Разрушь мою репутацию

Я кладу руку ей на бок.

— Ближе?

Ещё два касания.

Наши бёдра соприкасаются.

В студии кто-то роняет зажим. Я не оборачиваюсь.

— Коул, наклонись, — говорит Марш. — Почти поцелуй. Остановись в сантиметре.

Я жду.

Нора не подаёт сигнал.

— Нора? — спрашиваю я.

Она смотрит на мой рот.

Один удар сердца.

Второй.

Пальцы касаются моей ладони дважды.

Я наклоняюсь.

Её дыхание касается моих губ. Рука на талии чувствует, как она медленно вдыхает. Я мог бы пройти последний сантиметр до того, как кто-то успеет заметить. Вчера она уже сказала мне «да». Моё тело помнит лучше разума.

Но это «да» было на другое.

Я останавливаюсь.

Вспышки сливаются в белый свет.

Нора первой отводит взгляд. Не отступает — только смотрит на мою руку у стены.

— У тебя дрожат пальцы, — шепчет она.

— Это контролируемая мужественность.

Она смеётся прямо у моего рта.

Марш быстро снимает ещё десять кадров.

Когда серия заканчивается, я отхожу сразу. Нора поправляет платье и идёт к монитору.

На лучшей фотографии мы почти целуемся. Она прижата спиной к красному, я закрываю её телом, и со стороны это выглядит как власть. Но если присмотреться, видно открытый проход слева. Видно её пальцы поверх моей руки. Видно, что она держит меня ближе сама.

— Вот обложка, — говорит Марш.

Нора долго смотрит на кадр.

Потом переводит взгляд на меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ты раскладываешь меня по слайдам.

— Обновляю данные.

— И какой вывод?

Она подходит ближе, чтобы никто не слышал.

— Контроль бывает дисциплиной, а не только угрозой.

Я не знаю, что ответить.

Потому что всю жизнь называл защитой то, что чаще было страхом потерять. Потому что дисциплина для меня — остановить кулак в десяти сантиметрах от лица Восса, а не держать ладонь раскрытой и ждать чужого решения.

— Не делай из меня хорошего человека, Лоран, — говорю я. — Испортится репутация.

— Не волнуйся. Материала против достаточно.

Она уходит переодеваться.

Телефон в кармане вибрирует.

На экране нет неизвестного номера. Джулиан больше не видит смысла прятаться.

Сообщение короткое.

«Суббота. 23:40. Северный тоннель. Чёрный перевал. Это не просьба».

Ниже — координаты старта.

Я поднимаю глаза.

За стеклянной перегородкой Нора смеётся над чем-то, что говорит визажистка. Красное платье сменилось её кремовым пальто. Она снова собрана, но теперь замечает мой взгляд и, не переставая слушать, касается двумя пальцами собственной ладони.

Продолжай?

Я должен показать один.

Остановись.

Вместо этого поднимаю большой палец.

Улыбаюсь.

И убираю телефон экраном вниз.

Глава 5. Идеальная катастрофа

Нора

Есть одна вещь хуже, чем проходить тест на совместимость с мужчиной, которого почти не знаешь.

Проходить его в прямом эфире перед двадцатью тысячами студентов, выпускников и людей, которым нечем заняться в субботу.

— Расслабься, — говорит Коул рядом со мной.

— Не используй слова, значения которых не понимаешь.

— Я понимаю. Это то, что делают люди, когда не пишут на карточке три возможных ответа на вопрос «любимый цвет».

Я переворачиваю карточку текстом вниз.

— У тебя нет любимого цвета.

— Есть.

— Чёрный не считается. Это отсутствие света и эмоциональной зрелости.

— Винно-красный.

Он смотрит на меня слишком невинно.

Я отказываюсь реагировать.

Студия «Валмонт без фильтра» устроена в старой университетской радиорубке. За нами неоновая эмблема ворона, перед нами три камеры, сбоку небольшая аудитория. В первом ряду сидят Зои, Майло и младший брат Коула.

Матео Рейес похож на него так, будто природа сделала более мягкую версию и добавила очки. Те же тёмные волосы, те же тяжёлые брови, но улыбка появляется быстрее. Мы познакомились десять минут назад.

— Ты не похожа на его тип, — сказал он вместо приветствия.

— У него есть тип?

— Плохие решения.

Он выдержал паузу, посмотрел на брата и добавил:

— Хотя нет. Всё совпадает.

Я решила, что Матео мне нравится.

Ведущая Эмма Рош занимает кресло напротив нас. Она учится на журналистике, носит блестящий синий костюм и улыбается так, как улыбаются люди, уже получившие список вопросов, которые мы просили не задавать.

На экране за камерой идёт обратный отсчёт.

Десять.

— Последний шанс сбежать, — шепчет Коул.

— Я не бегаю.

— Знаю. Ты организуешь стратегическое отступление в туфлях.

Пять.

Он протягивает руку между нашими креслами.

— Можно?

Я кладу ладонь поверх его.

— Да.

Два сжатия.

Красная лампочка загорается.

— Добрый вечер, Валмонт! — говорит Эмма в камеру. — Сегодня у нас пара, о которой двое суток спорит весь кантон. Наследница гостиничной империи, автор лучших кризисных стратегий курса — Нора Лоран. И капитан «Воронов», человек, который считает штрафной бокс переговорной комнатой, — Коул Рейес.

Аудитория аплодирует.

— Это клевета, — говорит Коул. — В переговорной есть кофе.

Эмма смеётся.

— Вы утверждаете, что встречались тайно до Бала основателей. Сегодня мы выясним, насколько хорошо вы знаете друг друга. Правила просты: я задаю вопрос, вы пишете ответ на доске и показываете одновременно. Совпадение — бал. Несовпадение — объяснение, которое интернет будет разбирать до понедельника.

— Я выбираю совпадение, — говорит Коул.

— Мы договорились отвечать честно, — напоминаю я.

— Поэтому и выбираю совпадение.

Это наша первая стратегия: спорить до того, как нас попросят.

Вторая — намеренно не совпадать в мелочах. Идеальная совместимость выглядит репетицией. Настоящие пары спорят о датах, местах и том, кто первым написал после свидания.

Мы репетировали ровно двадцать минут.

Половину времени Коул рисовал на доске ворона с бицепсами.

— Первый вопрос, — объявляет Эмма. — Где прошло ваше первое свидание?

Я пишу: «Ботанический сад».

Коул рисует ключ и добавляет: «Мастерская».

— Показывайте!

Мы разворачиваем доски.

Аудитория смеётся.

— Прекрасное начало, — говорит Эмма. — Кто-то из вас встречался с другой парой?

— Мой мотоцикл сломался возле сада, — отвечает Коул, не моргнув. — Я отвёз его в мастерскую.

— А меня оставил среди кактусов, — добавляю я.

— Ты сказала, что способна дойти сама.

— От оранжереи до автомастерской четыре километра.

— Влюблённый парень уважает твою способность пользоваться ногами.

Я поворачиваюсь к нему.

Он повторяет мои вчерашние слова с идеально серьёзным лицом.

— Поэтому, — говорю я, — на втором свидании я проверила его способность пользоваться общественным транспортом.

Майло хлопает громче всех.

На экране комментариев справа строки бегут так быстро, что я успеваю заметить только сердечки и фразу «они либо женятся, либо сожгут кампус».

— Несовпадение, но история убедительная, — говорит Эмма. — Второй вопрос. Кто сделал первый шаг?

Мы оба пишем.

Я показываю: «Я».

Коул показывает: «Нора».

— Первый бал! — объявляет ведущая.

— Она любит командовать, — объясняет Коул.

— Он любит, когда я командую.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю рассчитать последствия.

В аудитории становится громко.

Коул медленно поворачивает ко мне голову.

— Это сейчас было для камер? — спрашивает он тихо.

— Разумеется.

— Тогда очень профессионально.

Его большой палец проводит по моим пальцам. Один раз, вопросительно.

Я отвечаю двумя сжатиями.

Продолжай.

Эмма поднимает следующую карточку.

— Какой кофе пьёт ваш партнёр?

— Это дискриминация людей с нормальным давлением, — говорит Коул.

Мы пишем.

На моей доске: «Чёрный. Слишком крепкий. Забывает выпить».

На его: «Овсяное молоко, двойной эспрессо, без сиропа. Спорит с крышками».

Зал смеётся, но Эмма смотрит внимательнее.

— Вы действительно знаете.

— Мы часто стоим в одной очереди, — отвечаю я.

— Безопасно далеко от книг, — добавляет Коул.

Он не должен был запомнить мой заказ до начала отношений.

Я не должна знать, что он забывает пить кофе, если тренировка начинается раньше восьми.

Мы не обсуждали это на репетиции.

Красная лампочка камеры становится ярче.

— Следующий вопрос, — говорит Эмма. — Что ваш партнёр делает, когда ему страшно?

Коул перестаёт улыбаться.

Вопроса не было в согласованном списке.

Я могла бы попросить остановить эфир. Могла бы ответить шуткой. Но рядом с моей ладонью его пальцы остаются неподвижными, и почему-то мне хочется узнать, что он напишет.

Маркер скользит по доске.

Я пишу одно слово.

«Дерётся».

Коул пишет: «Шутит».

Мы показываем одновременно.

Зал затихает.

— Объясните, — просит Эмма.

— Она становится смешнее, когда боится, — говорит Коул. — Почти невыносимо смешной.

Я смотрю на его профиль.

— А он превращает любой страх в противника, которого можно ударить, — отвечаю я. — Даже если противник — он сам.

Коул встречает мой взгляд.

На секунду студия исчезает. Нет красной лампочки, ведущей и двадцати тысяч зрителей. Есть только мужчина, которого я раскладывала по слайдам, и неприятное ощущение, что он читает меня без презентации.

Его пальцы сжимают мои один раз.

Остановись.

Я отворачиваюсь к Эмме.

— Следующий вопрос.

Она кивает, не споря.

Сигнал срабатывает.

Даже в прямом эфире.

— Хорошо. Что из вещей партнёра вы бы выбросили первым?

Я пишу: «Толстовку».

Коул пишет: «Ноутбук».

— Она следит за мной четыре дня, — говорит он, глядя на мою доску.

— За толстовкой. Это санитарный контроль.

— Я её стирал.

— Ты утверждаешь это второй раз. Появились свидетели?

Матео поднимает руку.

— Я свидетельствую против.

— Предатель, — говорит Коул.

— Я вырос над мастерской. У меня обоняние выжившего.

Напряжение лопается. Аудитория смеётся.

Эмма продолжает.

Любимая еда — несовпадение. Я пишу «ризотто с шафраном», Коул — «картошка из круглосуточного киоска», а потом заявляет, что мой ответ доказывает отсутствие характера.

Любимый фильм — два разных названия, но один и тот же финал, потому что мы оба выбираем истории, где герои отказываются от красивой лжи.

Кто из нас первым извиняется — оба пишем «никто».

Кто переживёт ночь в горном домике — оба указываем на себя.

— Почему? — спрашивает Эмма.

— Я составлю план, — говорю я.

— Я выбью дверь, — говорит Коул.

И одновременно мы добавляем:

— Поэтому потеряем залог.

Секунда тишины.

Потом студия взрывается смехом.

Я тоже смеюсь.

Не тем коротким звуком, который можно объяснить вежливостью. По-настоящему. Голова откидывается, в глазах появляются слёзы, и я не могу остановиться, потому что Коул смотрит на меня с видом человека, только что открывшего новую опасную игрушку.

— Вот это, — говорит он в микрофон, — мой любимый её звук.

Смех обрывается.

В груди становится тесно.

Эмма улыбается, почувствовав кровь.

— Тогда последний вопрос. Поцелуй на балу был вашим первым?

Мы должны ответить «нет».

Тайные отношения требуют тайной истории. На репетиции мы договорились о служебном лифте в библиотеке, дате три недели назад и поцелуе, который закончился из-за пожарной сигнализации. Зои сказала, что лишняя деталь делает ложь убедительной.

Я поднимаю доску.

«Нет».

Коул тоже.

— А какой был лучшим? — спрашивает Эмма.

Этого вопроса не было.

Наша выдуманная история не включает рейтинги.

Я смотрю на Коула.

Он не берёт маркер. Просто поворачивается ко мне.

— Тот, который она не сможет назвать частью стратегии, — говорит он.

Аудитория издаёт единый звук.

У меня пересыхает во рту.

— Такого не будет, — отвечаю я.

— Значит, первое место пока свободно.

— Ты уверен, что доживёшь до церемонии награждения?

— Нет. Но конкуренция мотивирует.

Эмма смотрит в камеру.

— На этой угрозе любви мы заканчиваем. Нора Лоран и Коул Рейес — идеальная катастрофа Валмонта!

Красная лампочка гаснет.

Аплодисменты продолжаются.

Я вынимаю руку из ладони Коула, потому что теперь прикосновение не нужно для кадра.

Кожа сразу чувствует холод.

— Мы набрали пять баллов из двенадцати, — говорю я.

— Проходной?

— Академически — нет. Коммерчески — боюсь, что да.

Майло подходит к нам с телефоном.

— У меня две новости. Первая: клип с «любимым звуком» уже набрал сто двадцать тысяч просмотров.

— Эфир закончился сорок секунд назад, — говорю я.

— Любовь не знает ограничений скорости. Вторая: команда открыла тотализатор.

На экране групповой чат «ВОРОНЫ: НЕ ДЛЯ ТРЕНЕРА». Вверху закреплено сообщение:

«Первое настоящее нарушение договора Рейес—Лоран».

Варианты: свидание без камер, поцелуй без камер, ночёвка, ревность, убийство друг друга.

У последнего самые низкие коэффициенты.

— Откуда они знают о договоре? — спрашиваю я.

Майло выглядит оскорблённым.

— Мы не знаем. Это художественное предположение.

— Ты назвал его договором.

— Метафора.

Зои подходит с другой стороны.

— Не ругай его. Я уже поставила на ревность и продала команде ложную информацию о совместном завтраке.

— Ты поставила деньги на мои отношения?

— На твоё отрицание очевидного. Это стабильный рынок.

— Мы не ревнуем, — говорит Коул.

— Конечно, — отвечает Зои. — Поэтому ты последние десять минут смотришь на оператора, который поправил Норе микрофон.

Коул переводит взгляд на высокого парня у камеры.

— Он три раза коснулся её спины.

— По работе, — говорю я.

— Плохо работает.

Майло быстро меняет коэффициенты.

— Харт, — предупреждает Коул.

— Я отвечаю за прозрачность рынка.

Матео заглядывает ему через плечо.

— Ставлю двадцать на поцелуй без камер.

— Ты должен быть на моей стороне, — говорит Коул.

— Я на стороне выплаты за риск.

Я пытаюсь выглядеть возмущённой.

Не получается, потому что снова смеюсь.

Коул поворачивается ко мне.

Его улыбка исчезает не сразу. Сначала остаётся в уголках рта, потом в глазах. Он смотрит, словно мой смех принадлежит ему немного больше, чем минуту назад.

Вокруг люди сматывают кабели. Камеры выключены. Никакой причины держать сцену нет.

Он делает шаг ближе.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ты обновляешь данные?

— Запоминаю конкурентное преимущество.

— Моё унижение?

— Твой настоящий смех.

Слова становятся слишком тихими для публичной игры.

Я должна отойти.

Вместо этого остаюсь.

Коул поднимает руку. Не касается. Ждёт вопроса, ответа или двух сжатий, которых не может получить, потому что наши ладони не соединены.

Его пальцы зависают в сантиметре от моей щеки.

— Рейес! — кричит Майло. — Поцелуй без камер закрываем или повышаем ставку?

Я отступаю так быстро, что задеваю кресло.

Коул медленно опускает руку.

— Повышай на убийство, — говорит он, не отводя от меня взгляда.

Телефон в сумке вибрирует.

Сообщение от матери.

«Воскресенье, двадцать ноль-ноль. Семейный ужин. Приведи Рейеса, если намерена продолжать этот спектакль».

Ни вопроса. Ни приветствия. Ультиматум, упакованный в сервировку.

Я показываю экран Коулу.

— Завтра тебя хотят съесть.

Он читает и усмехается.

— Будут кормить перед этим?

— Семью Воссов тоже пригласили.

Усмешка исчезает.

— Тем более приду.

— Мы можем отказаться.

— Можем. Ты хочешь?

Вопрос снова возвращает решение мне.

Я смотрю на сообщение матери, потом на мужчину, который не поцеловал меня без сигнала, хотя на секунду мы оба этого хотели.

— Нет, — отвечаю я. — Я хочу, чтобы они увидели худшее решение моей жизни за своим столом.

— Надену толстовку.

— Тогда тебя убью я до десерта.

Он снова заставляет меня смеяться.

И это раздражает сильнее угрозы матери.

Потому что Джулиан умеет сделать мне страшно.

Хелена — виновато.

А Коул Рейес с каждым разом всё легче делает меня счастливой.

Глава 6. Первый заезд

Коул

В двадцать три двенадцать я еду на Чёрный перевал и убеждаю себя, что молчание не считается ложью.

Нора не спрашивала, куда я отправлюсь после эфира.

Я не сказал, что проведу вечер в мастерской. Просто упомянул, что должен помочь Матео с двигателем.

Я действительно помог.

Потом надел защитный костюм, взял шлем и вывел из заднего бокса чёрный мотоцикл, который обещал больше не использовать.

Технически каждое предложение правдиво.

Технически я уже превращаю пункт семь в шутку.

Матео стоит в воротах мастерской, скрестив руки.

Над ним тускло горит старая вывеска REYES MOTORS. Отец повесил её за год до смерти. Буква R не загорается после дождя, поэтому ночью остаётся только EYES — глаза. Сегодня они смотрят на меня с таким же осуждением, как брат.

— Заглуши двигатель, — говорит Матео.

Я снимаю перчатку.

— Поздно.

— Для чего? Для того, чтобы Восс снова передвинул финиш?

— Три заезда. После них всё.

— Он говорил то же самое четыре заезда назад.

— Тогда проценты…

— Не называй это процентами. — Матео отталкивается от ворот. — Это поводок. Ты побеждаешь — он добавляет плату. Проигрываешь — добавляет плату. Дышишь не в ту сторону — добавляет плату.

— Сегодня первый из трёх.

— А завтра будет первый из новых трёх.

Я натягиваю перчатку.

— Иди домой.

— Это моя мастерская тоже.

— Поэтому закрой её.

— Ты опять решаешь за меня.

— Я решаю, кто находится рядом, когда сюда приезжают люди Восса.

Матео смеётся без веселья.

— Отлично. Ради моей безопасности ты отправишься на трассу, где люди ставят деньги на твою смерть. Безупречная логика старшего брата.

Я опускаю визор.

— Не начинай.

— Нет, Коул. Ты не платишь за меня. Уже давно. Ты платишь собой, потому что не знаешь, кто ты, если никого не спасаешь.

Слова попадают под рёбра.

Слишком близко к тому, что написала Нора на доске.

«Дерётся».

Я завожу двигатель громче, чем нужно.

— Запри ворота, — повторяю я.

Матео не отходит.

— Она знает?

Я не отвечаю.

Его лицо меняется.

— Конечно, нет. У вас фиктивные отношения, зато твоя привычка лгать настоящая.

— Не втягивай Нору.

— Ты уже втянул. В ту секунду, когда Восс увидел вас вместе.

Телефон на руле показывает 23:12.

До Северного тоннеля двадцать семь минут, если дорога сухая. Она не сухая.

— Закрой мастерскую, — говорю я в третий раз.

Матео отступает.

Не потому, что согласен. Потому что знает: если задержит меня, люди Джулиана приедут сюда.

— Когда вернёшься, — говорит он, — не называй это защитой.

Я выезжаю в ночь.

Валмонт остаётся внизу россыпью золотых огней. Дорога поднимается через сосновый лес, воздух становится холоднее, дождь — тоньше. На поворотах фары выхватывают каменные стены и белые столбики у края. За ними нет ничего, кроме чёрного склона.

Чёрный перевал не отмечен на туристических картах под этим именем. Днём это обычная старая дорога, закрытая после строительства нового тоннеля. Ночью по субботам здесь работают генераторы, ставки и люди, которым мало смотреть, как кто-то рискует жизнью в интернете.

У Северного тоннеля стоят чёрные фургоны Voss Live. Антенны подняты над крышами. Дроны мигают красными огнями. Внутри старой станции канатной дороги за стеклом сидят гости с шампанским — наследники, букмекеры, политики без должностей на сегодняшнюю ночь.

Никаких масок.

Никто не боится быть узнанным, потому что Джулиан продаёт не только трансляцию. Он продаёт уверенность, что запись никогда не окажется не в тех руках.

Я останавливаюсь у технической зоны.

Мужчина в серой куртке сканирует метку на моём мотоцикле.

— Рейес вернулся, — говорит он в гарнитуру.

На большом экране вспыхивает моё имя.

RAVEN.

Ниже растут цифры ставок.

После вирусного поцелуя коэффициенты выше обычного.

Разумеется.

Даже здесь Нора превращена в часть моей цены.

— Трогательно, — говорит Джулиан за спиной.

Я снимаю шлем.

Шов на его губе уже почти не заметен под светом экранов. На нём длинное чёрное пальто, как будто он пришёл не смотреть гонку, а купить гору.

— Первый из трёх, — говорю я.

— Сегодня квалификация.

— Мы договаривались о заезде.

— До того, как ты решил играть в парня моей невесты.

— Она не твоя невеста.

— Именно поэтому цена изменилась.

Я делаю шаг к нему.

Охрана рядом напрягается. Джулиан остаётся на месте.

— Сегодня я выхожу на трассу, — говорю я. — После останется два.

— После останется три.

Матео был прав.

Я знал, что он прав.

Просто услышать это вслух хуже.

— Ты не собираешься закрывать долг.

— Собираюсь. Когда ты вернёшь то, что взял.

— Я ничего у тебя не брал.

— Деньги. Время. Теперь женщину, которая должна была объединить две компании.

— Нора не строка в твоём балансе.

— Тогда почему ты оценил её в удар?

Во мне поднимается знакомая тёмная волна.

Его лицо снова оказывается ровно там, куда удобно бить.