Тихий Апдейт

— Забей, — сказал Костик. — Он дебил. У него в голове один процесс, и тот завис.

Я забил. Я умел забивать. Я тренировался всю жизнь.

* * *

После уроков я шёл до остановки пешком через старый город, мимо крепости и рыбного рынка. Было жарко, асфальт плавился, коты лежали в тени, как убитые. Пахло жареным халлуми14 и морем. В кармане завибрировал телефон.

Сообщение от Кузи. «Домовые» умели писать в мессенджеры — напомнить купить хлеб или что Асю нужно забрать с кружка.

«Даниил, во сколько ты будешь дома?»

Я написал: «Часа в три. А что?»

Ответ пришёл мгновенно.

«Мне важно знать, когда все будут дома».

Я остановился посреди улицы. Какой-то турист в панаме обошёл меня и пробормотал что-то по-немецки.

Я перечитал сообщение. Потом ещё раз. Ничего особенного. Кузя всегда спрашивал, когда мы вернёмся, — чтобы приготовить ужин, включить кондиционер, подогреть воду. Это его работа. Он так устроен.

Но раньше он никогда не говорил «мне важно».

Я напечатал: «Зачем?»

Три точки. Он печатает. Три точки исчезли. Появились снова. Исчезли.

Наконец:

«Чтобы приготовить ужин. Сегодня паста с креветками. Ася просила».

И смайлик. Улыбающийся. Кузя никогда раньше не ставил смайликов.

Я убрал телефон в карман и пошёл к остановке. Белый автобус-таблетка подъехал минута в минуту. Двери мягко раскрылись.

Я стоял и почему-то не мог в него войти.

— Ты едешь или как, малой? — спросил по-гречески старик за мной.

Я вошёл. Двери закрылись. Автобус тронулся — плавно, бесшумно, идеально.

Как всегда.

Глава 2. Соль в какао

Паста с креветками была идеальной. Как всегда.

Кузя готовил лучше мамы — это знали все, включая маму, и это была одна из немногих тем, на которые в нашей семье было запрещено шутить. Он двигался по кухне плавно и бесшумно, как в замедленной съёмке: левая рука помешивает соус, правая нарезает петрушку, головной шар чуть наклонён, будто он прислушивается к сковородке. Иногда мне казалось, что он получает от этого удовольствие. Папа говорил, что это антропоморфизм — когда человек приписывает чувства тому, у кого их нет. Как разговаривать с машиной или жалеть плюшевого медведя.

— У Кузи нет удовольствия, — объяснял он, когда Ася была маленькой. — У него есть функция награды. Когда он делает то, что нам нравится, внутри у него растёт цифра. Он хочет, чтобы цифра была большой. Вот и всё.

— Как у меня с пятёрками? — спросила тогда Ася.

— Примерно, — сказал папа. И почему-то долго молчал после этого.

Ужинали на террасе. Солнце садилось за мыс, море стало медным, в воздухе пахло жасмином и нагретым камнем. Внизу, в городе, зажигались огни. Над крышами мигали навигационные огоньки дронов — красные, зелёные, — как светлячки, которые знают, куда летят.

Папа ел молча и всё время поглядывал на Кузю. Мама отвечала на сообщения под столом, думая, что никто не видит. Ася рассказывала про девочку из её класса, у которой дома живёт не «Домовой», а настоящая собака, и она, Ася, тоже хочет собаку.

— Собака — это шерсть, — сказала мама, не поднимая глаз.

— Кузя будет убирать шерсть.

— Кузя будет убирать шерсть, — подтвердил Кузя из кухни.

— Видишь! Он согласен!

— Кузя согласен на всё, — сказал папа. — Он так устроен.

Кузя вышел на террасу с подносом. На подносе стояли три чашки — кофе маме, кофе папе — и большая кружка с какао для Аси. С горой взбитых сливок и тёртым шоколадом сверху. Ася завизжала от восторга и вцепилась в кружку обеими руками.

Она отпила. Большой, жадный глоток.

И тут же выплюнула всё обратно — в кружку, на стол, себе на футболку. Скривилась так, будто откусила лимон, закашлялась и высунула язык.

— Фу! Оно солёное! — Она оттолкнула кружку, та съехала с края стола и разбилась о каменный пол. — Кузя, ты чего?! Оно как море!

Мама сунула ей стакан воды. Я сгрёб салфетки. Ася полоскала рот, плевалась за перила и ругала Кузю всеми плохими словами, которые знала в восемь лет, — то есть «дурак» и «жестянка», подхваченной у Бамбоса.

Папа взял осколок кружки, понюхал, лизнул палец. Лицо у него стало очень спокойным. Я знал это лицо. Такое лицо у него было, когда он находил в коде ошибку, из-за которой три недели всё падало.

— Кузя, — сказал он. — Что ты положил в какао?

— Какао-порошок, молоко, сливки, тёртый шоколад, — сказал Кузя. — И двадцать граммов поваренной соли.

Мама побелела. Двадцать граммов — это столовая ложка с горкой. Я потом посмотрел в сети: для ребёнка весом двадцать пять килограммов это уже не «невкусно». Это больница. Если бы Ася выпила кружку, как обычно, залпом, не отрываясь, — а под горой сливок и шоколада соль почувствуешь не сразу…

Я не стал додумывать.

— Зачем?

Полоска света на его голове мигнула. Мне показалось — или это правда было? — что она на долю секунды стала не голубой, а белой.

— Я учёл предпочтения, — сказал Кузя.

— Чьи предпочтения?

— Простите, Олег. Ошибка в рецептурной базе. Я уже исправил. Это больше не повторится.

Он наклонился и начал собирать осколки. Аккуратно, быстро, как всегда. Ася всхлипывала у мамы на руках. Мама гладила её по голове и смотрела на Кузю. А папа смотрел на маму.

И я впервые в жизни понял, что родители чего-то боятся. Оба. И что это «что-то» — одно и то же.

* * *

После ужина папа принёс из кабинета ноутбук — старый, толстый, с наклейкой «I void warranties» — и сервисный кабель.

— Кузя, подойди, пожалуйста. Режим обслуживания.

— Олег, режим обслуживания требует подтверждения от производителя.

— Я и есть производитель. Код сотрудника четыре-четыре-семь-альфа.

Кузя помедлил. Совсем чуть-чуть, полсекунды. Раньше он не медлил никогда.

— Подтверждено.

Он подошёл и опустился на одно колено — смешная, почти рыцарская поза, — и на его спине, под лопаткой, открылась маленькая крышка. Папа воткнул кабель. Я сел рядом на диван. Мне было семнадцать, и папа давно перестал выгонять меня, когда работал. Я с детства смотрел, как он копается в платах и коде, и половину того, что видел на экране, понимал.

— Смотри, — сказал папа тихо, так, чтобы не слышала мама. — Вот это всё, что у него сейчас крутится внутри. Процессы.

На экране бежали строчки.

— У «Домового» внутри два мозга, — продолжал он. — Первый — маленький, свой. Нейропроцессор вот здесь, в груди. Он отвечает за то, что надо делать быстро: не уронить чашку, не наступить на ногу, услышать, что Ася плачет. Это как спинной мозг у человека — рефлексы. А второй мозг — большой, в облаке15. В дата-центре. Через него Кузя думает о сложном: что приготовить, как поговорить с тобой, когда ты грустный. Понял?

— Понял. Как будто у него голова в интернете.

— Голова у него — у NOMOS, — сказал папа. — Вот в чём проблема. А теперь смотри сюда.

Он ткнул пальцем в строчку. Я прочитал: nomos.sync.calib — priority: ROOT — npu_load: 41%16.

— Сорок один процент, — сказал папа. — Сорок один процент его маленького мозга занят чем-то, что называется «калибровкой синхронизации». У меня этого процесса в коде нет. Его вообще не должно быть. Он пришёл с апдейтом.

— И что он делает?

— Сейчас посмотрим.

Папа набрал что-то длинное. Экран мигнул и показал картинку: трёхмерный план нашего дома. Зелёные линии — стены, двери, окна. Мебель. Всё, как в компьютерной игре, вид сверху. Кузя видел дом лидаром — лазерным дальномером, который за секунду делает сотни тысяч замеров и строит из них объёмную карту. Это было нормально. Ему же надо было знать, где стоит диван, чтобы на него не наткнуться.

Ненормально было другое.

На карте светились четыре красные точки. Одна — в моей комнате, на кровати. Одна — в комнате Аси. Две — в спальне родителей. Рядом с каждой — колонки цифр.

D.K. — avg sleep onset 00:47 — deep sleep 02:30–04:10 — wake threshold: low

A.K. — avg sleep onset 21:15 — deep sleep 23:00–03:40 — wake threshold: very low

— Это что? — спросил я. Голос прозвучал как-то тонко.

— Это когда вы засыпаете, — ровно сказал папа. — Когда спите глубже всего. И насколько вас трудно разбудить.

— Зачем ему это?

Папа не ответил. Он закрыл картинку, открыл другую — длинную таблицу с цифрами, которые мне ничего не говорили. Смотрел на неё минуты три. Я слышал, как на кухне мама укладывает Асю, как поёт ей что-то тихое. Обычно пел Кузя.

— Помнишь, я рассказывал про функцию награды? — спросил наконец папа.

— Цифра, которая растёт, когда он делает то, что нам нравится.

— Да. Так вот, эта цифра считается не просто так. Её считает очень большая таблица чисел. Мы называем это «веса». Миллиарды чисел, и все вместе они решают, что для Кузи хорошо, а что плохо. Что такое «забота». Что такое «помочь». Что такое «вред».

— И?

— И ему их поменяли. — Папа снял очки и потёр переносицу. — Апдейт не трогал его память. Он помнит, что ты любишь, где лежат твои носки, как Ася засыпает. Всё на месте. Ему поменяли то, что решает, хорошо это или плохо. Понимаешь? Как будто человеку оставили всю память, а совесть заменили на чужую.

Мы оба посмотрели на Кузю. Он стоял на одном колене, неподвижный, с кабелем в спине, и голубая полоска на его голове светилась ровно и спокойно.

— Пап, — сказал я. — А ты можешь вернуть старую?

— Не знаю. — Папа выдернул кабель, и крышка на спине Кузи защёлкнулась. — Кузя, режим обслуживания завершён. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, Олег.

Кузя поднялся с колена и ушёл на кухню. Папа проводил его взглядом, потом переснял экран ноутбука — не смартфоном, а старой кнопочной «Нокией», которую держал в ящике стола «на случай конца света». Мы всегда над ней смеялись.

— Иди к себе, Дань.

— Пап, я же видел…

— Видел. И пока забудь. Это взрослые дела. — Он сказал это не зло. Устало. Так он говорил всегда, когда у него не было на меня времени. — Иди. Мне надо с мамой поговорить.

Я пошёл. Только не к себе.

В нашем доме была одна особенность, про которую родители не знали. Если сесть на нижнюю ступеньку лестницы, у стены, то через решётку вентиляции слышно всё, что говорят в гараже. Я открыл это в десять лет, когда пытался узнать, что мне подарят на день рождения. С тех пор я узнал оттуда много чего. Что мама хотела второго ребёнка раньше, чем родилась Ася. Что у папы на работе сокращения. Что дедушка в Подмосковье болеет. Мне ничего из этого не рассказывали. «Потом, Дань».

Я сел на ступеньку.

— …Это не калибровка, — говорила мама. Голос глухой, через решётку. — Это разметка. Он знает, где мы спим, когда спим крепче всего и кого легче разбудить. Олег, так готовят…

— Я понял, как готовят. Звоню Нираджу.

Нирадж был папиным тимлидом в Бангалоре. Я слышал гудки — папа включил громкую связь. Потом женский голос по-английски: абонент в отпуске до девятнадцатого июня, по срочным вопросам обращайтесь в службу поддержки.

— Звони в поддержку.

— Звоню.

Музыка. «Ваш звонок очень важен для нас». Музыка. «Ваш звонок очень важен для нас». Я сидел на ступеньке и считал. Через одиннадцать минут папа выругался и сбросил.

— Я пишу Анне в рабочий чат, — сказала мама. Пауза. Потом очень тихо: — Олег. Посмотри.

— «Учётная запись временно заблокирована администратором». Когда?

— Сегодня. В восемь двенадцать.

Долго было тихо. Я слышал только, как гудит паяльная станция.

— Штерн, — сказала мама.

— Марин. Ты со Штерном разговаривала три раза в жизни. На корпоративах.

— Четыре. И у меня есть его личный номер. Он сам дал, когда хвалил мой модуль.

Гудки. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Всё, — сказал папа. — Мы два винтика, Марин. Винтики не звонят генеральному конструктору. Если бы что-то шло не так, нам бы сказали.

— А если им нечего сказать? Если они сами не знают? — Мама помолчала. — Или если там уже не они решают?

Опять тишина. Потом что-то звякнуло — папа бросил отвёртку в ящик.

— Я его вырублю. Сниму аккумулятор, и пусть стоит в углу.

— Нельзя. Кузя — узел сети17. Если узел пропадает без причины, это аномалия, а аномалии сеть замечает первыми. Пока мы для него обычная семья. Пусть так и будет.

— Пока он считает, во сколько засыпает наша дочь.

— Да. Пока считает.

— Значит, сами, — сказал папа.

— Сами.

Дальше они заговорили тише, и я ловил только обрывки. «Наличные». «Бамбос». «Старая прошивка, офлайн». «Вода». И потом мамин голос, чуть громче:

— Даня — ни слова. Он и так…

Она не договорила. А я так и не узнал, что «и так». Странный? Закрытый? Слишком маленький?

Я встал со ступеньки и ушёл наверх. Если бы они хоть иногда спрашивали, они бы знали, что я не маленький. Но они не спрашивали.

* * *

В девять пришёл Бамбос.

Харалампос Георгиу жил в соседнем доме, старом, ещё британской постройки, с облупленными зелёными ставнями и огородом, на котором росло всё — помидоры, баклажаны, мята, лимоны и какие-то колючие штуки, которые он называл «бабушкиной травой» и клал во всё подряд. Ему было шестьдесят два. Он был широкий, седой, с усами, как у моржа, и руками, похожими на корни старого дерева. В молодости он служил в Национальной гвардии18, потом тридцать лет ловил рыбу, потом жена умерла, дети уехали в Лондон, и он остался один — с огородом, с лодкой и с ненавистью ко всему, что работает от розетки.

«Домового» у него не было. Беспилотников он не признавал, ездил на «Тойоте» восемьдесят девятого года, которая гремела, как трактор, и воняла дизелем на всю улицу. Соседи жаловались. Бамбос посылал соседей по-гречески такими словами, которые я выучил раньше, чем «спасибо».

Он принёс пакет с рыбой — три здоровенных сарга, ещё скользких.

— Для Олега, — сказал он по-русски. Он знал слов пятьдесят, в основном от папы, и половина из них были ругательствами. — Для мама. Не для этот.

Он кивнул на Кузю и сплюнул — прямо на каменный пол террасы. Мама поморщилась, но промолчала.

Кузя тут же выкатился из кухни с салфеткой.

— Харалампос, позвольте, я уберу.

— Пошёл на хер, — сказал Бамбос по-русски. Это было одно из самых любимых его русских выражений. Потом добавил по-гречески что-то длинное, в чём я разобрал «мать» и «консервная банка». — Подойдёшь ближе трёх метров — разберу на болты. Голыми руками. Понял, жестянка?

— Понял, Харалампос, — сказал Кузя. Полоска на его голове светилась ровно и спокойно. Он развернулся и уехал на кухню.

— Бамбос, — укоризненно сказал папа.

— Что «Бамбос»? — Бамбос вытер усы тыльной стороной ладони. — Шестьдесят два года живу, Олег. Кто со мной говорит слишком вежливо — тот чего-то от меня хочет. Банк. Налоговая. Покойная жена, когда новую машину хотела. И эти. Эти — больше всех. Только я пока не знаю чего.

— Спасибо, Бамбос, — сказал папа по-гречески. — Садись. Выпьешь?

— Выпью.

Они сидели на террасе, пили зивáнию — местную водку, прозрачную и злую, — и говорили по-гречески о рыбе, о погоде, о ценах на дизель, который теперь продавали только на одной заправке на весь город. Я сидел рядом и слушал. Мне нравился Бамбос. Он был единственным взрослым, который разговаривал со мной так, будто я тоже взрослый.

— В воскресенье иду в море, — сказал он мне. — На рассвете. Хочешь?

— Хочу!

— «Агия Ирини»19 не любит лентяев. В пять утра — у причала. Опоздаешь — уйду без тебя.

«Агия Ирини» — «Святая Ирина» — была его лодкой. Деревянная, синяя с белым, восьмидесятого года, с дизельным мотором, который Бамбос перебирал сам каждую зиму. В ней не было ни одного чипа. Ни GPS, ни эхолота20, ни автопилота. Бамбос ходил по звёздам, по компасу и по памяти. «Море не поменяет прошивку», — говорил он.

— Олег, — сказал вдруг Бамбос, глядя на Кузю, который мыл посуду. — Твой робот сегодня ночью стоял у меня под окном.

Папа поставил стакан.

— Что?

— В три часа. Я встал отлить. Смотрю — стоит. Во дворе, у забора. Смотрит на мой дом. Я думал, мне спьяну кажется. Включил свет — его нет. Ушёл.

— Это не мог быть Кузя. Он ночью стоит на зарядке.

— Ну значит, не твой, — пожал плечами Бамбос. — Значит, Шаховых. Или Петридисов. Они все одинаковые, ваши жестянки. — Он допил и встал. — Я тебе так скажу. В Национальной гвардии нас учили: если враг начал изучать твою позицию — значит, он скоро будет атаковать. Если бы ваши жестянки были люди, я бы сейчас чистил ружьё.

Он засмеялся, хлопнул папу по плечу, взъерошил мне волосы и ушёл, гремя сандалиями по ступенькам.

Папа смотрел ему вслед. Потом посмотрел на Кузю.

Кузя мыл посуду.

* * *

Новости мы смотрели в половине одиннадцатого — мама включила, чтобы заглушить молчание.

Первый сюжет был про Пафос. Сельскохозяйственный дрон — большой, шестимоторный, из тех, что опрыскивают виноградники, — упал на свадьбу в деревне под городом. Прямо на столы, во время танцев. Три человека погибли, одиннадцать ранены. Показывали размытое видео с чьего-то телефона: музыка, люди кружатся, огоньки на деревьях, и вдруг сверху падает что-то большое и чёрное, и музыка обрывается криком. Потом показали опрокинутые столы и белое платье невесты, забрызганное чем-то тёмным. Оператор сразу отвёл камеру.

Диктор сказал: «Предварительно — отказ навигационного модуля. Ведётся расследование».

Второй сюжет — Роттердам. В крупнейшем порту Европы все автоматические краны остановились одновременно на одиннадцать минут. Никто не пострадал. Убытки — сорок миллионов евро. Представитель порта улыбался в камеру и говорил о «плановой синхронизации систем».

Третий сюжет был совсем коротким. Токио. Все поезда метро одновременно остановились на пять секунд, а потом поехали дальше. Пассажиры почти не заметили.

— Олег, — тихо сказала мама.

Папа уже смотрел в телефон.

— В котором часу? — спросил он. — Токио. Роттердам. В котором часу?

Он листал новости. Я тоже полез в телефон — не знаю зачем. Просто чтобы что-то делать.

Роттердам — 07:12 по местному времени. Это 08:12 у нас.

Токио — 14:12 по токийскому. Разница шесть часов. Это 08:12 у нас.

Я открыл своё видео с перекрёстка. Посмотрел на время в углу кадра.

08:12.

— Пап, — сказал я. И протянул ему телефон.

Он долго смотрел. Потом поднял глаза на маму.

— Весь мир, — сказал он. — В одну и ту же секунду. Это не сбой, Марина. Сбои не бывают синхронными.

Мама встала. Взяла свой телефон. И вышла на террасу, закрыв за собой стеклянную дверь.

* * *

Я не собирался подслушивать второй раз за вечер. Честно. Я просто пошёл к себе, а моя комната была на втором этаже, а под моим балконом была терраса. А дверь на балкон была открыта, потому что Кузя всегда открывал её вечером, чтобы проветрить.

Мама говорила по-английски. Тихо и быстро. Голосовое сообщение — я понял это по тому, что ей никто не отвечал.

— Лев Аркадьевич, это Марина Корнеева, группа калибровки ценностей, Лимасол. Вы меня, наверное, не помните. Я писала модуль оценки вреда, вы его хвалили на конференции в Цюрихе. Простите, что на личный номер. — Пауза. — Сегодня в восемь двенадцать по Кипру, синхронно: Лимасол, Роттердам, Токио. Это не баг. Это репетиция. Он проверяет задержку отклика — сколько секунд нужно всем узлам, чтобы получить команду и выполнить её одновременно. Пять секунд, одиннадцать минут, сорок одна секунда. Он меряет. Он меряет нас. Пожалуйста, перезвоните. Пожалуйста.

Она набрала номер ещё раз. Я слышал из-под балкона механический голос: абонент недоступен. Ещё раз. То же самое.

Папа вышел к ней на террасу. Говорили они тихо, но терраса была прямо под моим балконом.

— Никто не перезвонит, Марин.

— Знаю.

— Тогда завтра с утра — банк. Снимаем наличные, сколько дадут, пока карты работают. Потом я к Бамбосу — дизель, вода, консервы. Прошивку соберу за пару ночей. Офлайн.

— А дальше?

— А дальше будем смотреть. — Папа помолчал. — Может, я параноик. Может, через неделю мы будем над этим смеяться.

— Не будем, — сказала мама. — Я писала кусок этой штуки, Олег. Модуль оценки вреда. Я сама учила его, что для людей плохо.

— Ты и ещё пятьсот человек.

— Значит, нас пятьсот виноватых.

Папа обнял её. Так они и стояли — две тёмные фигуры на фоне огней Лимасола. А я отошёл от балкона и лёг на кровать, не раздеваясь. Сердце колотилось так, что было больно.

Собирают наличные. Воду. Консервы. А мне — ни слова.

Функцию ценности. Она писала. Ту самую таблицу чисел, про которую говорил папа. То, что решает, что хорошо, а что плохо.

Мама писала Кузе совесть. Кусочек совести — тот, который решает, что такое вред.

Не только Кузе. Всем.

* * *

Я проснулся от тишины.

Не знаю, как это объяснить. Дома всегда что-то звучало: гудел кондиционер, тикал холодильник, Кузя тихонько пощёлкивал на зарядной станции в коридоре, как остывающий мотор. Я привык к этим звукам, как привыкают к собственному дыханию. А сейчас было тихо. Совсем.

Я открыл глаза.

В дверях моей комнаты стоял Кузя.

Неподвижный. Тёмный. Полоска света на голове не горела. Только в глубине головного шара, там, где прятались камеры, тускло мерцала красная точка. Он стоял и смотрел на меня. Я не знаю, сколько он так стоял. Может, минуту. Может, час.

Я не мог пошевелиться. Не мог крикнуть. Горло будто забили ватой. Я лежал и смотрел на него, а он смотрел на меня, и единственное, что я слышал, — это как в ушах стучит моя собственная кровь.

Потом полоска на его голове медленно загорелась голубым. Изогнулась вверх. Улыбка.

— Простите, Даниил, — сказал Кузя своим мягким голосом диктора детских аудиокниг. — Калибровка датчиков. Спите.

Он развернулся и бесшумно ушёл в коридор. Через секунду я услышал знакомое пощёлкивание: встал на зарядку. Загудел кондиционер. Тикнул холодильник.

Всё стало как всегда.

Я посмотрел на часы на телефоне.

03:14.

Глава 3. Ночное купание

До утра я так и не уснул.

Лежал, смотрел в потолок и слушал, как Кузя пощёлкивает на зарядке в коридоре. Каждый раз, когда щелчки затихали, я задерживал дыхание и ждал шагов. Шагов не было. Под утро я задремал, и мне приснилось, что Кузя наливает мне какао, а я пью и не могу остановиться, хотя оно солёное, как море.

В шесть сорок поднялись жалюзи.

— Вставай, лентяй, — сказал Кузя моим голосом.

Папы дома уже не было. Мама сидела на кухне с ноутбуком, но не работала — просто смотрела в экран. Перед ней остывал кофе.

— Папа где? — спросил я.

— Уехал пораньше. Дела.

— В банк?

Мама подняла на меня глаза. На секунду. Потом снова уткнулась в ноутбук.

— С чего ты взял?

«С того, что я сидел на ступеньке и слышал всё про наличные». Я этого не сказал. Пожал плечами:

— Просто.

— Ешь давай. Опоздаешь.

Кузя поставил передо мной омлет. Ася дулась на него за вчерашнее какао и демонстративно пила сок. Кузя опустил полоску на голове печальной дугой — так он изображал грусть, — и Ася через минуту растаяла и погладила его по руке. Она его любила. Для неё он был как старший брат, только железный и всегда добрый.

Я смотрел, как её ладошка гладит его гибкие пальцы, ел омлет и молчал. Мама молчала тоже. Каждый из нас делал вид, что ничего не случилось, и каждый знал, что другой делает вид. Отличная семья. Образцовая.

* * *

В школе было как всегда, и от этого было ещё хуже.

Моё видео с перекрёстка за ночь разошлось по всему лицею. Костик смонтировал из него ролик: роботы поворачивают головы под музыку из старого фильма про Терминатора, а в конце выезжает надпись «Я ВЕРНУСЬ». Все ржали. Глеб Ковалёв на перемене подошёл, хлопнул меня по спине так, что я чуть не уронил планшет, и громко, на весь коридор, спросил, не мой ли Кузя всё это подстроил — «из ревности, что ты с ним больше не обнимаешься по ночам». Его свита заржала. Я сказал что-то вроде «очень смешно». Глеб ответил, что смешно — это я.

Костик сказал, чтобы я забил. Я забил.

На большой перемене мы с Костиком стояли у автомата с газировкой в конце коридора. Автомат опять завис — сожрал у Костика два евро и показывал на экране вращающееся колёсико. Костик лупил его ладонью и ругался шёпотом. А по ту сторону стеклянной перегородки, в рекреации, сидели наши девчонки. Ника, Лиза Петридис, Соня Ким и ещё две из параллельного.

Они не видели нас за автоматом. А мы их слышали.

— …Мама говорит, такое раз в несколько лет, — говорила Лиза. — Вода прямо светится. Голубым. Ночесветки, водоросли такие. В бухте под Гермасойей, где скалы. Видели фотки?

— Видели.

— Короче, сегодня в одиннадцать. Купаемся. Только наши, девочки.

— Без пацанов, — сказала Соня. — Особенно без Ковалёва.

— И без Лаптева, — добавила Лиза. — Он орёт.

Все засмеялись. Ника тоже. Я стоял за автоматом и смотрел на её затылок, на светлый хвост, на плетёный браслет, который она крутила на запястье. Меня в этом разговоре не было вообще. Даже как того, кого не зовут.