Призрак Оперы

Гастон Леру

Призрак Оперы

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

* * *

Пролог

в котором автор этого необычайного сочинения поверяет читателю, как он обрел уверенность в том, что Призрак Оперы существовал на самом деле

Призрак Оперы существовал в действительности. Он не был, как долгое время полагали, плодом воображения артистов, суеверием директоров или эфемерным порождением возбужденных умов юных танцовщиц кордебалета, а также их матерей, билетерш, гардеробщиков и почтенной консьержки. Да, он был существом из плоти и крови, хотя и принимал обличье истинного привидения, то есть бесплотной тени.

С самого начала, как только я принялся за изучение архивов Национальной академии музыки, меня поразило невероятное сходство между явлениями, приписываемыми призраку, и самым таинственным, самым фантастическим из всех драматических происшествий. Вскоре я пришел к мысли, что, возможно, это происшествие и эти явления самым естественным образом дополняют и объясняют друг друга. События, о которых идет речь, произошли всего лишь тридцать лет назад, и сегодня в балетном фойе еще можно встретить весьма почтенных старцев, чье свидетельство заслуживает полного доверия. Они помнят так отчетливо, словно это случилось вчера, те загадочные и трагические обстоятельства, что сопровождали похищение Кристины Доэ, исчезновение виконта де Шаньи и смерть его старшего брата, графа Филиппа, чье тело было найдено на берегу озера, сокрытого в подземельях Оперы со стороны улицы Скриб. Однако ни один из этих очевидцев до сего дня не считал нужным связывать с той ужасной историей полулегендарную фигуру Призрака Оперы.

Истина лишь постепенно открывалась моему разуму, смущенному расследованием, которое на каждом шагу наталкивалось на события, способные при первом знакомстве показаться сверхъестественными. Не раз я был близок к тому, чтобы оставить это дело, в котором совершенно изнемог, преследуя – и ни разу не настигнув – неуловимый фантом. Наконец я получил доказательство, что предчувствия не обманули меня, и был вознагражден за все труды в тот день, когда обрел неоспоримую уверенность: Призрак Оперы был чем-то несравненно большим, нежели просто тень.

В тот памятный день я провел долгие часы за «Мемуарами директора» – легковесным сочинением излишне скептического господина Моншармена. Тот за все время своего управления Оперой так ничего и не понял в мрачных деяниях призрака и потешался над ними при всяком удобном случае, в то время как сам сделался первой жертвой странной финансовой махинации, совершавшейся внутри «волшебного конверта». В полном отчаянии я покинул библиотеку и встретил любезного администратора нашей Национальной академии. Он оживленно беседовал на лестничной площадке с маленьким, подвижным и щеголеватым старичком, которому с большой охотой меня представил. Господин администратор знал о моих изысканиях и был осведомлен о том, с каким тщетным нетерпением я пытался разыскать господина Фора, следователя по знаменитому делу Шаньи. Никто не знал, что с ним сталось, жив он или умер; и вот оказалось, что, вернувшись из Канады, где он провел пятнадцать лет, первым делом по приезде в Париж он явился в секретариат Оперы просить льготное кресло. Этот маленький старичок и был сам господин Фор.

Мы провели вместе добрую часть вечера, и он рассказал мне всю историю семьи де Шаньи так, как понимал ее в прежние времена. За неимением улик ему пришлось заключить, что виконт лишился рассудка, а его старший брат погиб в результате несчастного случая. Тем не менее, он по-прежнему был убежден, что между братьями из-за Кристины Доэ разыгралась страшная драма. Что стало с Кристиной и виконтом, он сказать не мог. Разумеется, когда я заговорил с ним о призраке, он лишь рассмеялся. Ему также были известны странные происшествия, которые, казалось, подтверждали существование некоего необычайного существа, избравшего своим приютом один из самых потаенных уголков Оперы. Он слышал и историю с конвертом, но не нашел во всем этом ничего, что могло бы привлечь внимание магистрата, ведущего следствие, и лишь неохотно выслушал однажды показания свидетеля, который добровольно явился заявить, что ему случалось встречать призрака.

Этим лицом был не кто иной, как тот самый человек, которого весь Париж называл «Персом» и которого прекрасно знали все завсегдатаи Оперы. Судья счел его помешанным. Вы можете представить, до какой степени заинтересовал меня этот рассказ о Персе. Я собрался разыскать этого бесценного и довольно своеобразного очевидца, если еще не было слишком поздно. И удача вновь улыбнулась мне: я нашел его в маленькой квартире на улице Риволи, которую он не покидал с тех самых пор, и где ему суждено было скончаться спустя пять месяцев после моего посещения. Сначала я отнесся к нему с недоверием, но когда Перс с детской простотой рассказал мне все, что знал о призраке, и передал в мое распоряжение доказательства его существования – а главное, причудливую переписку Кристины Доэ, проливавшую ослепительный свет на ее прискорбную судьбу, – сомневаться более я не мог! Нет, Призрак не был мифом!

Я хорошо знаю, что мне возражали: вся эта переписка, возможно, не является подлинной и целиком сочинена человеком, чье воображение питалось пленительными легендами. Однако, к счастью, мне удалось обнаружить образцы почерка Кристины, не входившие в знаменитый пакет писем и, следовательно, провести сравнительное исследование, которое рассеяло всякие сомнения. Я также собрал сведения о самом Персе и убедился, что это человек благородный и честный, неспособный выдумать интригу ради того, чтобы ввести правосудие в заблуждение.

Такого же мнения придерживаются и весьма высокопоставленные лица, которые были близки к семье де Шаньи, и которым я представил все документы и выводы. С их стороны я получил самое лестное поощрение и позволю себе привести здесь несколько строк из письма, адресованного мне генералом Д…:

«Милостивый государь, я настоятельно призываю вас опубликовать результаты вашего расследования. Я прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения великой певицы Кристины Доэ и трагедии, погрузившей в траур весь Сен-Жерменский фобур, в балетном фойе много толковали о призраке. Полагаю, об этой фигуре перестали говорить лишь тогда, когда все умы были поглощены самим делом Шаньи. Но если возможно, как я теперь полагаю после нашей беседы, объяснить ту драму вмешательством призрака, то прошу вас, сударь, расскажите нам о нем снова. Каким бы таинственным он ни казался, но все же будут более понятны его поступки, чем та мрачная история, в которой недоброжелатели хотели бы видеть раздор между двумя братьями, всю жизнь нежно любившими друг друга… Примите мои уверения в совершенном почтении…»

Наконец, имея на руках полное досье, я вновь обошел обширные владения призрака – этот колоссальный памятник архитектуры, который он превратил в свою империю. Все, что я увидел собственными глазами, и все, что постиг моим разумом, чудесным образом подтверждало записи Перса, когда финальная находка окончательно увенчала мои труды.

Читатели, вероятно, помнят, что совсем недавно, когда подземелья Оперы вскрывали для захоронения фонографических записей с голосами артистов, кирка рабочих наткнулась на останки. Так вот, я немедленно получил доказательство того, что этот скелет принадлежал Призраку Оперы! Я позволил администратору буквально коснуться этих улик собственными руками, и теперь мне совершенно безразлично, что газеты приписывают находку жертвам Коммуны. Несчастные, убитые в подвалах Оперы во время событий Коммуны, похоронены совсем в другом месте. Я могу указать, где именно находятся их останки, вдали от той огромной крипты, где во время осады были свалены продовольственные припасы. На этот след я вышел как раз в поисках Призрака Оперы, которого никогда бы не нашел без той невероятной случайности – погребения живых голосов!

Впрочем, об этих останках и о том, как следует с ними поступить, мы еще поговорим. Сейчас же для меня важно завершить это необходимое предисловие словами благодарности тем скромным участникам событий, которые оказали мне неоценимую помощь. Среди них – господин комиссар полиции Мифруа, некогда вызванный для первого дознания после исчезновения Кристины Доэ; бывший секретарь господин Реми; бывший администратор господин Мерсье; бывший хормейстер Габриэль и, в особенности, госпожа баронесса де Кастело-Барбезак. Она, та самая «маленькая Мег» прежних лет (и она ничуть этого не стыдится), некогда была прелестнейшей звездой нашего восхитительного кордебалета и старшей дочерью почтенной госпожи Жири – покойной билетерши, присматривавшей за ложей Призрака. Благодаря их содействию я смогу вместе с читателем вновь пережить во всех мельчайших подробностях те часы чистой любви и неподдельного ужаса.

Я был бы бездушным, если бы на пороге этой страшной и правдивой истории не поблагодарил также нынешнее руководство Оперы, столь любезно содействовавшее моим изысканиям, и в особенности господина Мессажера; а также весьма симпатичного администратора господина Габиона и чрезвычайно любезного архитектора, ответственного за сохранность здания, который не колебался одолжить мне труды Шарля Гарнье, хотя почти не сомневался, что я их не верну. Наконец, мне остается публично признать великодушие моего друга и бывшего сотрудника господина Ж.-Л. Кроза, позволившего мне пользоваться его замечательной театральной библиотекой и одолжившего уникальные издания, которыми он весьма дорожил.

Глава I

Призрак ли это?

В тот самый вечер, когда господа Дебьенн и Полиньи, покидающие пост директоров Оперы, давали прощальное торжество, в артистическую уборную Сорелли, одной из ведущих танцовщиц, внезапно ворвалась стайка балерин. Они только что сошли со сцены после выступления в «Полиевкте» и пребывали в крайнем замешательстве: одни заходились в неестественном, истерическом смехе, другие то и дело вскрикивали от испуга.

Сорелли, желавшая провести несколько минут в уединении, чтобы повторить прощальную речь, которую ей надлежало произнести в фойе перед уходящим руководством, с досадой наблюдала, как шумная и смятенная толпа врывается следом за ней. Она обернулась к подругам, желая узнать причину столь бурного волнения.

Ответ в нескольких словах дала малютка Жамм – та самая, чей носик так любил рисовать Гревен, с глазами цвета незабудки, ланитами, подобными розам, и лилейной белизной кожи. Голос ее дрожал от невыразимой тревоги:

– Это призрак!

С этими словами она поспешно заперла дверь на ключ.

Гримерная Сорелли отличалась официальным и несколько холодным изяществом. Обстановку составляли лишь самое необходимое: псише, кушетка, туалетный столик да шкафы. На стенах висели гравюры – память о матери балерины, заставшей лучшие дни старой Оперы на улице Ле-Пелетье: портреты Вестриса, Гарделя, Дюпона и Биготтини. Эта комната казалась настоящим дворцом тем девчонкам из кордебалета, что теснились в общих залах, где время проходило в ссорах, пении, перепалках с парикмахерами и костюмершами и распитии ликера, пива или даже рома – до самого звонка, призывающего на сцену.

Сорелли была чрезвычайно суеверна. Услышав слова малютки Жамм о призраке, она вздрогнула и бросила:

– Глупышка!

Но поскольку сама она верила в привидения вообще, а в Призрака Оперы – в особенности, то немедленно потребовала подробностей.

– Вы его видели? – спросила она.

– Так же ясно, как вижу вас! – простонала маленькая Жамм и, чувствуя, что ноги ее не держат, опустилась на стул.

Тут же малютка Жири – обладательница глаз цвета чернослива и волос чернее чернил, чья бледная кожа едва обтягивала хрупкий костяк, – добавила:

– Если это был он, то он неописуемо уродлив!

– Ах, да! – хором подхватили остальные.

Все заговорили разом. Призрак явился им в образе господина в вечернем фраке, который внезапно возник перед ними в коридоре, причем никто не мог взять в толк, откуда он взялся. Появление его было столь неожиданным, что казалось, будто он вышел прямо из стены.

– Полно вам! – отозвалась одна из танцовщиц, сохранившая остатки самообладания. – Вам повсюду мерещатся призраки.

И в самом деле, уже несколько месяцев в Опере не утихали разговоры о таинственном господине в черном фраке, который бесшумной тенью скользил по зданию от подвалов до самой кровли. Он ни с кем не заговаривал, и никто не осмеливался обратиться к нему первым; он исчезал, едва его замечали, и было невозможно понять, каким образом и куда. Ступал он совершенно беззвучно, как и подобает истинному выходцу с того света.

Поначалу над ним подтрунивали, высмеивая этого нежданного гостя, одетого то ли как светский лев, то ли как гробовщик. Однако вскоре легенда о призраке в среде кордебалета приняла поистине пугающие масштабы. Каждая балерина уверяла, что так или иначе сталкивалась с этим сверхъестественным существом или становилась жертвой его злокозненных выходок. И те, кто смеялся громче всех, на поверку оказывались вовсе не самыми смелыми.

Когда же он не являлся воочию, то давал знать о своем присутствии зловещими или нелепыми происшествиями, ответственность за которые суеверное воображение немедленно возлагало на него. Любая неудача, злая шутка или пропавшая пуговка – во всем видели происки Призрака Оперы! В сущности, кто его видел по-настоящему? В здании Оперы можно встретить множество господ во фраках, и далеко не все они пришельцы с того света.

Но у этого, если верить слухам, была одна особенность: фрак его облекал сухой скелет. По крайней мере, так утверждали балерины. И, разумеется, вместо лица у него был оскаленный череп. Можно ли было принимать это всерьез?

Истина заключалась в том, что этот жуткий образ возник из описания, данного главным машинистом сцены Жозефом Бюке, который, по его словам, встретился с призраком лицом к лицу – если только уместно говорить о лице там, где не было даже носа. Случилось это на боковой лестнице, ведущей от рампы прямо в подземелья. Он видел его лишь мгновение, прежде чем тот обратился в бегство, но впечатление осталось неизгладимое. И вот что Жозеф Бюке твердил всякому, кто готов был слушать:

«Он чудовищно изможден, и черный фрак болтается на нем, словно на костяном остове. Глаза его так глубоко запали, что зрачков почти не различить – видны лишь две черные дыры, как в черепе мертвеца. Кожа, туго обтянувшая кости, подобно пергаменту на барабане, вовсе не бела, а имеет какой-то нездоровый, желтушный оттенок. Вместо носа – ужасающая пустота, так что в профиль его лицо кажется совершенно плоским. Лишь три или четыре длинные пряди бурых волос на лбу и за ушами довершают этот облик».

Тщетно Жозеф Бюке пытался преследовать это странное явление. Оно испарилось, точно по волшебству, не оставив ни малейшего следа. Главный машинист был человеком серьезным, рассудительным и, более того, совершенно непьющим. Его словам вняли с живым интересом, и тотчас нашлись и другие очевидцы, видевшие черный фрак и мертвую голову. Люди здравомыслящие поначалу решили, что Бюке стал жертвой розыгрыша кого-то из подчиненных.

Однако затем последовали столь необъяснимые события, что даже самые скептически настроенные начали испытывать тревогу.

Пожарный лейтенант – человек, как известно, не робкого десятка и привыкший смотреть в лицо опасности! Так вот, этот самый лейтенант, совершая обход подземелий, зашел, по-видимому, дальше обычного и однажды предстал перед труппой бледный, потрясенный, с застывшим от ужаса взглядом. Он едва не лишился чувств в объятиях почтенной матери малютки Жамм.

Причина? Он увидел, как ему навстречу – прямо в воздухе, на уровне его лица, но без всякого тела – плывет пылающая голова! И я повторю: этот офицер пожарной охраны не боялся огня. Фамилия его была Папен. Кордебалет затрепетал. Огненная голова никак не укладывалась в описание, данное Жозефом Бюке.

Стали расспрашивать и пожарного, и машиниста, и в итоге дамы окончательно уверились, что у призрака несколько голов, которые он меняет по собственному капризу. Разумеется, они тут же вообразили, что их жизням грозит смертельная опасность.

Раз уж бравый офицер не постыдился упасть в обморок, то у юных танцовщиц и «крысят» было предостаточно оправданий тому леденящему ужасу, который заставлял их пускаться наутек всякий раз, когда им приходилось проходить мимо темного пролета в плохо освещенном коридоре.

И вот, чтобы защитить здание от столь пагубных чар, сама Сорелли в сопровождении всей труппы и даже крохотных учениц в трико на следующее утро после случая с пожарным положила подкову на стол в вестибюле у привратника со стороны административного двора. Отныне каждый, кто входил в Оперу не в качестве зрителя, обязан был коснуться этого талисмана, прежде чем ступить на лестницу. В противном случае несчастный рисковал стать добычей тайной силы, воцарившейся в здании от подвалов до чердака.

Эта подкова, как и вся эта история, – увы, не плод моего воображения. Ее и по сей день можно увидеть на том самом столе, если входить в Оперу с административного входа. Одно это дает ясное представление о состоянии умов в тот вечер, когда мы застаем наших героинь в гримерной Сорелли.

– Это призрак! – повторила малютка Жамм.

Тревога в комнате нарастала. Воцарилось гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием. Наконец Жамм, забившись в самый дальний угол с видом искреннего отчаяния, прошептала:

– Слушайте!

И действительно, всем почудилось, будто за дверью раздается какой-то звук. То не были шаги – скорее легкое шуршание шелка по деревянным панелям. Затем снова все смолкло.

Сорелли попыталась выказать больше твердости, нежели ее подруги. Она подошла к двери и дрогнувшим голосом спросила:

– Кто там?

Ответа не последовало. Чувствуя на себе взгляды, ловившие каждое ее движение, она превозмогла страх и громко произнесла:

– Там кто-нибудь есть?

– О да! Конечно, там кто-то есть! – подхватила Мег Жири, которая героически вцепилась в газовую юбку Сорелли. – Только не открывайте! Ради всего святого, не открывайте!

Но Сорелли, вооружившись стилетом, с которым никогда не расставалась, решительно повернула ключ. Танцовщицы в ужасе попятились к туалетной комнате, а Мег Жири, всхлипывая, звала мать.

Сорелли отважно заглянула в коридор. Там было пусто. Лишь газовый рожок, заключенный в стеклянный плафон, отбрасывал зловещий багровый свет, не в силах разогнать окружающий мрак. Танцовщица поспешно захлопнула дверь, издав глубокий вздох облегчения.

– Нет, – произнесла она, – там никого нет.

– А все-таки мы его видели! – не унималась Жамм, боязливо возвращаясь на свое место. – Он бродит где-то рядом. Я не пойду переодеваться одна. Нам нужно спуститься в фойе всем вместе, а потом так же вместе вернуться.

С этими словами девочка суеверно коснулась кораллового амулета, призванного отводить дурной глаз. Сорелли же украдкой начертила розовым ноготком андреевский крест на деревянном кольце, украшавшем ее палец.

«Сорелли, – писал один известный хронист того времени, – высокая, великолепная танцовщица с лицом серьезным и чувственным, со станом гибким, точно ивовый прут; о ней говорят: „божественное создание“. Ее золотистые волосы венчают матовый лоб, под которым сияют изумрудные глаза. Она несет свою голову изящно и гордо, подобно султану на длинной шее. Когда она танцует, в движениях ее бедер есть нечто неуловимое, от чего по телу зрителя пробегает трепет неги. Говорят, что при виде того, как она склоняется в пируэте, подчеркивая безупречные линии своего тела, можно пустить себе пулю в лоб».

Что же до самого лба, то, по всей видимости, он не обременял ее излишком мыслей. Но в том ее никто не винил.

Она вновь обратилась к подопечным:

– Дети мои, возьмите себя в руки! Призрак… Быть может, его никто и никогда не видел на самом деле!

– Нет-нет! Мы видели! Только что! – закричали те. – У него был оскал мертвеца и тот самый фрак, как в рассказе Жозефа Бюке!

– И Габриэль тоже видел его! – вставила Жамм. – Буквально вчера! Посреди белого дня!

– Габриэль, учитель пения?

– Ну да! Вы разве не слышали?

– И он тоже был во фраке, при дневном свете?

– Кто? Габриэль?

– Да нет же, призрак!

– Разумеется! – убежденно воскликнула Жамм. – Габриэль сам мне рассказал. Он его именно по фраку и узнал. Вот как это случилось: Габриэль был в кабинете режиссера, когда дверь внезапно отворилась и вошел Перс. А вы ведь знаете, какой у Перса тяжелый взгляд.

– О, да! – хором отозвались балерины и, при одном упоминании о Персе, тотчас сложили пальцы «рожками», защищаясь от сглаза.

– А Габриэль, – продолжала Жамм, – суеверен сверх всякой меры. Впрочем, он человек учтивый и, завидев Перса, обычно просто опускает руку в карман, чтобы коснуться ключей. Но в тот раз, едва за Персом закрылась дверь, Габриэль так рванулся к шкафу, чтобы прикоснуться к железу, что зацепился сюртуком за гвоздь и в клочья разорвал полу. Пытаясь выйти, он ударился лбом о вешалку и набил огромную шишку; отпрянув, содрал кожу на руке о край рояля; хотел опереться о крышку инструмента, но та захлопнулась, отдавив ему пальцы. Он вылетел из комнаты как безумный и на лестнице так неудачно оступился, что пересчитал спиной все ступени пролета. Мы с мамой как раз проходили мимо и бросились ему на помощь. Он был весь в кровоподтеках, лицо в крови – зрелище не для слабонервных. Но он лишь улыбнулся и воскликнул: «Благодарю небо, что отделался так легко!» Когда мы стали расспрашивать его, он признался, что смертельно испугался, ибо увидел за спиной Перса – призрака! Того самого, с мертвой головой, о котором говорил Жозеф Бюке.

Испуганный ропот пронесся по комнате. Жамм закончила рассказ на одном дыхании, точно за ней самой гналась тень. Снова воцарилась тишина, которую вполголоса нарушила малютка Жири, пока Сорелли, заметно волнуясь, полировала ногти.

– Жозефу Бюке лучше бы помалкивать, – сказала она.

– Это еще почему? – поинтересовались подруги.

– Так мама говорит… – Мег опасливо огляделась.

– А почему она так считает?

– Тсс! Мама говорит, что призрак не терпит, когда его тревожат.

– Но отчего же?

– Оттого… оттого что… да просто так.

Эта туманная недомолвка лишь распалила любопытство. Девочки тесно обступили Мег, умоляя ее объясниться. Они замерли в едином порыве страха и нетерпения, заражая друг друга ужасом и испытывая от него почти болезненное наслаждение.

– Я поклялась хранить тайну! – прошептала Мег.

Но ее не оставляли в покое, давая самые пылкие обещания не проговориться. Наконец Мег, сгорая от желания поделиться знаниями, начала, не сводя глаз с двери:

– Дело в ложе…

– В какой еще ложе?

– В ложе призрака!

– Неужели у него есть своя ложа?

Сама мысль о том, что у привидения может быть собственное место в зале, вызвала у танцовщиц смесь восторга и трепета.

– Рассказывай скорее!

– Тише! – шикнула Мег. – Это ложа в первом ярусе под номером пять, та, что по левую сторону от авансцены.

– Быть не может!

– Истинная правда. Мама там билетершей работает… Только поклянитесь! Так вот, это его ложа. Уже больше месяца туда не продают билеты – по распоряжению администрации. Никто, кроме него, там не бывает.

– И его там видели?

– В том-то и дело, что нет! Призрака не видно. У него нет ни фрака, ни головы – всё это россказни!

– Но как же тогда?..

– Его слышно. Мама его никогда не видела, но слышала отчетливо. Она-то уж знает, ведь это она оставляет ему программу.

Сорелли сочла необходимым вмешаться:

– Маленькая Жири, ты явно над нами потешаешься.

Мег тут же расплакалась.

– Вот и зря я заговорила… Если мама узнает!.. Но Жозеф Бюке точно зря сует нос не в свои дела. Это добром не кончится… мама еще вчера так сказала.

В этот момент в коридоре раздались тяжелые шаги и запыхавшийся голос позвал:

– Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

– Это мама! – вскрикнула Жамм. – Что случилось?

Она распахнула дверь. Почтенная дама, сложенная как гвардеец, ворвалась в комнату и, тяжело рухнув в кресло, возвела к потолку обезумевшие глаза. Ее лицо цветом напоминало обожженный кирпич.

– Какое горе! – выдохнула она. – Какое несчастье!

– Что произошло?

– Жозеф Бюке…

– Что с ним?

– Он мертв!

Гримерная наполнилась криками и испуганными вопросами.

– Да… его нашли повешенным в третьем подземном ярусе…

– Но самое ужасное, – продолжала дама, хватая ртом воздух, – машинисты, нашедшие его, клянутся, что вокруг тела слышались звуки, похожие на заупокойное пение!

– Это призрак! – вырвалось у Мег Жири, но она тут же в ужасе зажала рот ладонями. – Нет! Нет! Я ничего не говорила!

Но вокруг нее уже шептали: