Разрушь мою репутацию

Я вспоминаю открытую ладонь у красной стены.

Два касания.

Продолжай.

Ни одного сейчас.

Я разжимаю кулак.

Джулиан замечает это. Улыбается.

— Она уже дрессирует тебя.

— Нет. Просто решил, что второй синяк будет плохо сочетаться с твоим пальто.

— Выиграй сегодня, Рейес. И не заставляй меня объяснять Норе, чем ты занят по ночам.

— Оставь её вне этого.

— Вне этого было до поцелуя.

Он уходит к стеклянной станции.

Я надеваю шлем.

Рядом заводится второй мотоцикл.

Иво Керн участвует в заездах дольше меня и проигрывает только тогда, когда за проигрыш платят больше. На его шлеме серебряные зубы. Он поворачивает голову и проводит большим пальцем поперёк горла.

Тонко.

Мы выезжаем к линии старта.

Дорога блестит после дождя. Два километра вверх через тоннель, четыре по внешней петле, затем спуск к старому мосту. На самых узких участках ограждение осталось со времён, когда машины ездили медленнее наших мыслей.

Девушка со светящимися жезлами поднимает руки.

В наушнике щёлкает закрытый канал.

— Пять секунд.

Я опускаю тело к баку.

Двигатель вибрирует между коленями.

На экране у старта мелькает стоп-кадр из сегодняшнего эфира: Нора смеётся, я смотрю на неё.

Voss Live продаёт зрителям историю. Влюблённый капитан рискует ради женщины, которую не может иметь.

Правда хуже.

Я рискую, потому что три года назад не мог позволить брату умереть.

И потому что до сих пор не умею остановиться.

Жезлы падают.

Мы срываемся одновременно.

Первый тоннель проглатывает звук и возвращает его умноженным. Световые полосы летят над визором. Иво идёт справа, почти касаясь моего локтя. На выходе дорога сужается, и он первым занимает внутреннюю линию.

Я отпускаю его вперёд.

Не из осторожности.

Из расчёта.

На льду победа редко начинается там, где ты забираешь шайбу. Иногда нужно отдать сопернику пространство, чтобы он поверил, будто контролирует игру.

Первый поворот Иво проходит слишком широко. Я ныряю внутрь, колено почти касается мокрого асфальта, и выхожу впереди на половину корпуса.

В наушнике ревёт голос комментатора.

Я отключаю звук.

Остаются двигатель, дождь и дыхание.

На внешней петле ветер бьёт сбоку. Внизу мигают огни Валмонта. На прямой Иво догоняет. Его фара заполняет зеркало, затем исчезает.

Он оказывается слева.

Слишком близко.

Его плечо ударяет моё.

Мотоцикл ведёт к ограждению.

Я выравниваю руль. Между моим локтем и металлом остаётся ладонь.

Иво прижимает сильнее.

Не ошибка.

Не азарт.

Ему заплатили.

Серебряные зубы на его шлеме поворачиваются ко мне.

Я сбрасываю скорость.

Он ждёт сопротивления и на секунду теряет опору, когда давление исчезает. Его мотоцикл уходит вперёд. Я прохожу за задним колесом и выныриваю справа как раз перед следующим поворотом.

Иво пытается закрыть линию поздно.

Его зеркало бьёт по моему визору.

Пластик трескается.

Острый край цепляет бровь. В глаз мгновенно течёт тёплое.

Я моргаю.

Левая половина мира становится красной.

До моста два километра.

Разум говорит остановиться.

Тело вспоминает одно сжатие Нориной ладони.

Остановись.

Но её здесь нет.

А долг ждёт на финише.

Я прижимаюсь ниже и открываю газ.

Иво впереди. Он думает, что зрение даст ему преимущество. Не знает, сколько матчей я доиграл, видя только левую половину площадки из-за крови, пота или чужой перчатки.

Дорога — та же игра. Углы. Скорость. Чужая уверенность.

Перед мостом две шпильки. На первой я сокращаю расстояние. На второй захожу позже, позволяю мотоциклу пройти глубже и выстреливаю на выходе.

Мы оказываемся рядом.

Иво снова двигается ко мне.

На этот раз я не даю прижать себя к краю. Держу линию ровно, не отвечая ударом. Ему приходится выбирать: столкнуться и упасть самому или отступить.

Он отступает.

Финишная арка вырастает из дождя.

Я пересекаю линию первым на длину переднего колеса.

Мир возвращается шумом.

Дроны зависают над дорогой. Люди за ограждением кричат. На экране цифры ставок окрашиваются красным и зелёным. Кто-то заработал состояние на том, что я не умер.

Я торможу у технической зоны и снимаю шлем.

Кровь стекает по виску.

Медик делает шаг ко мне, но Джулиан поднимает ладонь.

— Красивый финиш, — говорит он.

— Два осталось.

— Три.

Я смотрю на него одним ясным глазом.

— Ты только что подтвердил, что долг нельзя закрыть.

— Его можно закрыть. Вернись к роли, за которую тебе заплатили.

— Нора выбрала не тебя. Это не мой долг.

— Пока ты рядом с ней, всё твоё становится моим долгом.

Он протягивает медику салфетку, словно проявляет заботу.

— Завтра семейный ужин. Постарайся не испачкать скатерть.

Я замираю.

— Откуда ты…

— Меня пригласили первым.

Конечно.

Здесь нечего выяснять. Хелена сама посадит угрозу за стол, потому что на карточке рассадки фамилия Восс выглядит правильно.

— Увидимся завтра, — говорит Джулиан. — И, Рейес… если расскажешь Норе, что здесь происходит, я начну взыскивать с Матео. Не деньгами.

Я хватаю его за ворот пальто.

Охрана движется.

Джулиан не сопротивляется. Он знает, что камеры включены.

— Тронешь моего брата…

— Ты что? Ударишь меня перед публикой?

Его улыбка касается шва.

Я вижу Стеклянный павильон. Нору между нами. Её руку поверх моей.

«Тайм-аут».

Она не произносила слово сейчас.

Но я слышу.

Я отпускаю Джулиана.

— Вот так, — говорит он. — Хороший мальчик.

На этот раз слова не заставляют меня ударить.

От этого он выглядит почти разочарованным.

Я позволяю медику заклеить бровь, надеваю шлем и уезжаю до того, как Иво решит получить вторую часть оплаты.

В шесть сорок утра Валмонт ещё пуст.

Я не спал. Кровь засохла у виска, плечо ноет, правое зеркало болтается на проводе. Я ставлю мотоцикл в мастерской, меняю куртку и умываюсь над раковиной, пока вода не становится прозрачной.

Потом еду к Норе.

Не потому, что разумно.

Потому что в восемь мы должны появиться на завтраке перед фотографами, а если отменю, она задаст больше вопросов.

Она уже ждёт у ворот.

На ней тёмные джинсы, длинное пальто и выражение женщины, готовой объявить войну утру. В руках два стакана кофе.

— Ты рано, — говорю я.

— Ты ужасно выглядишь.

— И тебе доброе утро.

Нора подходит ближе.

Её взгляд сразу находит пластырь над бровью.

— Что случилось?

— Тренировка.

Ложь выходит легко.

Слишком легко.

— Ночью?

— После эфира. Закрытая сессия. Потом заехал в мастерскую.

Она принюхивается.

— Поэтому от тебя пахнет бензином.

— Поэтому.

Каждое слово правдоподобно. Ни одно не правда целиком.

Нора ставит кофе на каменную ограду.

— Это связано с Джулианом?

Вот он.

Пункт семь.

Не мелкий шрифт. Не сложная формулировка. Прямой вопрос от человека, чья безопасность уже стала частью долга.

Если скажу правду, она вмешается. Придёт на ужин, зная, на что способен Восс. Потребует выбраться. Может обратиться к матери, совету, прессе. Джулиан ударит по Матео.

Защитить — значит скрыть опасность.

Старая ложь звучит моим голосом убедительнее новой клятвы.

— Нет, — отвечаю я. — С Джулианом не связано.

Нора смотрит мне в глаза.

Я позволяю.

Потому что если отведу взгляд, она поймёт.

— Правило семь? — спрашивает она.

— Не нарушено.

Вторая ложь хуже первой.

Она медленно выдыхает.

— Можно посмотреть?

— Да.

Нора поднимает руку к моему лицу. Останавливает пальцы возле пластыря.

Ждёт.

Я беру её ладонь и сжимаю дважды.

Продолжай.

Она осторожно касается кожи у раны. Нежность больнее удара зеркалом.

— Тебе наложили швы?

— Нет. Просто рассечение.

— Ты уверен, что можешь идти на ужин?

— Я пережил твою мать в интернете. За столом справлюсь.

Нора улыбается.

Доверчиво.

Вот что ломает меня окончательно.

Не то, что я нарушил наш договор через три дня после подписи.

А то, что она поверила, потому что я произнёс номер правила.

Её пальцы всё ещё у моего лица. Моя рука закрыта вокруг её запястья не для того, чтобы удержать, — чтобы не потерять тепло.

За воротами появляются первые камеры.

Нора берёт кофе и протягивает один мне.

— Готов играть?

Я смотрю на женщину, которую только что лишил выбора ради её же безопасности.

— Всегда, — отвечаю я.

И это третья ложь.

Глава 7. Ужин с хищниками

Нора

Моя мать считает семейным ужином мероприятие, на котором карточки с именами расставляют за три часа до прихода семьи.

К семи вечера длинный стол в зимнем саду накрыт на четверых. Белые пионы стоят в низких вазах, чтобы гости могли видеть друг друга во время взаимного уничтожения. Серебро отражает свет люстры. На каждом бокале выгравирована буква L.

Карточка Коула напечатана другим шрифтом.

Его добавили последним.

Джулиана — нет.

Я переворачиваю его карточку лицом вниз.

— Это поведение двенадцатилетней девочки, — говорит мать от дверей.

— В двенадцать я бы её съела. Я стала сдержаннее.

Хелена входит в комнату, и даже цветы рядом с ней выглядят недостаточно организованными. На ней чёрное платье без единой лишней линии, волосы собраны, бриллианты в ушах ровно того размера, который называют скромным люди, никогда не смотревшие на ценник.

Её взгляд проходит по моему тёмно-зелёному платью.

— Я просила надеть кремовое.

— Поэтому выбрала зелёное. Хотела убедиться, что наши средства связи работают.

— Сегодня не время проверять моё терпение.

— А чьё время? Коула или Джулиана?

Мать подходит к столу и возвращает карточку Восса на место.

— Джулиан представляет сторону потенциальной сделки.

— Сегодня семейный ужин или заседание совета?

— Если бы ты понимала разницу между личным и деловым, мы бы не оказались в этой ситуации.

Я смеюсь один раз.

— Ты собиралась надеть мне кольцо ради объединения компаний, мама. Разницу потеряла не я.

Её лицо не меняется. Моя мать не повышает голос. Она понижает температуру в комнате.

— Коул Рейес ударил человека перед камерами.

— Человека, который меня удерживал.

— И теперь ты обязана защищать его, потому что связала ваши репутации. Именно поэтому импульсивные решения опасны.

Вот первая ловушка.

Если я соглашусь, поцелуй был ошибкой. Если стану спорить, я защищаю Коула из чувства вины. В обеих версиях моего выбора не существует.

До знакомства с Коулом я бы искала третий вариант достаточно умный, чтобы мать не заметила сопротивления.

Теперь мне хочется просто сказать нет.

Звонок раздаётся раньше, чем я успеваю.

Мать смотрит на часы.

— Он опоздал на четыре минуты.

— Трагедия. Вычеркнем его из завещания.

— Он уже приехал в неподходящей машине.

За стеклянными стенами зимнего сада видно подъездную аллею. У мраморных ступеней стоит старый тёмно-синий седан с одной фарой чуть ярче другой. Коул выходит, поправляет пиджак и поднимает голову к окнам.

Пиджак действительно неподходящий.

Чёрный, слишком тесный в плечах, с рукавами на сантиметр короче положенного. Под ним простая белая рубашка без галстука. На ногах отполированные ботинки, которые не спасает даже расстояние: я видела в них Коула возле мастерской.

Пластырь над его бровью заменён тонкой полоской телесного цвета.

Он выглядит как мужчина, которого пригласили на собственную казнь и попросили соблюдать дресс-код.

Почему-то мне становится легче дышать.

— Не смей улыбаться, — тихо говорит мать.

Я понимаю, что улыбаюсь.

— Уже поздно.

Дворецкий открывает Коулу дверь.

Через минуту он появляется в зимнем саду с бутылкой вина в одной руке и небольшим бумажным пакетом в другой.

— Миссис Лоран, — говорит он матери. — Спасибо за приглашение.

— Мадам Лоран.

— Значит, уже ошибся. Хорошо, что принёс резервный подарок.

Он протягивает ей вино. Мать читает этикетку, и пауза длится ровно столько, чтобы все поняли: бутылка не соответствует столу.

— Очень мило, — произносит она.

— Матео выбирал. Если плохое, претензии к нему. Если хорошее — я нашёл сам.

Коул поворачивается ко мне и подаёт бумажный пакет.

Внутри картошка из круглосуточного киоска.

Ещё горячая.

— На случай, если ужин окажется декоративным, — объясняет он.

Я закрываю пакет, чтобы не рассмеяться.

— Ты принёс картошку в дом, где у оливкового масла есть страховой полис.

— Я видел порции на фотографиях. Пришёл подготовленным.

Он не целует меня сразу. Только протягивает ладонь между нами, скрытую от матери складками моего платья.

Вопрос.

Я кладу пальцы поверх его и дважды сжимаю.

Коул наклоняется, касается губами моей щеки и задерживается на одно тёплое мгновение дольше светского приветствия.

— Ты всё-таки пришёл, — шепчу я.

— Ты звучишь удивлённо.

— Я видела твой пиджак. Решила, охрана не пропустит.

— Харт сказал, что это итальянский крой.

— Харт выше тебя на пять сантиметров и шире на два комплекса неполноценности.

— Сниму после супа.

— До супа мы не доживём.

— Тогда всё идёт по плану.

— Как трогательно.

Голос Джулиана возникает за спиной Коула.

Он входит без объявления. Конечно. На нём тёмно-серый костюм, идеально сидящий на теле человека, который никогда не одевался самостоятельно. Шов на губе снят. Синяк почти исчез.

Его взгляд сначала останавливается на моей руке в ладони Коула, потом поднимается к пластырю над его бровью.

— У вас совпадают травмы, — говорит он. — Почти семейный портрет.

Пальцы Коула напрягаются.

Я сжимаю их дважды.

Не остановка.

Напоминание, что решение пока у него.

— Джулиан, — говорит мать. — Мы ждали тебя.

— Я приехал вовремя.

Он целует воздух возле её щеки и занимает место, будто карточка на столе является документом о собственности.

Ужин начинается.

Первые семь минут проходят в тишине, которую оплачивают серебром, фарфором и годами взаимной неприязни. Официанты меняют тарелки прежде, чем я успеваю решить, нравилась ли мне еда. Коул изучает приборы.

Я незаметно касаюсь крайней вилки.

Он выбирает другую.

— Эта для рыбы, — шепчу я.

— Рыба уже мертва. Не осудит.

Мать слышит.

— В Валмонте проводят занятия по этикету для спортсменов, — говорит она.

— Проводят, — отвечает Коул. — Я пропустил из-за тренировки.

— Какая преданность делу.

— Мне за него платят будущим, а не хорошими манерами.

Он произносит это спокойно. Без стыда. Не пытается превратить ботинки в дизайнерские и не извиняется за то, что умеет лучше владеть клюшкой, чем рыбной вилкой.

Мать откладывает нож.

— Именно о будущем я хотела поговорить. Представители «Лозанны» внимательно следят за вашей дисциплинарной историей.

— Они следят за моей статистикой.

— Одно не отменяет другого. Laurent Foundation много лет поддерживает молодых спортсменов. Мы могли бы помочь вам с подготовкой, юридическим сопровождением, правильным освещением вашей… биографии.

Она делает паузу перед последним словом, словно биография Коула оставляет пятна на скатерти.

— Сколько? — спрашивает он.

— Простите?

— Цена помощи.

— Не всё имеет цену, мистер Рейес.

Джулиан поднимает бокал, скрывая улыбку.

Коул замечает.

— Тогда назовите условие.

Мать смотрит на меня.

— Спокойствие вокруг нашей семьи. Никаких публичных сцен. Никаких необдуманных заявлений. И разумная дистанция до заседания траста.

— От Норы?

— От ситуации, которая вредит вам обоим.

— Значит, от Норы.

— Я не формулировала это так.

— Поэтому я и уточнил.

Коул берёт воду. Ни усмешки, ни угрозы. Просто оставляет предложение на столе без красивой упаковки.

Цена — я.

Мне неприятно, как сильно это похоже на облегчение.

В моём мире люди годами учатся не называть вещи своими именами. Коул входит в комнату в тесном пиджаке и за минуту портит им весь язык.

— Ты мог бы хотя бы выслушать, — говорит Джулиан.

— Я услышал.

— Нет. Ты услышал возможность почувствовать себя оскорблённым. Это разные вещи.

Коул переводит на него взгляд.

— А ты услышал «нет» на балу и всё равно пришёл на семейный ужин. Не тебе читать лекции о восприятии.

— Нора не сказала нет союзу.

— Я сказала, — вмешиваюсь я.

Джулиан даже не смотрит на меня.

— Ты устроила спектакль.

— В котором фраза «он мой парень» почему-то оказалась понятнее слова «нет». Возможно, проблема не в моей дикции.

Мать кладёт ладонь рядом с моей тарелкой.

Не касается. Ей не нужно.

— Нора, достаточно.

Я выпрямляюсь автоматически.

Тело помнит этот тон раньше разума. «Достаточно» значит, что следующая фраза попадёт в семейную папку с моими ошибками. «Достаточно» значит, что бабушка была бы разочарована. Что сотрудники зависят от моей зрелости. Что мать устала исправлять последствия моего характера.

Коул не перебивает.

Он смотрит на меня, а не на неё.

— Ты хочешь остаться? — спрашивает он.

Вопрос такой простой, что я сначала не понимаю.

— Что?

— Здесь. За столом. Ты хочешь остаться?

Мать медленно поворачивает голову.

— Не втягивайте Нору в демонстрацию своего неповиновения.

— Я задаю ей вопрос.

— Вы ставите её в положение, где любой ответ станет жестом против семьи.

— Нет. Это вы так делаете.

Коул снова смотрит только на меня.

— Хочешь остаться?

Я оглядываю стол.

Мать, которая уже распределила последствия моего ответа.

Джулиан, уверенный, что моё сопротивление — стадия переговоров.

Белые пионы, серебряные приборы, моё имя на карточке. Вся моя жизнь в миниатюре: красиво накрытое место, с которого нельзя встать.

— Нет, — говорю я.

В комнате ничего не рушится.

Мать просто бледнеет на полтона.

Коул встаёт.

Не отодвигает мой стул. Не берёт меня за руку. Ждёт следующего ответа.

— Хочешь уйти?

Сердце ударяет один раз слишком сильно.

— Да.

Я поднимаюсь сама.

— Если ты сейчас уйдёшь, — говорит мать, — совет узнает, что ты отказалась от серьёзного разговора ради очередной публичной сцены.

Вот и последствия.

Раньше я бы осталась, чтобы придумать формулировку, в которой уход выглядит стратегией. Коул ничего не предлагает. Не спасает. Просто стоит рядом и оставляет дверь открытой.

— Тогда передай совету точную цитату, — отвечаю я. — Я отказалась от ужина, на котором моё будущее обсуждали со всеми, кроме меня.

Я беру пакет с картошкой.

Коул — бутылку вина, которую мать не открыла.

— Подарки не забирают, — произносит она.

— Это не подарок, — говорит он. — Это плохое вино.

Мы выходим из зимнего сада.

Только в холле я понимаю, что дрожу.

Не от страха.

От непривычного отсутствия клетки.

Коул надевает пальто и смотрит на меня.

— Нормально?

— Нет.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

— Ты не обязана говорить «нормально», когда всё плохо.

Я открываю рот и снова закрываю.

— Ты ужасно действуешь на мои защитные механизмы.

— Они первые начали.

Снаружи вспыхивает свет.

За коваными воротами стоят фотографы. Четверо, может быть пятеро. Один уже снимает парадный вход длинным объективом.

Разумеется.

Мать не устраивает частных ужинов при полностью освещённой подъездной аллее. Джулиан не приезжает туда, где никто не увидит его машину. Камеры должны были снять, как мы мирно выходим вчетвером.

Теперь они получают меня с бумажным пакетом картошки и Коула в пиджаке, который пытается задушить его плечи.

— Можем уйти через гараж, — говорит он.

Я смотрю на ворота.

Если мы спрячемся, мать назовёт уход истерикой. Джулиан — ссорой. У них снова появится место для собственной версии.

— Нет. Через главный вход.

— Уверена?

— Абсолютно.

Мы спускаемся по ступеням.

Фотографы начинают кричать вопросы.

— Нора! Ужин закончился раньше?

— Коул, вас выгнали?

— Джулиан остаётся в доме?

— Это разрыв?

Коул протягивает ладонь.

Я беру её.

На половине аллеи он наклоняется ко мне.

— Поцелуй? — спрашивает тихо.

— Для камер.

— Это цель. Я спросил согласие.

Вспышки режут темноту. За нами распахивается входная дверь. Я не оборачиваюсь, но чувствую взгляд матери между лопаток.

Смотрю на рот Коула.

— Да.

Он касается моей талии поверх пальто.

Ждёт.

Два сжатия.

Продолжай.

Его губы накрывают мои.

Первое мгновение принадлежит спектаклю. Коул поворачивает нас к свету, я кладу ладонь ему на грудь, фотографы получают ясный кадр пары, покидающей ужин вместе.

Второе мгновение принадлежит памяти.

Я уже знаю давление его рта. Знаю, что он не возьмёт больше, чем я отдам. Знаю, как меняется его дыхание, когда я приоткрываю губы.

Третье не принадлежит никому, кроме нас.

Коул начинает отстраняться.

Правильная длительность закончилась.

Я сжимаю его руку дважды.

Он замирает на долю секунды.

Потом целует снова.

Глубже.

Его большой палец скользит вдоль моего ребра, не поднимаясь выше. Моя ладонь сминает белую рубашку. Мир состоит из холода на щеках, жара под кожей и рваного света за закрытыми веками.