Призрак Оперы

– Конечно… это он!

Сорелли смертельно побледнела.

– Я не смогу произнести ни слова из своего приветствия, – проронила она.

Мать Жамм, осушив оставленный на столе бокал ликера, подытожила: без вмешательства потусторонних сил тут явно не обошлось. Истина же заключалась в том, что обстоятельства смерти Жозефа Бюке так и остались загадкой.

Краткое дознание не выявило ничего, кроме признаков самоубийства. В своих мемуарах господин Моншармен, один из новых директоров, так описывает это происшествие:

«Печальное событие омрачило торжество, устроенное господами Дебьенном и Полиньи. Я находился в кабинете, когда вошел взволнованный администратор Мерсье. Он сообщил, что в третьем подземном ярусе, за декорациями к „Королю Лагора“, обнаружено тело машиниста, висящее в петле. Я воскликнул: „Нужно немедленно его снять!“. Но когда я спустился вниз по приставной лестнице, висельник уже лежал на полу, а веревка исчезла!».

Таково событие, которое господин Моншармен склонен считать вполне естественным. Человек висит в петле; пока за ним идут – петля исчезает. У директора нашлось тому простое объяснение: «Был час танцев, и балерины поспешили завладеть кусочком веревки на счастье, чтобы уберечься от дурного глаза». Поверить в то, что стайка танцовщиц молниеносно расчленила веревку повешенного, – по меньшей мере, несерьезно.

Напротив, размышляя о месте находки – в мрачной глубине третьего яруса, – я склонен думать, что кто-то был кровно заинтересован в том, чтобы улика исчезла, едва сослужив свою службу. В дальнейшем мы увидим, насколько оправданы мои подозрения. Скорбная весть быстро облетела Оперу, где Жозефа Бюке искренне любили.

Ложи опустели. Маленькие танцовщицы, сбившись вокруг Сорелли, словно испуганные овечки вокруг пастыря, поспешили в фойе через полутемные переходы, торопливо перебирая маленькими розовыми ножками.

Глава II

Новая Маргарита

На первой лестничной площадке Сорелли столкнулась с графом де Шаньи, который как раз поднимался навстречу. Граф, обыкновенно столь невозмутимый, пребывал в явном волнении.

– Я как раз шел к вам, – произнес он, приветствуя молодую женщину самым галантным поклоном. – Ах, Сорелли, какой дивный вечер! А эта Кристина Доэ – какой триумф!

– Быть того не может! – возразила Мег Жири. – Полгода назад она пела, точно ржавый гвоздь скрипел! Пропустите же нас, дорогой граф, – добавила малютка с лукавым реверансом, – мы спешим разузнать о том бедняге, которого нашли в петле.

В эту минуту мимо, поглощенный заботами, проходил администратор; услышав последние слова, он резко остановился.

– Как! Вы уже осведомлены об этом, барышни? – спросил он довольно сурово. – Прошу вас, ни слова больше… И особенно пусть господа Дебьенн и Полиньи ничего не узнают! Для их последнего дня это было бы слишком тяжелым ударом.

Все направились в танцевальное фойе, которое было уже переполнено. Граф де Шаньи был прав: никогда еще торжественный вечер не мог сравниться с этим; те немногие избранные, кому довелось на нем присутствовать, и поныне рассказывают об увиденном своим детям и внукам с трепетом в голосе. Подумать только: Гуно, Рейер, Сен-Санс, Массне, Гиро, Делиб – все они по очереди поднимались к дирижерскому пульту, чтобы лично руководить исполнением собственных творений.

Среди исполнителей блистали Фор и Краусс; и именно в тот вечер изумленному и опьяненному Парижу впервые явилась Кристина Доэ, чью таинственную судьбу я собираюсь раскрыть в этой книге.

Под руководством Гуно был исполнен «Похоронный марш марионетки»; Рейер представил свою прекрасную увертюру к «Сигурду»; Сен-Санс – «Пляску смерти» и «Восточную грезу»; Массне – еще не издававшийся «Венгерский марш»; Гиро – свой «Карнавал»; Делиб – «Медленный вальс» из «Сильвии» и пиццикато из «Коппелии».

Девицы Краусс и Дениз Блох спели: первая – болеро из «Сицилийской вечерни», вторая – застольную песнь из «Лукреции Борджиа». Но весь триумф без остатка достался Кристине Доэ, которая в начале программы выступила в нескольких сценах из «Ромео и Джульетты». Впервые молодая артистка исполняла это сочинение Гуно, которое, впрочем, еще не было перенесено на сцену Оперы и которое Опера-Комик недавно возобновила спустя долгое время после его постановки в старом Театре-Лирик мадам Карвальо.

О, можно пожалеть тех, кто не слышал Кристину Доэ в роли Джульетты, кто не знал ее детского очарования, кто не содрогался под звуками ее серафического голоса, кто не чувствовал, как душа его взлетает вместе с душой певицы над могилами веронских влюбленных: «Господи! Господи! Господи! прости нас!» И, однако, все это было лишь преддверием тех сверхчеловеческих интонаций, которые она явила в сцене в тюрьме и в заключительном трио «Фауста», исполнив партию вместо внезапно занемогшей Карлотты.

Никогда еще не слышали, никогда еще не видели ничего подобного! Вот какой явилась «новая Маргарита» благодаря Доэ: Маргарита в великолепном сиянии, о котором прежде и не подозревали. Весь зал в едином порыве приветствовал Кристину, рыдавшую и терявшую силы на руках у подруг. Ее пришлось отнести в гримерную почти бездыханной. Знаменитый критик П. де Ст.-В. запечатлел память об этой чудесной минуте в хронике, которую он по праву озаглавил: «Новая Маргарита».

Как истинный художник, он прозрел, что это прекрасное и кроткое дитя в тот вечер принесло на сцену Оперы нечто большее, чем свое искусство, – свое сердце. Никто из завсегдатаев не сомневался, что сердце Кристины сохранило чистоту юности, и П. де Ст.-В. писал, что «чтобы постичь то, что произошло с Доэ, он вынужден вообразить, будто она полюбила впервые!». «Быть может, я нескромен, – прибавлял он, – но одно лишь чувство любви способно совершить подобное чудо, столь молниеносную метаморфозу». Два года назад Кристина Доэ на экзамене в Консерватории подала лишь прелестную надежду. Откуда же нынешнее возвышенное? «Если оно не снизошло с небес на крыльях любви, мне придется счесть, что оно поднялось из преисподней и что Кристина, подобно певцу Офтердингену, заключила договор с дьяволом! Кто не слышал Кристину в заключительном трио „Фауста“, тот вовсе не знает „Фауста“: непередаваемая мощь голоса и священное упоение чистой души не могут идти вместе!»

Между тем некоторые подписчики выражали недовольство. Как могли от них так долго скрывать подобное сокровище? Доселе Кристина Доэ слыла лишь сносным Зибелем подле Маргариты – довольно пышнотелой, каковой являлась Карлотта. И потребовалось необъяснимое, непростительное отсутствие Карлотты на этом торжественном вечере, чтобы маленькая Доэ в последний миг смогла показать всю свою меру дарования в той части программы, что предназначалась для испанской дивы! Но почему, оставшись без Карлотты, господа Дебьенн и Полиньи обратились именно к Доэ? Значит, они провидели ее скрытый гений? А если знали – отчего таили его? И она сама – отчего молчала? Странно было и то, что никто не знал ее нынешнего учителя. Она не раз заявляла, что отныне будет заниматься одна. Все это оставалось совершенно непостижимым.

Граф де Шаньи присутствовал при этом безумстве восторга, стоя в своей ложе и оглашая зал звучными криками «браво». Филиппу-Жоржу-Мари де Шаньи шел тогда ровно сорок один год. Он был истинным вельможей и красивым мужчиной. Выше среднего роста, с приятным лицом, несмотря на жестковатый лоб и несколько холодный взгляд, он отличался изысканной учтивостью с дамами и некоторой надменностью с мужчинами, которые не всегда прощали ему успехи в свете. Сердце у него было превосходное, а совесть – безупречная.

После смерти старого графа Филибера он сделался главой одной из самых знаменитых и древних фамилий Франции, чей герб восходил к временам Людовика Сварливого. Состояние Шаньи было огромно, и когда овдовевший старый граф скончался, Филиппу пришлось принять на себя нелегкую обязанность по управлению столь тяжким наследием. Обе его сестры и брат Рауль и слышать не хотели о разделе имущества; они полагались во всем на Филиппа, как если бы право первородства все еще оставалось незыблемым. Когда обе сестры – в один и тот же день – вышли замуж, они приняли свои доли из рук брата не как нечто принадлежащее им по закону, а как приданое, за которое выразили ему глубокую благодарность.

Графиня де Шаньи, урожденная де Моэрожи де ла Мартиньер, скончалась, произведя на свет Рауля, родившегося спустя двадцать лет после старшего брата. Когда умер старый граф, Раулю было двенадцать лет. Филипп деятельно занялся воспитанием мальчика. Ему великолепно помогали сперва сестры, а затем старая тетка, вдова моряка, жившая в Бресте и привившая юному Раулю любовь к морю. Молодой человек поступил на судно «Борда», вышел оттуда одним из первых и благополучно совершил кругосветное плавание. Благодаря влиятельным связям его только что назначили участником официальной экспедиции судна «Рекин», которой поручено было разыскивать в полярных льдах уцелевших участников экспедиции д’Артуа, о которой уже три года не было вестей. А пока он пользовался долгим отпуском, заканчивавшимся лишь через полгода, и пожилые дамы Сен-Жерменского предместья, глядя на этого красивого юношу, столь хрупкого на вид, заранее сокрушались о тех лишениях, что ожидали его впереди. Застенчивость этого моряка – я бы сказал, его невинность – была поразительна. Казалось, он только вчера вышел из-под женской опеки. И в самом деле: избалованный сестрами и старой теткой, он сохранил от этого чисто женского воспитания почти детскую манеру держаться, исполненную очарования, которого до той поры ничто не успело омрачить. В то время ему было немногим более двадцати одного года, а выглядел он на восемнадцать. У него были тонкие светлые усики, прекрасные голубые глаза и нежный, почти девичий цвет лица.

Филипп обожал Рауля. Он гордился им и с радостью предвидел для младшего брата блестящую карьеру на флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де Ла Рош, носил звание адмирала. Пользуясь отпуском юноши, он хотел показать ему Париж во всем блеске его роскоши и художественных наслаждений. Граф полагал, что в возрасте Рауля избыток благоразумия уже сам по себе не вполне благоразумен. Филипп был человеком удивительно уравновешенного нрава: размеренным и в трудах, и в удовольствиях, всегда безупречно владеющим собой и неспособным подать брату дурной пример. Он всюду брал его с собой. Он даже ввел его в танцевальное фойе. Я, конечно, знаю о слухах, будто граф пребывал в весьма тесных отношениях с Сорелли. Но, в конце концов, разве можно было ставить в вину холостому дворянину, у которого оставалось немало досуга, что он проводил час-другой после обеда в обществе танцовщицы, которая, пусть и не отличалась живым умом, обладала самыми красивыми глазами на свете? К тому же существуют места, где истинный парижанин в положении графа де Шаньи обязан показываться; а в ту эпоху танцевальное фойе Оперы было именно таким местом.

Впрочем, возможно, Филипп и не повел бы брата за кулисы, если бы тот сам не просил об этом неоднократно с тихой настойчивостью, о которой граф вспомнил лишь позднее. После того как тем вечером Филипп рукоплескал Доэ, он обернулся к Раулю и увидел, что тот странно бледен.

– Неужели ты не видишь, – промолвил Рауль, – что этой женщине дурно?

И впрямь, на сцене Кристину Доэ уже поддерживали подруги.

– Это ты сейчас упадешь в обморок… – заметил граф, склоняясь к Раулю. – Что с тобой?

Но Рауль уже поднялся с места.

– Пойдемте, – сказал он дрожащим голосом.

– Куда ты хочешь идти, Рауль? – спросил граф, пораженный волнением младшего брата.

– Посмотреть на нее! Ведь это первый раз, когда она поет с таким вдохновением!

Граф с любопытством взглянул на брата, и легкая улыбка тронула его губы.

– Ба!.. – И тотчас прибавил: – Пойдем! Пойдем!

Вид у него был восторженный. Вскоре они подошли к входу для избранных посетителей, где царила невообразимая теснота. Пока они ждали возможности пройти на сцену, Рауль бессознательным движением рвал перчатки. Филипп, добрый по натуре, не стал смеяться над его нетерпением. Теперь он понял всё. Он понял, почему Рауль был рассеян во время их бесед и почему он с таким упорством всякий раз сводил разговор к Опере.

Они вышли на сцену. Целая толпа господ в черных фраках теснилась у входа в танцевальное фойе или направлялась к артистическим уборным. Крики машинистов перемежались с пылкими распоряжениями инспекторов. Статисты последней картины, покидающие сцену; корифейки, норовящие задеть вас плечом; проплывающие мимо рамы декораций; задник, спускающийся с колосников; помост, который укрепляют гулкими ударами молотов; вечное «посторонись!», отдающееся в ушах угрозой новой катастрофы для вашего цилиндра, – такова привычная буря антракта. Она неизменно смущает новичка, подобного этому юноше со светлыми усиками и девичьим лицом, что стремительно пересекал сцену, на которой Кристина Доэ только что блистала, и под которой только что скончался Жозеф Бюке.

В тот вечер смятение было особенно велико, но Рауль никогда еще не был менее робок. Крепким плечом он отстранял всё, что вставало на пути, не обращая внимания на ропот и не пытаясь вникнуть в испуганные речи машинистов. Им владело единственное желание: увидеть ту, чей волшебный голос похитил его сердце. Да, он ясно чувствовал, что его неопытное сердце ему более не принадлежит. Он, по правде сказать, пытался защитить его с того самого дня, как Кристина, которую он знал еще ребенком, вновь предстала перед ним. Встречаясь с ней, он испытывал нежнейшее волнение, но, поразмыслив, старался избавиться от него, ибо дал зарок – из уважения к себе и своему имени – любить лишь ту, что станет его супругой. А помыслить о женитьбе на певице он, разумеется, не мог. Но теперь на смену нежности пришло чувство мучительное. Было ли то чувство? Или физическое ощущение? Оно затрагивало и душу, и плоть. В груди его щемило так, словно сердце вырезали живьем. Он чувствовал ужасающую пустоту, которую ничто не могло заполнить, кроме сердца другого существа. Таковы феномены особой психологии, понятные лишь тем, кого любовь поразила тем странным ударом, что зовется любовью с первого взгляда.

Графу Филиппу было трудно поспевать за ним. Он все еще улыбался. В глубине сцены, миновав двойную дверь, ведущую к лестницам фойе и гримерным первого этажа, Рауль был вынужден остановиться перед стайкой «крысят», которые как раз спустились со своего чердака и загромождали проход. Не одно насмешливое словцо было пущено ему вслед накрашенными губками, но он не ответил; наконец он пробрался дальше и углубился в полумрак коридора, оглашаемого восторженными криками. Одно имя перекрывало шум: Доэ! Доэ! Граф, шедший позади, думал: «Пострел знает дорогу», – и гадал, откуда бы. Сам он никогда не водил Рауля к Кристине.

Надобно полагать, юноша бывал там один в те часы, когда граф болтал в фойе с Сорелли, которая часто просила его оставаться при ней до самого выхода на сцену и порой впадала в тираническую причуду поручать ему охрану тех меховых гетр, которыми она берегла блеск атласных туфелек и чистоту трико. У Сорелли было оправдание: она лишилась матери.

Граф, отложив на несколько минут визит к Сорелли, следовал по галерее, ведущей к Доэ. Он замечал, что этот коридор никогда еще не был так оживлен. Прекрасное дитя все еще не пришло в себя, и за театральным врачом уже послали; тот явился в эту минуту, расталкивая толпу, а по пятам за ним следовал Рауль. Так лекарь и влюбленный одновременно оказались подле Кристины, которая приняла заботы одного и открыла глаза в присутствии другого. Граф остался у порога в невообразимой тесноте.

– Не находите ли вы, доктор, что этим господам следовало бы очистить гримерную? – спросил Рауль с небывалой дерзостью. – Здесь нечем дышать.

– Вы совершенно правы, – согласился врач и выставил всех, за исключением Рауля и горничной. Та смотрела на Рауля глазами, расширенными от изумления: она никогда прежде его не видела, но расспрашивать не решилась. Доктор же вообразил, что раз молодой человек столь уверен в себе, значит, имеет на то право. И вот виконт остался в гримерной созерцать Доэ, возвращающуюся к жизни, тогда как оба директора, господа Дебьенн и Полиньи, пришедшие выразить свое восхищение, были вытеснены в коридор. Граф де Шаньи, отброшенный туда же, хохотал от души.

– Ах, пострел! – повторял он. – И доверяй после этого таким юнцам, что строят из себя кисейных барышень!

Он сиял. «Все-таки он истинный Шаньи!» – решил он, наконец, и направился к Сорелли; но та как раз спускалась в фойе со своим трепещущим стадом, и граф встретил ее по пути.

В гримерной же Кристина Доэ глубоко вздохнула, и на этот вздох отозвался чей-то глухой стон. Она повернула голову, увидела Рауля и вздрогнула. Затем посмотрела на доктора, на горничную и вновь на Рауля.

– Сударь, – спросила она его голосом, который был едва слышным дыханием, – кто вы такой?

– Сударыня, – ответил юноша, опускаясь на колено и страстно целуя руку дивы, – я тот мальчик, что бросился в море за вашим шарфом.

Кристина вновь взглянула на доктора и горничную, и все трое рассмеялись. Рауль поднялся, густо покраснев.

– Сударыня, раз вам угодно меня не узнавать, я хотел бы сказать вам нечто крайне важное с глазу на глаз.

– Когда мне станет лучше, хорошо?.. – голос ее дрогнул. – Вы очень добры…

– Но теперь вам надобно уйти, – прибавил доктор с любезной улыбкой. – Позвольте мне заняться мадемуазель.

– Я не больна! – вдруг заявила Кристина с внезапной и странной решительностью. Она встала и быстрым движением провела рукой по глазам. – Благодарю вас, доктор!.. Мне нужно остаться одной… Уходите все! Прошу вас… Оставьте меня… Сейчас я слишком расстроена…

Доктор хотел было возразить, но, видя возбуждение молодой женщины, рассудил, что лучше ей не противоречить. Он вышел вместе с Раулем, который очутился в коридоре совершенно растерянным. Врач бросил ему:

– Сегодня я ее не узнаю… ее, обычно столь кроткую… – И удалился.

Рауль остался один. Эта часть театра опустела: в танцевальном фойе начиналась церемония прощания. Рауль предположил, что Доэ может отправиться туда, и стал ждать в тишине и одиночестве, укрывшись в тени у дверного косяка. Та страшная боль в груди всё не утихала. Именно об этом он и хотел поведать Кристине.

Вдруг дверь гримерной отворилась, и вышла горничная с узлами в руках. Он остановил ее, справляясь о здоровье госпожи. Та, смеясь, ответила, что барышня в полном порядке, но тревожить ее нельзя, потому что она желает уединения. И убежала. Мысль молнией пронзила мозг Рауля: разумеется, Доэ захотела остаться одна ради него! Разве не сказал он, что должен поговорить с ней наедине? Едва дыша, он подошел к двери и, склонив ухо к створке, уже готов был постучать. Но рука его бессильно опустилась.

Из гримерной он услышал мужской голос, произнесший с необычайной властностью:

– Кристина, ты должна любить меня!

И голос Кристины – страдальческий, дрожащий, прерывающийся слезами – отвечал:

– Как вы можете говорить это? Ведь я пою лишь для вас!

Рауль прислонился к стене – столь мучительно ему стало. Сердце вернулось в его грудь и билось там так громко, что, казалось, весь коридор наполнен этими ударами. Еще мгновение – и его обнаружат. Какое постыдное положение для де Шаньи – подслушивать у двери! Он обеими руками сжал грудь, силясь унять сердцебиение. Но сердце не собачья пасть; даже когда сжимаешь его, слышно глухое рычание.

Мужской голос заговорил снова:

– Ты, должно быть, очень утомилась?

– О, этим вечером я отдала вам свою душу и умерла.

– Твоя душа прекрасна, дитя мое, – произнес глубокий голос, – и я благодарю тебя. Ни один император не получал подобного дара! Нынче вечером ангелы плакали.

После этих слов виконт более ничего не слышал. Однако он не ушел, а, боясь быть застигнутым, вновь отступил в тень, решив дождаться, пока незнакомец выйдет. В этот час он познал и любовь, и ненависть. Он знал, что любит. Теперь ему хотелось узнать, кого он ненавидит.

К его крайнему изумлению, дверь отворилась, и Кристина Доэ, окутанная мехами, с лицом, скрытым кружевом вуали, вышла одна. Она закрыла дверь, но Рауль заметил, что на ключ не заперла. Она прошла мимо. Он даже не проводил ее взглядом, ибо взор его был прикован к двери, которая более не отворялась. Когда коридор опустел, он пересек его, вошел в гримерную и заперся изнутри. Он оказался в непроглядной тьме. Газ был потушен.

– Здесь кто-то есть! – выкрикнул Рауль дрожащим голосом. – Отчего же вы прячетесь?

Он стоял спиной к запертой двери. Тьма и безмолвие. Рауль слышал лишь собственное дыхание. Он не отдавал себе отчета в том, до какой степени его поступок выходил за рамки приличий.

– Вы не выйдете отсюда, пока я не позволю! – вскричал он. – Если вы молчите – вы трус! Но я сорву с вас маску!

Он чиркнул спичкой. Пламя осветило комнату. В гримерной никого не было. Тщательно заперев дверь, Рауль зажег рожки и лампы. Он обыскал всё, распахнул шкафы, ощупал стены влажными руками. Пусто.

– Что же это, – прошептал он, – неужели я лишаюсь рассудка?

Так простоял он минут десять, слушая свист газа в тишине покинутой комнаты. Охваченный страстью, он даже не догадался забрать на память ленту, хранившую аромат возлюбленной. Он вышел, не зная, куда идет. В какой-то миг ледяное дуновение коснулось его чела. Он очутился у подножия узкой лестницы, по которой спускались рабочие, неся нечто вроде носилок, покрытых белым саваном.

– Где выход, прошу вас? – спросил он одного из них.

– Прямо перед вами, – ответили ему. – Дверь открыта. Но дайте же нам пройти.

Он машинально указал на носилки:

– Что это?

Рабочий ответил:

– Это Жозеф Бюке. Его нашли в петле в третьем подземном ярусе, между станком и декорациями.

Рауль посторонился, поклонился скорбному шествию и вышел на улицу.

Глава III

В которой господа Дебьенн и Полиньи впервые, в строжайшей тайне, поверяют новым директорам Оперы, господам Арману Моншармену и Фирмену Ришару, истинную и загадочную причину своего ухода из Национальной академии музыки

Между тем прощальное торжество шло своим чередом. Как я уже упоминал, этот великолепный праздник был устроен по случаю завершения полномочий господ Дебьенна и Полиньи, пожелавших покинуть свой пост, как выразились бы ныне, с подобающим блеском. В осуществлении этой изысканной и вместе с тем несколько траурной программы им содействовало всё, что имело тогда вес в парижском свете и мире искусств. Вся эта блистательная публика собралась в танцевальном фойе, где Сорелли, с бокалом шампанского в руке и с приветственной речью, уже готовой сорваться с ее уст, ожидала уходящих директоров.

Позади нее теснились подруги по кордебалету: одни вполголоса обсуждали события дня, другие украдкой обменивались знаками со своими знакомыми, плотным кольцом окружившими буфет, что был накрыт прямо на наклонной платформе между картинами: «воинственным» и «пасторальным» танцами кисти Буланже. Некоторые танцовщицы уже успели сменить сценические костюмы на городские платья, большинство же всё еще оставалось в легких газовых юбках, однако все сочли необходимым принять лица, подобающие торжественности момента. Одна лишь малютка Жамм, чьи пятнадцать весен, казалось, по счастливой беспечности этого нежного возраста, помогли ей забыть и о призраке, и о кончине Жозефа Бюке, не переставала щебетать, болтать и проказничать. Так что, когда господа Дебьенн и Полиньи показались на ступенях фойе, Сорелли была вынуждена нетерпеливо и строго призвать ее к порядку.

Все отметили, что отставные директора выглядят на редкость просиявшими. В провинции подобное веселье едва ли сочли бы естественным, но в Париже его считали признаком отменного тона. Никогда не станет истинным парижанином тот, кто не научится скрывать свои печали под маской веселости, а на сокровенную радость набрасывать вуаль грусти, скуки или безразличия. Если вы знаете, что ваш друг в горе, – не вздумайте его утешать: он непременно заявит, что утешен; но если с ним случилось нечто отрадное – берегитесь поздравлений: свою удачу он считает столь естественной, что искренне удивится, зачем о ней вообще упоминать. В Париже жизнь подобна вечному маскараду, и уж тем более в танцевальном фойе такие искушенные мужи, как господа Дебьенн и Полиньи, не допустили бы оплошности явить свою истинную скорбь.

Итак, они уже расточали чересчур приветливые улыбки Сорелли, которая начала свою речь, когда вдруг жалобный вскрик этой маленькой сумасбродки Жамм столь резко оборвал веселость обоих директоров, что взорам присутствующих открылись лики ужаса, скрывавшиеся под масками благополучия.

– Призрак Оперы! – воскликнула Жамм с невыразимым содроганием.

Она указывала пальцем на чье-то лицо в толпе господ в черных фраках – столь бледное, столь мрачное и безобразное, с такими глубокими провалами глазниц, что эта голова мертвеца, выделявшаяся на общем фоне, произвела мгновенный и неистовый эффект.