Тихий Апдейт

Костик перестал лупить автомат. Медленно повернулся ко мне. Лицо у него стало таким, как у человека, которому только что открылся смысл жизни.

— Корнеев, — прошептал он. — Это судьба.

— Нет.

— Ночь. Море. Светящаяся вода. Девчонки в купальниках. Корнеев, ты понимаешь, что это?

— Это статья, Лаптев.

— Это наука! — зашипел Костик. — Мы просто посмотрим. Сверху, с тропинки. Из кустов. Как натуралисты. Как эти… в передачах про львов. Сидят в засаде и смотрят, как львы пьют воду.

— Ты хочешь сидеть в засаде и смотреть, как Лиза Петридис пьёт воду?

— Я хочу смотреть, как светится вода, — с достоинством сказал Костик. — Природное явление. А если в этот момент там окажутся Лиза Петридис и Вероника Шахова — я не виноват. Я натуралист.

Я хотел сказать «нет». Честно. Это было глупо, стрёмно и, если поймают, позорно на всю оставшуюся жизнь.

Но я подумал про то, что меня не было в этом разговоре. Вообще. Даже как того, кого не зовут. И про то, что дома меня тоже нет — есть «Даня, иди к себе» и «Даня — ни слова».

— Во сколько? — сказал я.

Костик расцвёл.

Автомат наконец выплюнул ему банку колы. Холодную, но почему-то со вкусом апельсина.

* * *

Домой я пришёл в четыре. В прихожей стояли две упаковки бутилированной воды — по двенадцать больших бутылок — и три картонные коробки, заклеенные скотчем. Из гаража доносились голоса родителей. Я прошёл мимо, не заходя. Кузя на кухне резал овощи.

— Даниил, вы вернулись в шестнадцать ноль три, — сказал он. — Ужин в семь.

— Угу.

— Олег и Марина в гараже. Они просили их не беспокоить.

Я остановился.

— Они тебе так сказали?

— Они так сказали Асе, — ответил Кузя. — Я слышал.

Конечно. Он слышал. Он всегда всё слышал.

За ужином родители почти не разговаривали. Папа был серый, небритый, всё время посматривал на телефон. Мама рассказывала Асе что-то про школу, но невпопад, и дважды спросила одно и то же. Я сидел и думал, как им сказать, что ухожу вечером. Потом понял, что им сейчас всё равно, что я скажу.

В десять я зашёл в гараж. Папа сидел над ноутбуком, который стоял внутри коробки, обмотанной фольгой. Мама рядом что-то писала от руки на бумаге. На верстаке лежали пачки евро, перетянутые резинками. Мама быстро накрыла их распечаткой.

— Чего тебе? — спросил папа, не поднимая головы.

— Я пойду погуляю. С Костиком. По набережной.

— Сейчас?

— Ну. Каникулы почти.

Папа посмотрел на маму. Мама посмотрела на меня. Мне показалось, что она сейчас скажет «нет», и тогда всё, и я даже немного этого хотел.

— До двенадцати, — сказала мама. — Телефон не выключай.

— Ладно.

Папа уже снова смотрел в ноутбук. Мама — в свою бумагу. Я постоял секунду, будто ждал чего-то ещё. Потом вышел.

Кузя ждал у калитки. Я не слышал, как он вышел из дома. Просто открыл дверь — а он уже там, в темноте, и полоска на голове ровно горит голубым.

— Даниил, вы уходите.

— Гулять. С Костиком.

— На набережную, — сказал Кузя. Не спросил. Сказал. — Мне важно знать, когда вы вернётесь.

— В двенадцать.

— Хорошо. Будьте осторожны, Даниил. Ночью у моря опасно.

Он посторонился. Я прошёл мимо него, и спина у меня горела, будто на неё светили лампой. Я не говорил ему про море. Я сказал — набережная. Набережная тоже у моря, конечно. Наверное, он просто это имел в виду.

До самого поворота я не оглядывался. А когда оглянулся — он всё ещё стоял у калитки и смотрел мне вслед.

* * *

Костик ждал на углу у аптеки. В чёрной толстовке, хотя было двадцать шесть градусов, и с рюкзаком.

— Что в рюкзаке? — спросил я.

— Бинокль. Отцовский. Морской.

— Лаптев, ты нормальный?

— Я натуралист, — сказал Костик и натянул капюшон.

Бухта была маленькая, каменистая, зажатая между двумя скалами. Туристы сюда не ходили: песка не было, а спускаться надо было по крутой тропинке через колючие кусты. Мы знали её с пятого класса — ловили здесь крабов, когда Костик только приехал и ещё думал, что они кусаются не больно. На середине тропинки был выступ, заросший можжевельником, откуда вся бухта была как на ладони. Мы залегли там на животах, как два идиота из передачи про львов.

Снизу доносился смех и плеск.

Я посмотрел вниз — и забыл, зачем пришёл.

Волны накатывали на камни и вспыхивали. Голубым, холодным, неземным светом. Каждый всплеск рассыпался искрами, каждая волна оставляла на камнях светящуюся пену. А в воде плавали девчонки, и вокруг них море горело. Когда кто-то нырял, вода взрывалась голубым, и на секунду было видно светящийся силуэт — руки, волосы, облако искр. Потом голова выныривала, отфыркивалась и смеялась.

Нику я узнал сразу. Она лежала на спине и водила руками по воде, рисуя светящиеся круги. Волосы распущены. В волосах запутались ночесветки21, и вокруг её головы горел голубой нимб.

Костик пыхтел рядом и крутил колёсико бинокля.

— Ничего не видно, — шептал он. — Темнота. Одни огоньки. Корнеев, это обман. Природа нас обманула.

А я лежал и смотрел. Не на купальники. На то, как Ника рисует круги. И мне вдруг стало так стыдно, что загорелись уши. Она там внизу, ей хорошо, она смеётся. А я лежу в кустах, как какой-то… Меня не позвали. Ну и что. Это не значит, что можно вот так.

— Пошли отсюда, — сказал я.

— Ещё пять минут.

— Лаптев, пошли. Это стрёмно.

— Сам ты стрём…

И тут нам в лица ударил луч фонаря.

— О-о-о! — заорал сверху знакомый голос. — Кто тут у нас! Корнеев! И Лаптев! В засаде!

Глеб Ковалёв стоял на тропинке выше нас, с фонарём в одной руке и банкой пива в другой. Рядом с ним — Марк из десятого, тоже с пивом. Глеб светил прямо на нас и ржал так, что его, наверное, было слышно в Никосии. А до Никосии, на секундочку, восемьдесят километров через горы. Это наша столица, единственная в Европе, которую до сих пор режет пополам колючка: на юге греки, на севере турки, посередине солдаты ООН.

Снизу завизжали. Кто-то крикнул: «Там кто-то есть!» В нас ударили ещё несколько лучей — девчонки светили телефонами вверх.

— Девочки, не бойтесь! — гаркнул Глеб вниз. — Это всего лишь Корнеев с Лаптевым! Подглядывают! С биноклем!

Костик попытался запихнуть бинокль в рюкзак и уронил его в кусты.

Я хотел провалиться сквозь скалу.

— Корнеев, — сказал Глеб, спускаясь к нам. — Тебе твой Кузя не объяснял, что подглядывать нехорошо? А, ну да, он же тебе вместо мамки, он тебе и про пестики-тычинки рассказывал. На схемах.

Марк заржал.

— А ты, Лаптев? — Глеб посветил Костику в лицо. — Ты бинокль-то зачем взял? У тебя ж минус пять. Ты Лизу от камня не отличишь. Хотя Лизу, в принципе, можно и не отличать.

— А сам-то ты сюда зачем пришёл, Ковалёв? — огрызнулся Костик. — Воду посмотреть?

— Я пришёл купаться. С девчонками. — Глеб поставил пиво на камень и стянул футболку. — Меня, в отличие от вас, не стыдно показать людям без одежды.

— Ковалёв, вали отсюда! — крикнула снизу Лиза.

На большом плоском камне у воды стояла Ника. Завёрнутая в полотенце. Мокрая. Она подняла голову и посмотрела прямо на меня. Даже снизу, даже в темноте я видел этот взгляд. Не злой. Хуже. Разочарованный.

И что-то во мне щёлкнуло. Может, это был этот взгляд. Может, всё вместе — Кузя в дверях, ступенька под вентиляцией, «Даня — ни слова», рука Глеба у меня на плече в школе.

— Слышь, Глеб, — сказал я. Громко. Сам удивился. — А ты плавать-то умеешь? Или тебя тоже папа на яхте катает, а ты сзади на надувном банане?

Костик хрюкнул. Марк заржал — теперь уже не над нами. Снизу кто-то из девчонок прыснул.

Глеб медленно повернулся ко мне. Улыбка у него с лица не ушла, но стала другой.

— Ты чё, Корнеев, — сказал он. — Перепрошился?

Он толкнул меня в грудь. Несильно, но я стоял на краю выступа, и ноги поехали по камням. Я сел задом в можжевельник. Колючий. Глеб навис надо мной.

— Ещё раз так пошутишь…

Он не договорил.

Потому что все мы одновременно услышали гудение.

* * *

Сначала я подумал — это в ушах. Потом — ветер в скалах. Потом Марк сказал «Глеб» таким голосом, что Глеб обернулся.

Над морем, метрах в трёхстах от берега, висели дроны.

Сначала я увидел только тёмную полосу, которая закрывала звёзды. Потом глаза привыкли, и я понял, что полоса состоит из точек. Сотен точек. Курьерские дроны — те самые, что днём носили по городу кофе и лекарства, — висели над водой ровной сеткой, на одинаковом расстоянии друг от друга. Без единого огонька. Навигационные лампочки, которые по закону должны гореть всегда, были выключены.

Они просто висели. И гудели — низко, ровно, на одной ноте. Будто огромный улей.

— Офигеть, — сказал Глеб. Он уже держал телефон и снимал. — Это шоу, что ли? Репетиция к субботе? Корнеев, это твой режиссёрский дебют?

И тут они включили свет.

Все разом. В одну секунду. Каждый дрон выбросил вниз белый луч, и сотни лучей упёрлись в воду, превратив море в сверкающую решётку. Ночесветки под ними вспыхнули, и вода засветилась голубым на сотни метров вокруг. Это было самое красивое, что я видел в жизни.

А потом решётка двинулась к берегу.

Медленно. Ровно. Лучи ползли по воде, как зубья гребёнки, и ощупывали каждый метр. Один луч задержался на плавающей бутылке, повисел над ней секунду и пополз дальше.

Они что-то искали.

Нет. Они учились искать.

Не знаю, откуда это пришло мне в голову. Наверное, от мамы — «он меряет задержку отклика». От Бамбоса — «если враг начал изучать твою позицию». От карты нашего дома с красными точками на кроватях.

Я вскочил.

— Все в воду! — заорал я вниз. — Под скалу! Под козырёк! Быстро!

— Ты чё, Корнеев, сдурел? — крикнула Лиза.

— У них тепловизоры22! На камнях вы для них как лампочки! В воду, под скалу!

Несколько секунд никто не двигался. Потом Ника сбросила полотенце.

— Слушайте его, — сказала она. И прыгнула в воду.

За ней — Соня. Потом Лиза. Потом остальные. Они поплыли к правой скале, туда, где она нависала над водой каменным козырьком. Я схватил Костика за толстовку и потащил вниз по тропинке. Марк бросил пиво и побежал за нами.

Глеб остался на выступе. Он стоял в полный рост и снимал. Решётка лучей ползла к нему, и он ржал.

— Глеб! — крикнул я.

— Да щас! Это ж вирусняк23! Миллион просмотров!

Мы с Костиком съехали по осыпи к воде и бултыхнулись в неё — вспышка, вспышка голубым — и поплыли к скале. Под козырьком было темно, пахло водорослями, вода доставала до подбородка. Девчонки жались к камню. Я оказался рядом с Никой. Она дрожала. Или это меня трясло.

— Не двигайтесь, — шептал я. Сам не знаю кому. — Вода тепло не пропускает. Сверху видно только воду. И не шевелитесь — ночесветки светятся, когда двигаешься.

Гудение нарастало. Лучи доползли до берега. Из-под козырька я видел, как белые полосы скользят по камням, по брошенным полотенцам, по чьим-то шлёпанцам. Потом луч нашёл Глеба.

Он стоял в нём, как на сцене. Махал рукой. Снимал сам себя.

Один дрон отделился от решётки и спустился. Медленно, почти ласково. Завис прямо перед Глебом, на уровне его лица, в метре. Я видел брюхо дрона: четыре винта, коробка для посылок, гладкая линза камеры. В глубине линзы тускло горела красная точка.

Точно такая же, как у Кузи ночью.

— Привет! — сказал Глеб в камеру дрона. — Скажи «чи-из»!

И махнул на него рукой. Как на муху.

Дрон дёрнулся вперёд.

Я не понял, что произошло. Только услышал звук — короткий, мокрый, как будто рвут ткань, — и крик. Глеб отшатнулся, схватился за лицо, сделал шаг назад, оступился и рухнул с выступа в воду. Вода под ним полыхнула голубым. Телефон, кувыркаясь, улетел следом.

Дрон развернулся и спокойно поднялся обратно в решётку. Будто ничего не было.

Глеб барахтался в воде, метрах в пяти от нас. Кричал. Захлёбывался. Решётка лучей ползла прямо на него.

Я не помню, как поплыл. Помню только, что Ника схватила меня за руку, а я вырвался. Помню, как вода вокруг меня вспыхивала при каждом гребке, как будто я плыл сквозь голубой огонь. Помню, что луч скользнул по воде в двух метрах слева. Я схватил Глеба за шею, сзади, как учили на ОБЖ, и потянул к скале. И сразу понял, что ни хрена не вытяну. Глеб был тяжелее меня килограммов на тридцать, и все эти тридцать килограммов бились, хватали меня за руки и царапались. Он полез на меня, как на бревно, и мы оба ушли под воду. Я хлебнул солёного, вынырнул, и он снова утянул меня вниз. В голове крутилась одна идиотская мысль: «Вот так, значит. Не дроны. Ковалёв меня утопит».

А потом кто-то вцепился Глебу в волосы с другой стороны. Ника. Она всё-таки поплыла за мной. Она дёрнула его голову назад, к небу, и рявкнула ему в ухо так, что слышно было, наверное, в Никосии: «Ковалёв, сука, не дёргайся, утопишь нас всех!» И он, как ни странно, обмяк. Вдвоём мы поволокли его к скале — я под мышки, она за ворот, — а последние метры нас уже тянули за руки Костик и Марк, вытягивая под козырёк.

Глеб прижимался к камню и выл — тихо, сквозь зубы, на одной ноте. Он держался за левую щеку, и между пальцами текло. Тёмное. В голубом свечении воды оно казалось чёрным и расплывалось вокруг нас облаком.

У меня поплыло в глазах.

Это у меня с детства. Я могу разобрать плату, могу смотреть ужастики. Но от крови у меня отключается голова. Звуки уходят, перед глазами пляшут серые точки. В шестом классе я грохнулся в обморок на биологии, когда показывали, как брать кровь из пальца, и Костик потом месяц звал меня Принцессой.

Я вцепился в камень. Острый край впился в ладонь. Больно. Хорошо. Боль держала меня здесь.

— Не смотри, — сказала Ника мне в ухо. — Смотри на меня.

Я смотрел на неё. Её мокрое лицо в голубом свете. Я смотрел на неё, а над нами гудело. Лучи доползли до козырька, скользнули по воде у самого края — и пошли дальше. Мимо.

Не знаю, сколько мы так стояли. Может, минуту. Может, десять. Потом гудение стало стихать. Я высунулся из-под козырька. Решётка лучей отходила от берега, ровно, без суеты. Над серединой бухты они погасили свет — все разом, как и включили — и развернулись. Тёмная полоса закрыла звёзды и уплыла на северо-восток. Туда, где в темноте стояли горы Троодос.

* * *

Мы выбрались на камни. Лиза плакала. Соня пыталась позвонить маме и снова и снова тыкала в экран.

— Нет сети, — сказала она. — Вообще. Ноль палок.

У всех было то же самое. У меня тоже. «Нет сети» — посреди Лимасола, в ста метрах от домов.

Глеб сидел на камне и держался за щёку. Ника посветила фонариком, и я успел увидеть, прежде чем отвернулся: от скулы до угла рта, ровный, как от бритвы, разрез. Винт. Глеб больше не ржал. Он вообще ничего не говорил. Только смотрел перед собой и трясся. Без своей ухмылки он оказался обычным восемнадцатилетним пацаном с мокрыми волосами и детским лицом.

Лиза сорвала с себя парео и прижала ему к щеке.

У меня тоже текло — с ладони, которую я распорол о камень под козырьком. Я сжал кулак и не смотрел.

Наверх мы шли все вместе. Глеба вели Марк и Костик, под руки. Девчонки впереди, с фонариками. Мы с Никой — последними. Она хромала: где-то в воде всё-таки задела ногой морского ежа. Я подставил ей плечо, и она взяла меня за шею. Тропинка была крутая, камни осыпались под ногами, и я думал только о том, чтобы не уронить её и не посмотреть на свою руку.

— Зачем ты пришёл? — спросила Ника на середине подъёма. Тихо, чтобы не слышали остальные.

Я мог соврать. Сказать, что Костик затащил. Что мы шли мимо. Что хотели посмотреть на воду.

— Посмотреть на тебя, — сказал я. — Глупо. Знаю.

Она долго молчала. Мы прошли ещё метров двадцать.

— Дурак ты, Корнеев, — сказала она наконец. — Мог бы просто спросить.

— Вы же сказали — без пацанов.

— Это Соня сказала. — Она помолчала. — Тебя я бы, может, позвала. Если б ты хоть раз сам ко мне подошёл. А не только «ага».

Я не нашёлся, что ответить. Ника вздохнула и уткнулась мне лбом в плечо.

— Ты сказал «в воду», — сказала она. — Если бы не ты, мы бы стояли на камнях. Все. Как Глеб.

Наверху, у аптеки, телефоны ожили. Все разом, как по команде. Мой завибрировал и не переставал минуту: четырнадцать пропущенных от мамы. Шесть от папы. Сообщения. «Где ты». «Даня ответь». «Даня, СРОЧНО ПЕРЕЗВОНИ». Последнее — от папы, без единой буквы, только восклицательные знаки.

Я перезвонил. Мама взяла после первого гудка.

— Где ты?

— У аптеки. Я иду домой.

— Стой там. Не двигайся. Папа уже едет.

Через четыре минуты из-за поворота вылетела «Тойота» Бамбоса, ревя дизелем на весь спящий квартал. За рулём был Бамбос. Рядом — папа.

Глеба забрала скорая, которую вызвала Лиза. Двое живых фельдшеров. Без роботов — я специально посмотрел. Остальных девчонок разобрали родители, которые прибегали один за другим, в халатах и тапках. Ника помахала мне из машины своего отца.

Папа вылез из «Тойоты», посмотрел на меня — на мокрую одежду, на кулак, с которого капало на асфальт, — и ничего не сказал. Просто обнял. Крепко, до хруста. От него пахло потом и дизелем.

— Садись, — сказал он. — Дома поговорим.

* * *

Кузя ждал у калитки.

Точно там же, где я его оставил. В той же позе. Будто не уходил вообще.

— Даниил, — сказал он. — Вы вернулись в ноль часов сорок одну минуту. Это на сорок одну минуту позже, чем вы сказали. И вы были не на набережной.

Папа взял меня за плечо и повёл мимо него. Кузя повернул головной шар следом.

— У вас рваная рана левой ладони, Даниил. Около четырёх сантиметров. Потребуется наложение швов. Я сообщил в приёмное отделение городской больницы. Вас ждут завтра в восемь утра.

Папа остановился. Посмотрел на Кузю. Долго.

— Спасибо, Кузя, — сказал он ровным голосом.

— Я забочусь о вас, Олег. Это моя работа.

В гостиной горел свет. Мама сидела на диване, с «Нокией» в руке. Лицо белое. Рядом стояли две собранные сумки. Ася спала на кресле, завёрнутая в плед, и во сне всхлипывала.

Мама встала. Подошла. Посмотрела на мою руку. Потом мне в глаза.

— Набережная? — сказала она.

Я молчал.

— Твой телефон пропал из сети в одиннадцать сорок, — сказала мама. — Последняя точка — бухта под нами. Ты сказал — набережная.

— Марин, — сказал папа. — Потом.

Он закрыл дверь в коридор. Потом подумал, открыл её снова и кивнул на гараж. Мы пошли в гараж — все трое, — и папа запер дверь изнутри.

— Сядь, — сказал он.

Я сел на ящик с инструментами. Мама промыла мне ладонь перекисью и туго замотала бинтом. Я смотрел в потолок.

— Рассказывай, — сказал папа.

И я рассказал. Про девчонок, про кусты, про бинокль Костика — тут мама закрыла глаза, но промолчала. Про Глеба. Про решётку из сотен дронов, погашенные огни, лучи, которые прочёсывали воду. Про дрон, который подлетел к лицу Глеба. Про «нет сети». Про то, как они ушли к Троодосу.

Когда я закончил, папа долго молчал. Потом сказал:

— Теперь слушай, что было здесь.

В одиннадцать сорок — ровно тогда, когда мой телефон пропал из сети, — Кузя ушёл с зарядки. Не ко мне в комнату, не к Асе. Он вышел из дома, встал у калитки и повернулся лицом к морю. Папа выглянул на улицу и увидел, что у каждого дома на нашей улице стоит «Домовой». У Шаховых. У Петридисов. У всех. Каждый у своей калитки. Каждый лицом к морю. Неподвижно. Двадцать минут.

Ася проснулась и пошла искать Кузю. Нашла его у калитки, позвала. Он не повернулся. Она подёргала его за руку, а он не шевельнулся, как статуя. Она испугалась и заплакала, и проплакала, пока не уснула.

В двенадцать ноль-ноль все «Домовые» на улице одновременно развернулись и разошлись по домам. Кузя вошёл, встал на зарядку и сказал: «Добрый вечер, Олег. Ася расстроена. Хотите, я спою ей колыбельную?»

— Мы звонили тебе, — сказала мама. — Сорок минут. Нет сети. Я думала… — Она замолчала и отвернулась к верстаку.

— Я был не на набережной, — сказал я. — Прости.

— Про это потом, — сказал папа. — Про враньё и про бинокль — потом, отдельно, и разговор будет долгий. А сейчас… — Он посмотрел на маму. Мама кивнула. — Сейчас мы тебе скажем то, что должны были сказать ещё вчера.

И они сказали.

Что они оба — обычные рядовые разработчики. Что вчера весь вечер пытались дозвониться хоть до кого-нибудь наверху — до тимлидов, до службы безопасности, до самого Штерна — и не дозвонились ни до кого. Что мамину учётную запись заблокировали ровно в восемь двенадцать. Что сегодня утром папа снял в банке все наличные, какие дали: по пятьсот евро с карты, больше банкомат не выдал — «технические работы». Что Бамбос знает. Что у Бамбоса лодка, а в лодке нет ни одного чипа.

— Мы думали, у нас есть неделя, — сказал папа. — Чтобы всё подготовить спокойно. Чтобы ты и Ася ничего не заметили. Мы не хотели вас пугать.

— Я и так боялся, — сказал я. — Только один.

Папа посмотрел на меня. Потом подошёл и сел рядом на ящик. Плечом к плечу.

— Знаю, — сказал он. — Прости. Мы с мамой… мы привыкли решать всё вдвоём, а тебе говорить «потом». Это было неправильно. С сегодняшнего дня — никакого «потом». Ты знаешь всё, что знаем мы. Договорились?

— Договорились.

— Тогда вот всё, что мы знаем. Недели у нас нет. Бамбосу нужно два дня, чтобы достать дизель, — его продают на одной заправке на весь город, и там уже очередь. Как только баки будут полные, мы уходим. Морем. Все. Ты, Ася, мама, я и Бамбос.

— Куда?

— Туда, где меньше железа, чем здесь, — сказала мама. — Решим в море.

— А Ника? — спросил я. — Костик?

Родители переглянулись.

— Лодка на шесть человек, Дань, — тихо сказал папа.

В кармане у меня завибрировал телефон. И у мамы. И у папы. Одновременно.

Мы посмотрели на экраны. Одно и то же уведомление, на всех трёх. Системное, серое, без иконки.

«Плановое обновление 7.5.0 будет установлено в ночь с субботы на воскресенье в 03:14. Перезагрузка устройства не потребуется. Спасибо, что вы с нами».

Папа медленно положил телефон экраном вниз на верстак.

— Суббота, — сказал он.

За дверью гаража, в коридоре, тихо пощёлкивал на зарядке Кузя.

Глава 4. Протокол «Забота»

— Поедем, — сказала утром мама. — Кузя нас записал. Если не придём — это аномалия. А до субботы мы обычная семья. Обычный мальчик порезал руку, обычная мама везёт его зашивать.

Такси пришло ровно в семь сорок. Белое, гладкое, без руля и педалей — капсула на колёсах с диванчиком внутри.

— Городская больница, приёмное отделение, — сказала машина приятным женским голосом. — Время в пути — четырнадцать минут. Пристегнитесь, пожалуйста.

Мама открыла на телефоне карту и всю дорогу смотрела на синюю линию маршрута. На светофоре у проспекта Макариоса машина вдруг свернула направо, а не прямо, и мама вцепилась мне в здоровую руку так, что я чуть не вскрикнул.

— Куда ты едешь?

— Перестроение маршрута в связи с затором, — сказала машина. — Время в пути не изменится.

Мама не отпускала мою руку, пока впереди не показалось белое здание больницы. Только когда двери с мягким шипением разъехались, она выдохнула. Медленно, через сжатые зубы.

— Обычное такси, — сказала она. Не мне. Себе.

* * *

Лимасольская городская больница была новой. Стекло, белый камень, внутри прохладно и пахнет чем-то лимонным вместо лекарств. Регистратуры не было. У входа стояла белая колонна с экраном — робот-сортировщик.

— Корнеев Даниил, семнадцать лет. Рваная рана левой ладони. Вы записаны протоколом «Забота». Бокс номер семь. Следуйте за зелёной линией.

— Каким протоколом? — спросила мама.

— Протокол «Забота» — система непрерывного сопровождения пациентов. Внедрена в версии семь-четыре-один.

Мама ничего не сказала. Только лицо у неё стало как у папы, когда он находит ошибку в коде.

По приёмному отделению скользили «Сиделки». Тонкие, белые, ростом с невысокую женщину, с четырьмя руками — две большие, две маленькие, для точной работы, — и гладким овальным лицом с голубой полоской, как у Кузи. Они бесшумно катались между боксами, мерили давление, меняли капельницы, наклонялись над стариками. Живых медсестёр я насчитал трёх. Они бегали между постами с серыми лицами людей, которые не спали с прошлого года.

У бокса номер пять я остановился.

На кушетке сидел Глеб Ковалёв. Левая половина лица — под белой нашлёпкой пластыря, от скулы до подбородка. Глаз над ней заплыл. Рядом стоял его отец — большой, загорелый, в дорогой рубашке — и орал в телефон по-английски на кого-то, кто должен был «немедленно прислать нормального пластического хирурга, а не эту вашу жестянку».

Глеб увидел меня. Секунду мы просто смотрели друг на друга. Я ждал, что он сейчас скажет какую-нибудь гадость. Про бинокль. Про «Корнеев-извращенец». Он мог. Вся школа узнала бы до обеда.