём. Дыши спокойно. Ты в реанимации. Операция закончилась. Всё хорошо.
Всё хорошо, — повторила я про себя. Операция закончилась.
И тогда я поняла, что это за звук.
* * *
Трубку вынули через час. Это было отвратительно — будто из тебя вытягивают шланг от пылесоса, — и потом ещё долго болело горло, и голос был сиплый, как у старухи. Медсестра дала мне пососать кусочек льда, завёрнутый в марлю. Это был самый вкусный лёд в моей жизни.
Я лежала и не могла пошевелиться. Не потому, что не пускали. Просто всё тело было тяжёлым, чужим, как будто меня разобрали на части и собрали обратно немного не так. Грудь болела — тупо, глубоко, по всей длине, от горла до живота. Из-под одеяла тянулись трубки и провода. Мне было страшно посмотреть, куда они ведут.
Но я слушала.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Оно не спотыкалось. Ни разу. Я слушала, затаив дыхание, и ждала — сейчас, сейчас пропустит. Сейчас замрёт на долю секунды, а потом спохватится и ударит дважды. Как всегда.
Оно не пропускало. Оно стучало и стучало, ровно, мощно, без пауз, без сбоев. Как будто ему было всё равно, слушаю я или нет. Как будто оно знало, что делает, и делало это всю жизнь.
Чужое сердце, — подумала я. Во мне бьётся чужое сердце.
Я ждала, что почувствую что-нибудь особенное. Отторжение. Ужас. Благодарность. Хоть что-то, что соответствовало бы моменту.
Я чувствовала только одно: оно очень торопится. Оно стучало быстро — гораздо быстрее, чем моё старое. Как будто куда-то бежало. Как будто опаздывало.
* * *
Маму пустили ко мне вечером. На пять минут.
Она вошла в реанимационном халате, в маске, в бахилах, и остановилась в двух шагах от кровати. Смотрела на меня поверх маски огромными глазами — красными, опухшими. Она не накрасилась и сегодня.
— Мирочка, — сказала она и не подошла. Как будто боялась, что я рассыплюсь от прикосновения.
— Мам, — сказала я сипло. — Иди сюда.
Она подошла. Взяла меня за руку — осторожно, двумя пальцами, обходя катетер. И заплакала.
Мама плакала так, как плачут люди, которые восемь лет держались. Беззвучно, всем телом, уткнувшись лбом в край моей кровати. Плечи у неё тряслись. Я лежала и гладила её по голове свободной рукой, по жёстким, давно не крашенным волосам, и смотрела на монитор.
Сто восемнадцать. Сто восемнадцать. Сто семнадцать.
Цифры не менялись.
Моя мама рыдала у моей кровати — впервые за восемь лет при мне, — и мне было так больно смотреть на неё, что перехватывало горло. А сердце стучало ровно. Сто восемнадцать. Как будто ничего не происходило.
Раньше было не так. Раньше, когда мама плакала, — а она плакала, я знала, по ночам, на кухне, думая, что я сплю, — моё старое сердце сразу начинало метаться, спотыкаться, частить. Я слышала мамины всхлипы через стенку, и через секунду мне становилось трудно дышать. Мы с ним всегда чувствовали одно и то же. Одновременно.
А это — не чувствовало ничего.
Мама ушла через пять минут. Её выпроводила медсестра, мягко, но настойчиво. В дверях мама обернулась и помахала мне рукой. Я помахала в ответ.
Я лежала одна и смотрела на монитор.
Сто восемнадцать. Сто восемнадцать.
Потом, минут через пять или семь, когда я уже почти перестала смотреть, цифры вдруг поползли вверх. Сто двадцать два. Сто двадцать шесть. Сто тридцать.
Сердце застучало сильнее, быстрее. Я почувствовала, как оно бьётся в горле, в висках, в кончиках пальцев. Так бывает, когда испугаешься, или заплачешь, или увидишь что-то очень важное.
Только я уже не плакала. Мама ушла. Ничего не происходило. Я просто лежала.
А сердце — плакало. Через пять минут после меня.
* * *
Шор пришёл утром. Уже не в хирургическом костюме, а в своём обычном халате, мятом, с оттопыренным от леденцов карманом. Сел на стул у кровати, вытянул длинные ноги. Он выглядел так, будто не спал неделю. Наверное, так и было.
— Ну, Лаврова, — сказал он. — Как самочувствие?
— Как будто меня переехал трамвай.
— Это нормально. Тебя распилили пополам и собрали обратно. Трамвай — это ещё мягко. — Он достал из кармана леденец, развернул, сунул в рот. — Что-нибудь беспокоит? Кроме трамвая?
Я помолчала.
— Оно не такое, — сказала я.
— Кто?
— Сердце. Оно… Илья Маркович, оно не чувствует. Вчера мама плакала, а оно даже не ускорилось. А потом, когда она ушла, через пять минут вдруг заколотилось. Как будто с опозданием. Это нормально? Оно меня не слышит?
Шор посмотрел на меня поверх очков. Долго, внимательно. Потом вдруг улыбнулся.
— Вот это ты заметила, — сказал он. — Молодец. Большинство замечают через месяц. Слушай.
Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени.
— У любого сердца, — сказал он, — есть провода. Нервы. Они идут от мозга. Ты пугаешься — мозг отправляет сигнал по нервам — сердце ускоряется. Мгновенно. За долю секунды. Это то, что было у тебя раньше.
— Было.
— А когда мы пересаживаем сердце, эти провода приходится перерезать. Сосуды мы сшиваем. Нервы — нет. Их нельзя сшить. — Он развёл руками. — Так что твоё новое сердце, Мира, ни с чем не связано. Оно работает само по себе. Автономно. У него свой внутренний ритм, поэтому оно стучит быстрее, чем обычное. Сто, сто десять в покое — это нормально для пересаженного сердца. Не пугайся.

