Призрак Оперы

Профессор Валериус уже скончался, но вдова его осталась во Франции, удерживаемая здесь делами. Подле нее жили и старик Доэ с дочерью; оба они по-прежнему пели и играли на скрипке, увлекая свою благородную покровительницу в мир гармонических грез – казалось, мадам Валериус более не жила ничем, кроме музыки. Юноша наудачу приехал в Перрос и вошел в дом, где некогда обитала его маленькая подруга. Прежде всего он встретил отца Доэ, который поднялся со слезами на глазах, заключил его в объятия и поведал, что они сохранили о нем самую верную память. И в самом деле, едва ли проходил день, чтобы Кристина не поминала Рауля. Старик еще продолжал свою речь, когда дверь отворилась и в комнату, прелестная и стремительная, вошла девушка с подносом, на котором дымился чай. Она узнала Рауля и поставила поднос; едва приметный румянец тронул ее милое лицо. Она замерла в нерешительности, храня молчание. Отец смотрел на них обоих. Рауль приблизился к девушке и запечатлел на ее челе поцелуй, который она не отвергла. Она задала ему несколько вопросов, с очаровательной грацией исполнила долг хозяйки, вновь взяла поднос и вышла. После она укрылась на скамье в уединении сада. В ее девическом сердце впервые затрепетали чувства, прежде ей неведомые. Рауль пришел к ней, и они проговорили до самого вечера, оба пребывая в великом смущении. Они совершенно переменились, не узнавая своих прежних ролей, которые теперь словно приобрели необычайную значимость. Они были осторожны, точно дипломаты, и поверяли друг другу вещи, не имевшие ни малейшего отношения к рождавшимся в них чувствам. Когда они прощались у дороги, Рауль, почтительно целуя ее дрожащую руку, произнес: «Мадемуазель, я никогда вас не забуду!» И тотчас удалился, сожалея о столь смелых словах, ибо прекрасно сознавал: Кристина Доэ не может стать супругой виконта де Шаньи. А Кристина вернулась к отцу и сказала: «Ты не находишь, что Рауль уже не столь мил, как прежде? Я больше не люблю его!» – и постаралась изгнать мысли о нем. Но это давалось ей нелегко; тогда она без остатка отдалась искусству, которое заполнило каждое мгновение ее жизни. Успехи ее стали поистине чудесны. Те, кто слышал ее, предрекали ей славу первой артистки мира. Но вскоре скончался отец, и с этой смертью ей словно изменили и голос, и душа, и самый гений. От прежнего величия у нее осталось ровно столько, чтобы поступить в Консерваторию – и только. Она ничем не выделялась среди прочих, посещала классы без увлечения и получила премию лишь ради того, чтобы порадовать старую мадам Валериус, с которой продолжала жить. Впервые вновь увидев Кристину в Опере, Рауль был пленен ее красотой и ожившими образами прошлого, но был скорее поражен слабостью ее таланта. Казалось, она отрешена от всего земного. Он снова приходил слушать ее. Следовал за нею в кулуарах. Подстерегал за декорациями. Пытался привлечь ее взор. Не раз провожал ее почти до самых дверей ее артистической комнаты, но она словно не замечала его. Да и, кажется, она не видела никого вокруг. По сцене ступало само равнодушие. Рауль мучился от этого: она была прекрасна, а он был слишком застенчив, чтобы признаться себе самому, что любит ее. И вдруг – удар грома в тот памятный торжественный вечер: разверзшиеся небеса, ангельский голос, звучащий на земле к восторгу публики и к погибели его сердца… И вслед за тем – тот мужской голос за дверью: «Ты должна любить меня!» – и ни единой души в пустой комнате… Отчего она рассмеялась, когда он напомнил ей о шарфе, едва она открыла глаза? Отчего не узнала его? И зачем написала ему теперь?

О, как длинно это побережье… бесконечно длинно… Вот крест на распутье трех дорог… Пустынная равнина, заледенелый вереск, застывший пейзаж под белесым небом. Стекла дребезжат, и звук этот болезненно отдается в его ушах. Как шумит этот дилижанс, ползущий так медленно! Он узнал хижины, изгороди, насыпи, деревья вдоль тракта… Вот последний поворот – и дорога пойдет вниз, к морю… к бескрайней бухте Перроса… Итак, она остановилась в гостинице «Заходящее солнце». Ну, конечно! Другой там и нет. К тому же там весьма уютно. Он вспомнил, как некогда в этих стенах повествовали чудесные истории. Как бьется его сердце! Что скажет она, увидев его? Первым человеком, которого он заметил, войдя в старую, прокуренную залу, оказывается матушка Трикар. Она узнала его, рассыпалась в любезностях, осведомилась о причине его приезда. Он покраснел и ответил, что, оказавшись по делам в Ланьоне, не мог не заглянуть сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Она поспешила подать ему завтрак, но он бросил: «После». Он словно ожидал кого-то. Дверь отварилась. Он вскочил. Он не ошибся: это она! Он хотел заговорить – и не нашел слов. Она стояла перед ним, улыбаясь, ничуть не удивленная. Лицо ее было свежо и румяно, точно ягода земляники, созревшая в тени. Вероятно, быстрая ходьба слегка взволновала девушку: грудь, в которой бьется искреннее сердце, мерно вздымалась. Глаза ее – светлые зеркала бледной лазури, цвета тех неподвижных озер, что грезят где-то высоко на севере мира, – спокойно донесли до него отражение ее невинной души. Меховой наряд приоткрывал гибкий стан, стройную линию юного, исполненного грации тела. Рауль и Кристина долго смотрели друг на друга. Матушка Трикар улыбнулась и, тактично удалившись, оставила их наедине. Наконец, Кристина произнесла: «Вы приехали, и это не удивляет меня. У меня было предчувствие, что, возвращаясь с мессы, я найду вас здесь, в этой гостинице. Кто-то возвестил мне об этом. Да, мне было предсказано ваше появление». – «Кто же сделал это?» – спросил Рауль, взяв в свои ладони маленькую руку Кристины, которую она не отняла. – «Мой бедный умерший отец». Между ними воцарилось молчание.

Затем Рауль вновь заговорил: «Разве ваш отец поведал вам, Кристина, что я люблю вас и не могу без вас жить?» Кристина зарделась до самых корней волос, отвернулась и дрожащим голосом промолвила: «Я? Да вы безумны, мой друг». И рассмеялась – лишь для виду, чтобы, как говорится, не выдать своего смущения. «Не смейтесь, Кристина, это слишком серьезно». Тогда она, уже со всей серьезностью, возразила: «Я не звала вас сюда, чтобы вы говорили мне подобные вещи». – «Вы позвали меня, Кристина; вы знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и что я поспешу в Перрос. Как вы могли подумать об этом, если не предполагали, что я люблю вас?» – «Я полагала, что вы вспомните игры нашего детства, в которых мой отец так часто принимал участие. В сущности, я и сама не знаю, о чем думала… Быть может, мне не следовало писать вам… Ваше внезапное появление в моей гримерной в тот вечер перенесло меня далеко, очень далеко в прошлое, и я написала вам, точно та маленькая девочка, какой была прежде, которая была бы счастлива вновь увидеть подле себя, в минуту печали и одиночества, своего верного товарища…» Несколько мгновений они хранили молчание. В облике Кристины было нечто, что Раулю казалось неестественным, хотя он и не мог уяснить себе, что именно. Однако неприязни он в ней не ощущал; напротив, скорбная нежность ее глаз свидетельствовала об обратном. Но отчего же эта нежность была столь скорбной? Вот, что надлежало понять, и именно это уже начинало раздражать юношу. «Когда вы увидели меня в своей гримерной, Кристина, было ли это в первый раз?» Она не умела лгать. «Нет, – ответила она, – я уже несколько раз видела вас в ложе вашего брата. И на сцене тоже». – «Я так и знал», – процедил Рауль, кусая губы. «Но отчего же тогда, когда вы увидели меня у ваших ног, и когда я напомнил вам, что это я спас ваш шарф из морской пучины, почему вы вели себя так, словно не знаете меня, и почему рассмеялись?» Тон этих вопросов был столь резок, что Кристина взглянула на него с изумлением и ничего не ответила. Рауль и сам был поражен этой внезапной ссорой, которую затеял в тот самый миг, когда собирался говорить Кристине лишь слова нежности, любви и преданности. Так не стал бы разговаривать даже супруг или возлюбленный, наделенный всеми правами, – разве только с женщиной, нанесшей ему тяжкое оскорбление. Но он негодовал на самого себя и, чувствуя себя смешным, не нашел иного исхода, кроме яростного решения сделаться невыносимым. «Вы молчите! – воскликнул он в порыве гнева и скорби. – Что ж, я сам отвечу за вас! В вашей гримерной находился некто, чье присутствие стесняло вас, Кристина! Тот, кому вы не желали сказать, что способны интересоваться кем-то другим, кроме него самого!..» – «Если кто и стеснял меня, мой друг, – ледяным тоном прервала его Кристина, – то в тот вечер это были именно вы, коль скоро это вас я выставила за дверь!» – «Да… чтобы остаться наедине с другим!..» – «Что вы говорите, сударь? – произнесла молодая женщина, тяжело дыша. – И о каком это другом идет речь?» – «О том, кому вы сказали: „Я пою лишь для вас! Я отдала вам нынче вечером свою душу – и умерла!“»

Кристина схватила его за руку и сжала ее с силой, которую в этом хрупком существе никак нельзя было заподозрить. «Так вы подслушивали у дверей?» – «Да! Ведь я люблю вас… И я всё слышал…» – «Что именно вы слышали?» И, вновь обретя странное спокойствие, Кристина отпустила его руку. – «Он сказал вам: „Ты должна любить меня!“» При этих словах смертельная бледность разлилась по лицу Кристины, вокруг глаз залегли тени… Она пошатнулась, едва не лишившись чувств. Рауль бросился к ней, протягивая руки, но она уже превозмогла минутную слабость и тихим, почти угасающим голосом произнесла: «Говорите! Продолжайте! Скажите всё, что вы слышали!» Рауль смотрел на нее в нерешительности, не понимая происходящего. «Да говорите же! Вы видите – вы убиваете меня!..» Тогда он произнес: «Я слышал еще, как он ответил вам, когда вы поведали, что отдали ему свою душу: „Душа твоя прекрасна, дитя мое, и я благодарю тебя. Ни один император не получал подобного дара! Этим вечером ангелы плакали!“» Кристина прижала руку к сердцу. Она смотрела на Рауля с невыразимым волнением. Взгляд ее был столь собран и неподвижен, что казался взглядом безумной. Рауль испугался. Но вот глаза ее увлажнились, и по лицу цвета слоновой кости скользнули две тяжелые слезы. «Кристина!..» – «Рауль!..» Юноша хотел обнять ее, но она выскользнула из его рук и в великом смятении бежала прочь.

Пока Кристина не покидала своей комнаты, Рауль тысячекратно укорял себя за грубость; но, с другой стороны, ревность вновь закипала в его раскаленных жилах. Если девушка столь встревожилась, узнав, что ее тайна раскрыта, значит, тайна эта была чрезвычайно важна. Разумеется, Рауль, несмотря на всё услышанное, не сомневался в чистоте Кристины. Он знал о ее безупречной репутации и был не столь наивен, чтобы не понимать: артистке порой приходится выслушивать признания в любви. К тому же она отвечала словами о душе – и, судя по всему, речь шла лишь о пении и музыке. Судя по всему? Но отчего же тогда ее волнение? Боже, как несчастен был Рауль! И попадись ему этот человек, этот мужской голос, он потребовал бы самых исчерпывающих объяснений. Отчего Кристина бежала? Отчего не спускалась вниз? Он отказался от завтрака. Ему было тяжко и горько видеть, как утекают часы, которые он надеялся провести столь сладостно. Отчего она не идет с ним в те места, где их связывает столько общих воспоминаний? И отчего, если ей больше нечего делать в Перросе – а в действительности она там ничем не была занята, – она не возвращается немедленно в Париж? Он узнал, что утром она заказала заупокойную мессу по отцу Доэ и провела долгие часы в молитве в маленькой церкви и у могилы скрипача.

Печальный и подавленный, Рауль направился на кладбище, окружавшее церковь. Он отворил калитку. Одиноко бродил среди надгробий, читая надписи; но, зайдя за апсиду, был мгновенно поражен яркой нотой чудных цветов, что покоились на гранитной плите и рассыпались по белой земле. Они благоухали в этом ледяном уголке бретонской зимы. То были чудесные алые розы, словно расцветшие с утра прямо в снегу. То было подобие жизни среди мертвецов, ибо смерть здесь царила повсюду. Она буквально выпирала из земли, отвергнувшей избыток тел. Сотни скелетов и черепов были свалены у церковной стены, удерживаемые лишь легкой проволочной сеткой, оставлявшей это мрачное скопище на виду. Черепа, уложенные и выровненные, точно кирпичи, скрепленные в промежутках выбеленными временем костями, казались нижним рядом кладки, на которой возведены стены ризницы. Дверь этой ризницы открывалась прямо посреди костницы, подобной тем, что нередко встречаются при старых бретонских церквях. Рауль помолился за Доэ и, скорбно пораженный тем вечным оскалом, которым улыбаются пустые глазницы, покинул кладбище, поднялся на холм и сел у края пустоши, откуда открывался вид на море. Ветер злобно рыскал по отмелям, точно лая на скудный и робкий дневной свет. Но и тот отступил, угас, оставив лишь бледную полосу на горизонте. Тогда ветер смолк. Наступил вечер. Рауля окутали ледяные тени, но холода он не ощущал. Все его мысли, вся память блуждали по этой пустынной, скорбной равнине. Здесь, на этом самом месте, он так часто бывал с маленькой Кристиной в сумерках, чтобы смотреть, как пляшут корриганы в тот миг, когда восходит луна. Сам он, правду сказать, никогда не видел их, хоть зрение имел отменное. Зато Кристина, будучи слегка близорукой, уверяла, что видела их великое множество. Он улыбнулся этой мысли – и внезапно содрогнулся.

Какая-то фигура – отчетливый силуэт, возникший столь внезапно, что Рауль не успел понять, как это случилось без малейшего шороха, который мог бы предостеречь его о чужом приближении, – замерла подле него.

– Как вы полагаете, Рауль, явятся ли сегодня корриганы? – произнесла она.

Это была Кристина. Он порывался ответить, но она заградила ему уста рукой в перчатке.

– Выслушайте меня, Рауль! Я решилась открыть вам нечто чрезвычайно важное, нечто глубоко серьезное.

Голос ее дрожал. Он замер в ожидании. Она продолжала, едва переводя дыхание:

– Помните ли вы, Рауль, легенду об Ангеле музыки?

– О, еще бы! – отозвался он. – Кажется, именно здесь ваш отец впервые рассказал нам ее.

– И именно здесь он пообещал мне: «Дитя мое, когда я буду на небесах, я пошлю его тебе». Так вот, Рауль, мой отец ныне в обителях вечных, и Ангел музыки посетил меня.

– Я ни на миг не сомневаюсь в этом, – серьезно ответил молодой человек; ему показалось, что подруга в своем благочестии лишь связывает память об отце с блеском своего недавнего торжества.

Кристина, казалось, была несколько уязвлена тем спокойствием, с которым виконт де Шаньи встретил весть о явлении небесного посланника.

– Как вы понимаете это, Рауль? – спросила она, склоняя свое бледное лицо столь близко к его лицу, что ему почудилось, будто она жаждет поцелуя; однако ей надо было лишь прочесть в ночной тьме то, что скрывали его глаза.

– Я понимаю это так, – отвечал он, – что ни одно смертное существо не способно петь так, как пели вы в тот вечер, если в том не участвует чудо, если здесь не замешаны сами небеса. Ни один учитель в мире не в силах наделить ученика подобными интонациями. Вы вняли Ангелу музыки, Кристина.

– Да, – торжественно произнесла она, – в моей артистической гримерной. Там он навещает меня, чтобы давать свои ежедневные уроки.

Она промолвила это столь проникновенным и странным тоном, что Рауль посмотрел на нее с тревогой, с какой смотрят на человека, одержимого безумным видением, в которые он верует всей силой больного разума. Но она уже отступила и теперь казалась во тьме лишь бесплотной тенью.

– В вашей гримерной? – повторил он, точно бессмысленное эхо.

– Да, там я слышала его, и не я одна…

– Кто же еще его слышал, Кристина?

– Вы, мой друг.

– Я? Я слышал Ангела музыки?

– Да, в тот самый вечер. Это он говорил, когда вы подслушивали у моих дверей. Это он заклинал меня: «Ты должна любить меня!». Но я была убеждена, что лишь мне одной дано слышать его голос. Судите же о моем изумлении, когда этим утром я узнала, что и вам это доступно…

Рауль не выдержал и разразился смехом. В то же мгновение ночная мгла над пустошью словно рассеялась, и первые лучи восходящей луны окутали молодых людей. Кристина обернулась к нему, и взгляд ее стал враждебным. Ее глаза, обычно кроткие, теперь метали молнии.

– Отчего вы смеетесь? Быть может, вы думаете, будто слышали обыкновенный мужской голос?

– А как же иначе! – воскликнул юноша, чей разум окончательно смутился перед воинственным видом Кристины.

– Это вы, Рауль! Вы говорите мне такое! Вы, мой старый товарищ! Друг моего отца! Я не узнаю вас! Да что же вы, по-вашему, вообразили? Я честная девушка, сударь виконт, и я не запираюсь в своей гримерной с мужчинами. Если бы вы отворили дверь, вы убедились бы, что там никого нет!

– Это истинная правда! Когда вы ушли, я вошел в комнату и не нашел там ни души…

– Вот видите! Что же из этого следует?

Тогда виконт собрал в кулак всё свое мужество.

– Из этого следует лишь одно, Кристина: я убежден, что над вами коварно глумятся!

Она вскрикнула и бросилась бежать. Он поспешил следом, но она яростно крикнула через плечо: «Оставьте меня! Оставьте!» – и исчезла в ночи.

Рауль вернулся в гостиницу изнуренным, вконец подавленным и скорбным. Он узнал, что Кристина уже поднялась к себе и велела передать, что к ужину не выйдет. Молодой человек осведомился, не занемогла ли она. Хозяйка ответила уклончиво: если барышня и чувствует недомогание, то, верно, не столь серьезное; полагая, что речь идет об обычной размолвке влюбленных, она удалилась, пожимая плечами и втайне сокрушаясь о молодых людях, которые растрачивают в пустых ссорах часы, отпущенные им небом для земных радостей.

Рауль ужинал в одиночестве у очага, пребывая, как нетрудно догадаться, в самом мрачном расположении духа. Позже в своей комнате он пытался читать, затем, уже в постели – уснуть. В соседних покоях не слышно было ни звука. Что делала Кристина? Спала ли она? А если бодрствовала – о чем были ее мысли? Да и сам он – о чем думал? Едва ли он смог бы это выразить. Странная беседа с Кристиной привела его в полное смятение. Он думал уже не столько о ней самой, сколько о том «нечто», что окружало ее образ; и это «нечто» было столь расплывчато, столь туманно и неуловимо, что внушало ему мучительную тревогу.

Часы тянулись томительно долго; вероятно, было уже около половины двенадцатого ночи, когда он отчетливо различил шаги в соседней комнате. Походка была легкой, крадущейся. Значит, Кристина еще не ложилась? Не отдавая себе отчета в собственных действиях, юноша поспешно оделся, стараясь не производить ни малейшего шума. И, готовый на всё, замер в ожидании. На что именно он был готов? Знал ли он это сам?

Сердце его екнуло, когда он услышал, как дверь комнаты Кристины медленно повернулась на петлях. Куда она направилась в этот час, когда всё в Перросе погрузилось в сон? Он едва приоткрыл свою дверь и в лунном сиянии различил белую фигуру Кристины, осторожно скользящую по коридору. Она достигла лестницы и начала спускаться, а он, перегнувшись через перила, следил за нею сверху. Внезапно до его слуха долетели два голоса, быстро переговаривавшихся внизу. Он расслышал фразу: «Смотрите, не потеряйте ключ». То был голос хозяйки. Дверь, выходящую к гавани, отперли, затем вновь затворили, и воцарилась тишина.

Рауль метнулся к себе, распахнул окно и увидел белую фигуру Кристины на пустынной набережной. Первый этаж гостиницы «Заходящее солнце» был невысок, а старое дерево, раскинувшее ветви по стене, услужливо подставило их нетерпеливым рукам Рауля – он выбрался наружу незамеченным. Можно вообразить, каково было наутро изумление и тревога хозяйки, когда ей принесли почти окоченевшего юношу – более мертвого, нежели живого – и доложили, что его нашли распростертым на ступенях главного алтаря маленькой церкви Перроса.

Она тотчас поспешила с этой вестью к Кристине, которая стремительно спустилась вниз и вместе с трактирщицей принялась с великим беспокойством выхаживать юношу. Вскоре он открыл глаза и окончательно вернулся к жизни, увидев над собой прелестное лицо своей подруги. Что же произошло той ночью?

Несколько недель спустя, когда драма в Опере повлекла за собой расследование прокуратуры, комиссар Мифруа получил возможность допросить виконта де Шаньи об этой ночи в Перросе; и вот как его показания были занесены в следственное дело:

«Вопрос: Мадемуазель Доэ не приметила, как вы покинули свою комнату столь необычным путем?

Ответ: Нет, сударь, нет. Впрочем, я следовал за ней, не особенно стараясь скрадывать шум своих шагов. В ту минуту я жаждал лишь одного: чтобы она обернулась, увидела меня и узнала. Я сознавал, что преследование мое совершенно непристойно и недостойно моего имени. Но она, казалось, ничего не слышала и вела себя так, будто меня вовсе не существует. Она спокойно миновала набережную и вдруг начала быстро подниматься по дороге. Церковные часы как раз пробили без четверти двенадцать, и мне почудилось, будто именно этот бой заставил ее ускориться: она почти бежала. Так она достигла калитки кладбища.

Вопрос: Калитка была отперта?

Ответ: Да, сударь, и это меня крайне удивило, хотя мадемуазель Доэ это ничуть не поразило.

Вопрос: На кладбище не было ни души?

Ответ: Я никого не видел. Будь там кто-то еще, я бы непременно заметил. Лунный свет был ослепителен, а снег, укрывавший землю, отражал его лучи, делая ночь еще светлее.

Вопрос: Нельзя ли было спрятаться за могилами?

Ответ: Нет, сударь. Бедные могильные плиты почти скрылись под снегом, а кресты высились над самой землей. Единственными тенями были тени этих крестов да наши собственные тени. Церковь вся сияла в лунном свете. Никогда прежде я не видел такой ясной ночи. Это было дивно красиво, прозрачно и бесконечно холодно. Я никогда прежде не бывал на кладбищах ночью и не знал, что там может царить такой свет – „свет, лишенный веса“.

Вопрос: Вы суеверны?

Ответ: Нет, сударь, я верующий.

Вопрос: В каком расположении духа вы пребывали?

Ответ: Вполне здравом и спокойном, уверяю вас. Разумеется, странная прогулка мадемуазель Доэ сперва глубоко потрясла меня; но едва я увидел, как она входит на кладбище, я решил, что она явилась исполнить некий обет у могилы отца. Это показалось мне столь естественным, что я тотчас обрел душевный мир. Меня лишь удивляло, что она по-прежнему не слышит хруста снега под моими ногами. Но, вероятно, она была всецело поглощена благочестивыми мыслями. Я решил не тревожить ее и, когда она подошла к могиле отца, остановился в нескольких шагах позади. Она опустилась на колени в снег, перекрестилась и начала молиться. В этот миг часы пробили полночь».

«Двенадцатый удар еще звенел в моих ушах, как вдруг я увидел, что девушка вскинула голову; взгляд ее устремился к небесному своду, руки простерлись к ночному светилу. Она пребывала в экстазе, и я еще спрашивал себя, что могло вызвать подобное состояние, как вдруг и сам поднял голову, в смятении огляделся… Всё мое существо потянулось к Незримому – к тому неведомому, что играло нам музыку. И что это была за музыка! Мы узнали ее мгновенно. И Кристина, и я слышали ее в детстве. Но никогда на скрипке отца Доэ она не звучала с столь божественным мастерством. В ту минуту мне оставалось лишь воскресить в памяти всё, что Кристина только что рассказала мне об Ангеле музыки, и я не знал, что и думать об этих незабвенных звуках, которые если и не нисходили с небес, то уж во всяком случае не имели земного происхождения. Там не было ни инструмента, ни руки, направлявшей смычок. О, я узнал эту дивную мелодию! То было „Воскресение Лазаря“, которое отец Доэ исполнял для нас в минуты печали и веры. Если бы Ангел Кристины существовал во плоти, он не смог бы в ту ночь сыграть на скрипке покойного мастера лучше. Этот призыв к Спасителю отрывал нас от земли, и, признаюсь, я почти ожидал увидеть, как надгробный камень над прахом отца Кристины дрогнет и поднимется. Мне явилась и иная мысль – что Доэ, быть может, был погребен вместе со своим инструментом; и, по правде сказать, я не знаю, до каких пределов в ту сияющую и погребальную минуту простиралась моя фантазия среди этих черепов, что скалились на нас неподвижными челюстями.

Но музыка смолкла, и чувства вернулись ко мне. Мне почудилось, будто со стороны костницы доносится некий шум».

– Вопрос: А-а! Так вы слышали шум со стороны костницы?

Ответ: Да. Мне показалось, будто черепа теперь уже хохочут в открытую, и я не мог сдержать содрогания.

Вопрос: Вы не подумали немедленно, что именно за стенами костницы может скрываться небесный музыкант, столь очаровавший вас?

Ответ: Я осознал это столь отчетливо, сударь, что более ни о чем не мог помышлять и даже позабыл следить за мадемуазель Доэ, которая поднялась с колен и спокойно направилась к выходу. Она была столь поглощена собой, что неудивительно, что она не приметила меня. Я остался недвижим, не сводя глаз с костницы, твердо решив довести это невероятное приключение до конца и раскрыть его тайну.

Вопрос: И что же последовало далее, коль скоро наутро вас нашли без чувств на ступенях алтаря?